Ты - как искусство

      Бальный зал поместья Ланвин сиял, точно шкатулка с ожившими драгоценностями. Тысячи свечей в хрустальных люстрах дрожали, отбрасывая на лица гостей трепетные золотые тени, а воздух был до того густым от ароматов лилий, мускуса и разгорячённых тел, что казался почти осязаемым. Этерна стояла у стены, втиснутая в тугой корсет парадного платья цвета слоновой кости, и ненавидела каждую секунду этого праздника.              Сегодня ей исполнилось девятнадцать, и, по замыслу отца, этот бал должен был стать её триумфом, но сама девушка чувствовала себя не именинницей, а скорее лотом на аукционе.              Завтра, сразу после оглашения помолвки, её жизнь перестанет принадлежать ей. Лорд Ланвин уже не скрывал своего фаворита: принца Рочестера из Зальсбурга. Низкорослый паренек с кучей веснушек по всему лицу и шее, рыбьими пустыми глазами и бескровными тонкими губами весь вечер бросал на неё хищные взгляды, полные собственнического самодовольства. Этерну мутило от одной мысли, что эти руки с кривыми и толстыми пальцами уже совсем скоро будут касаться её тела.              Она сбежала от гомона под мрачную тень колоннады и прижалась пылающим лбом к холодному мрамору. Сердце колотилось где-то у горла, а в висках стучало: «Бежать, бежать отсюда, пока не поздно».              Но бежать было некуда.              Именно тогда, в этом убежище отчаявшейся девы, она впервые увидела его.              Он ворвался в зал, подобно порыву тёплого, пряного ветра. В каждом его движении сквозила небрежная грация человека, для которого жизнь — лишь череда забавных приключений. Он смеялся, запрокинув голову, и его смех — низкий, гортанный, заразительный — перекрывал оркестр. Всего через пару мгновений возле него уже вились три дамы, и он, казалось, искренне наслаждался вниманием каждой, не отдавая предпочтения ни одной. То одной шепнёт на ухо двусмысленный комплимент, заставляя залиться краской, то другой поднесёт бокал с шампанским к губам и задержит взгляд чуть дольше дозволенного этикетом. При этом в его раскосых, тёмных, как агат, глазах не было и тени серьёзных намерений — лишь весёлые бесенята да тёплое, ленивое обожание всего мира.              Этерна не могла отвести взгляд.              В нём всё было иным: смуглая кожа, отливающая бронзой в свете люстр, чёрные как смоль волосы, аккуратно уложенные по обе стороны от красивого лица, а главное — та раскованность, которая была немыслима для европейских аристократов. Он играл с бокалом дорогого кларета, как с игрушкой, осушая его залпом, и тут же брал с подноса лакея новый, совершенно не заботясь о том, что скажут старые лорды. Жизнь для него была вином, которое надо пить до дна, пока оно искрится.              Их взгляды встретились внезапно.              В тот момент Юнхо как раз вальсировал с пышногрудой баронессой, сжимая её талию чуть крепче, чем позволяли приличия, и что-то шептал, отчего та игриво хихикала почти в такт музыке.              Обводя залу своим ленивым, довольным взором, он вдруг наткнулся на Этерну, замершую в тени колоннады, и словно споткнулся на ровном месте. Улыбка погасла на долю секунды, уступая место совершенно иному выражению — острому, изучающему, почти голодному интересу. Он больше не видел ни баронессы, ни свечей, ни танцующих пар.              Он видел только её.              Этерна перестала дышать. Под его взглядом, тяжёлым и жарким, её кожа вспыхнула огнём, а в животе завязался тугой, незнакомый узел страха.              Он, не говоря ни слова своей ошеломлённой партнёрше, рассеянно поклонился ей и двинулся прямо к колоннаде. Его походка была мягкой, кошачьей, и Этерна вдруг почувствовала себя мышью, загнанной в угол хищником.              — Скучаете? — спросил он, останавливаясь в шаге от неё, и в его голосе прозвучал лёгкий, певучий акцент, делавший знакомые слова экзотическим шёлком.              — Задыхаюсь, — честно ответила она, всё ещё прижимаясь спиной к холодному мрамору.              — Как это по-европейски — превращать праздник в пытку, — хмыкнул юноша, и в его глазах снова заплясали бесенята. — Позволите пригласить вас на танец? Говорят, когда кровь разгоняется, оковы с души падают сами собой.              Она должна была отказать. Этикет предписывал ей ждать, пока отец представит их официально, а затем сделать вид, что ей вовсе не интересен этот чужестранец. Но в груди Этерны что-то сломалось — пружина приличий, сжимавшаяся девятнадцать лет, лопнула в один миг.              Она молча протянула ему руку.              Юноша взял её ладонь с такой бережной уверенностью, словно держал нечто невероятно хрупкое и одновременно ценное. А затем, вместо того чтобы повести её на паркет, он склонился ниже, чем требовал поклон. Его дыхание обожгло тонкую кожу запястья даже сквозь кружево перчатки. Губы прижались к бьющейся жилке, задержались на секунду дольше, чем положено, и Этерна ощутила не только горячую влажность поцелуя, но и лёгкую, почти невесомую щекотку.              Он поднял голову и улыбнулся. Эта улыбка была совершенно лишена светской формальности. В ней читалось обещание тайны, шалость заговорщика и что-то ещё — что-то тёмное и сладкое.              — Я не спросил вашего имени, — промурлыкал он, всё ещё удерживая её руку в своей.              — Мисс Ланвин. Этерна Ланвин, — прошептала она, чувствуя, как предательский румянец ползёт от ключиц к щекам.              — Этерна… — повторил он, смакуя слово, словно глоток дорогого вина. — Это имя звучит как обещание вечности. А я — всего лишь скромный друг принца Бэкхи из королевства Лун Мэн, Чон Юнхо. Но скромность, как вы уже могли заметить, не входит в список моих достоинств.              Он рассмеялся — легко, беззаботно, — и повёл её на середину зала. Этерна чувствовала на себе десятки изумлённых взглядов: отец метал молнии глазами, принц Рочестер побагровел от злости, а местные сплетницы уже вытягивали шеи, словно гончие псы на падшую дичь. Но ей было всё равно. Впервые за вечер она не задыхалась. Впервые она чувствовала себя не витринной куклой, а живой, трепещущей девушкой.              Оркестр заиграл вальс. Юнхо обхватил её талию, и его ладонь легла на поясницу с той же небрежной собственнической лаской, с какой он до этого держал бокал с вином. Они закружились, и мир вокруг превратился в размытое пятно из огней и шёлка.              — Вы так напряжены, — прошептал он ей на ухо, чуть склоняя голову, и его горячее дыхание защекотало завитки волос у виска. — Расслабьтесь. В конце концов, что вам терять? Репутацию? Она так скучна…              — Завтра мой отец выберет мне мужа, — выдохнула она, сама не понимая, зачем говорит это совершенно незнакомому человеку. — И это будет…              — А кого вы хотите? — его голос стал ниже, интимнее, и рука на её талии чуть сжалась, притягивая Этерну ближе, чем позволял ритм танца.              Она промолчала, потому что ответ пугал её саму. Вместо слов она подняла на него глаза и увидела, что он смотрит на неё так, словно уже знает ответ.              Вальс закончился, и последние ноты растаяли под сводами залы, словно сахар в горячем чае. Пары раскланивались, веера порхали, точно крылья экзотических бабочек, а гул голосов вновь набирал силу — но Юнхо не отпускал её руки. Его пальцы, горячие и сухие, обхватывали её запястье с той же небрежной уверенностью, с какой он держал бокал вина: словно этот человек и эта минута принадлежали ему безраздельно.              — Идёмте, — шепнул он, и в этом слове не было вопроса. Только приглашение в иной мир, где не действуют скучные законы.              Этерна оглянулась. Отец стоял в другом конце залы, окружённый седовласыми лордами, и что-то оживлённо обсуждал, тыча пальцем в сторону принца Рочестера. Лысоватый, бескровный принц как раз повернулся к ней, и их взгляды встретились. Этерна увидела в его глазах удивление, сменившееся ледяным негодованием, когда он заметил, что её ладонь всё ещё лежит в руке этого высокого чужестранца. Более того — Юнхо поднёс эту ладонь к губам во второй раз, и это выглядело уже не как дань этикету, а как откровенный вызов.              Рядом зашелестели сплетни. Пожилая герцогиня Мальборо, похожая на усохшую цаплю в перьях и бриллиантах, приставила лорнет к глазам и громко прошептала соседке: «Мисс Ланвин, кажется, забыла, что она невеста, а не искательница восточных диковин». Дамы захихикали, смущенно прикрываясь веерами, а лорд Ланвин, наконец заметивший дочь, снова побагровел так, что его бакенбарды, казалось, встали дыбом.              Он сделал шаг в её сторону. Этерна замерла, чувствуя, как знакомый холодный ужас сковывает внутренности, но Юнхо не дал ему укорениться. Он мягко потянул её за руку, увлекая вбок, в тень портьеры, заслонявшей выход на террасу.              — Не оборачивайтесь, — прошептал Чон. — Чем быстрее мы исчезнем, тем меньше у них будет пороха для сплетен. А если и будет — какая разница? Завтра вы всё равно станете взрослой. Имеете право на последний глоток свободы.              Последний глоток. От этих слов внутри что-то оборвалось и одновременно воспарило. Она скользнула за ним за портьеру, чувствуя, как тяжёлый бархат смыкается за спиной, отрезая их от залы. Сердце колотилось как бешеное, но это был не страх. Это было пьянящее, запретное чувство побега.              Они вышли на террасу. Ночной воздух, прохладный и душистый, омыл разгорячённое лицо. Мраморные ступени вели вниз, в главный сад поместья, и луна серебрила их, превращая в лестницу из ожившего серебра.              Сад встретил их шёпотом листвы и звуками, которых благородной девице слышать не полагалось.              Аллеи старого парка тонули в густой, почти осязаемой темноте, пронизанной лунными полосами и огоньками редких масляных фонарей. Ветви вековых дубов сплетались над головой в ажурный свод, сквозь который проглядывали звёзды, похожие на рассыпанную алмазную пыль. Воздух был пропитан одуряющим ароматом ночных фиалок, табака и жасмина — и ещё чем-то, влажным, земляным, идущим от близкой реки.              Они шли медленно, рука об руку, и каждые несколько шагов дорожка открывала им новую сцену, достойную кисти вольного художника.              Вот в тени плакучей ивы, на резной скамье, полулежала пара: кавалер в расстёгнутом фраке склонился над дамой, чьё платье цвета морской волны сползло с плеча, обнажая молочную белизну кожи. Их губы сливались в долгом, влажном поцелуе, и слышалось тихое, прерывистое дыхание — то ли стон, то ли смех. Пальцы кавалера запутались в рыжих локонах дамы, а её рука сжимала его плечо с такой силой, что побелели костяшки. Юнхо чуть сжал ладонь Этерны и, наклонившись к её уху, прошептал:              — Кажется, эти двое обсуждают нечто куда более увлекательное, чем завтрашние выборы жениха.              Этерна прыснула, но тут же прикусила губу, осознав всю глубину неприличия этой сцены.              Дальше, в беседке, увитой плющом, сидели три дамы — те самые, что хихикали в зале над чопорной герцогиней. Теперь они сбросили маски светской благопристойности. Одна, развалившись на скамье, курила тонкую сигару, выпуская в ночной воздух кольца ароматного дыма, отдающего ванилью и сандалом. Две другие, прижавшись друг к другу головами, что-то горячо обсуждали, то и дело взрываясь пьяным, вульгарным смехом. Их декольте были откровенно низки, щёки пылали румянцем, явно вызванным не только духотой, а с губ слетали слова, от которых Этерна, даже не расслышав толком, покраснела до корней волос.              — Клянусь, он пришёл без подштанников, и когда я случайно уронила веер… — донеслось до них, прежде чем ветер унёс конец фразы.              Юнхо усмехнулся, сверкнув в темноте зубами. Его тёмные глаза лучились неподдельным весельем. Он выглядел так, словно всю жизнь провёл в таких садах, среди таких людей, дыша этим воздухом свободы.              — Вам неловко? — спросил он, легонько поглаживая её ладонь большим пальцем.              — Мне… — Этерна запнулась. — Мне любопытно. И стыдно, что любопытно. И ещё более стыдно, что стыдно.              Он рассмеялся — негромко, и от этого смеха у неё по спине побежали мурашки.              — Вы очаровательны, мисс Ланвин. Пойдёмте дальше. Там, у реки, тише. И вино вкуснее.              Они спустились по пологому склону, где трава уже холодила щиколотки влагой. Шум бала стих в отдалении, уступив место тихому плеску воды. У самого берега, под старой плакучей ивой, чьи ветви касались воды, словно пальцы, перебирающие струны, стояла простая деревянная скамья. Лунная дорожка дрожала на чёрной глади реки, и от этого света всё вокруг казалось нереальным, сновидческим.              Юнхо сбросил фрак и небрежно бросил его на скамью, оставшись в белой рубашке, которая тут же обрисовала его широкие плечи и сильную шею. Он достал откуда-то — Этерна готова была поклясться, что из воздуха — пузатую бутылку кларета и два фужера, чудом не разбившихся в его карманах.              — Прошу, — он протянул ей наполненный до краёв бокал. — Рубиновый эликсир забвения.              — Незамужней девушке пить нельзя. Тем более в присутствии незнакомого мужчины, — прошептала она, но пальцы уже сомкнулись на прохладном стекле. — Наружу выйдет всё, что внутри, отец говорит. Истинная суть.              — А вы боитесь своей истинной сути? — спросил Юнхо, глядя ей прямо в глаза.              Этерна выдержала его взгляд. А потом поднесла бокал к губам и сделала большой, жадный глоток. Вино огнём прокатилось по горлу, обожгло желудок и разлилось теплом по венам. Она закашлялась, но тут же сделала второй глоток. И третий.              — Вот так, — одобрительно кивнул он, осушая свой бокал залпом. — Теперь мы оба грешники.              Они сидели на скамье, передавая бутылку друг другу. Ивовые ветви колыхались от лёгкого ветерка, создавая вокруг них подобие живого шатра. Река тихо пела свою бесконечную песню, а где-то вдалеке ухал филин.              И по мере того как вина в бутылке становилось меньше, стена, которую Этерна возводила девятнадцать лет, начала рушиться.              — Я не хочу за принца, — выпалила она, чувствуя, как алкоголь развязывает язык, превращая слова в поток. — Он… он смотрит на меня как на вещь. Как на племенную кобылу, которая должна родить ему наследника. Он не видит во мне человека, Юнхо! Никто из них не видит.              Она вскочила со скамьи, сжимая бокал так, что он едва не треснул.              — Отец говорит — «принц Рочестер перспективен». Знаете, что это значит? Это значит, у него много земель и мало мозгов! Он думает, что раз он принц, то я должна быть счастлива! А я… я хочу сама выбрать, понимаете? Сама! Хочу, чтобы муж смотрел на меня и видел душу, а не приданое. Хочу…              Она замолчала, тяжело дыша. Слезы жгли глаза, но она не позволяла им пролиться.              Юнхо слушал молча. Впервые за весь вечер его лицо утратило выражение игривой несерьёзности. В тёмных глазах, устремлённых на неё, читалось что-то новое — не просто интерес или влечение. Удивление. Восхищение. Узнавание.              Сколько женщин он встречал на своём пути — в Лун Мэн, Чосоне, в долгих странствиях по Европе, в салонах Парижа и Вены? Красивых, остроумных, доступных. Но все они были частью игры, такого же представления, как и этот бал. Он сам давно превратил свою жизнь в череду развлечений, в бокал вина за бокалом, в танец за танцем — потому что нигде и ни в ком не находил глубины. Он пил, смеялся, безбожно флиртовал и нарушал все нормы этикета, ускользал от обязательств, точно вода сквозь пальцы. Ему было весело, но никогда не было по-настоящему тепло.              А сейчас — слушая эту девушку, чьи глаза метали молнии, а пальцы дрожали от ярости и боли, — он впервые ощутил, как внутри что-то сдвинулось. Словно до этого он смотрел на мир через запотевшее стекло, и вдруг кто-то протёр его начисто.              Она не жеманилась. Она не играла. Она говорила о свободе выбора с такой страстью, что это разбивало ему сердце — ему, человеку, который был уверен, что его сердце давно превратилось в лёгкий, пустой пузырёк из-под шампанского.              Вот она, — пронеслось в голове, и мысль эта была ясной, как звон колокола. — Та, кого я не искал, но всегда надеялся встретить. Живая. Настоящая. Моя.              Он медленно поднялся со скамьи, подошёл к ней почти вплотную. В лунном свете её лицо было бледным, мокрым от непролитых слёз, а губы алели так ярко, словно вино оставило на них несмываемый след.              Они стояли у самой кромки воды, и лунная дорожка дрожала у их ног, рассыпаясь серебром по чёрному шёлку реки. Ветви старой ивы колыхались, точно занавес, отделявший их от всего мира — от бала, от отца, от завтрашнего дня. Этерна всё ещё тяжело дышала после своей вспышки, щёки её пылали, а в груди, там, где только что клокотала ярость, теперь разрасталась звенящая, незнакомая пустота. Она выплеснула всё — и теперь стояла обнажённой душой перед этим странным, чужим человеком, который смотрел на неё так, словно впервые увидел звёзды.              Юнхо молчал. Потом сделал шаг вперёд, сократив расстояние между ними до опасной близости, и заглянул в её глаза — глубоко, до самого дна.              — Значит, завтра — клетка, — произнёс он тихо, и в голосе его не было прежней игривости. Только странная, обволакивающая нежность. — А сегодня — последняя ночь свободы.              Этерна вздрогнула, услышав собственные мысли, облечённые в слова.              — Тогда давайте сделаем так, — продолжил он, и в уголках его губ снова заиграла та дерзкая, заговорщицкая улыбка, но теперь она была иной — мягче, теплее, без тени легкомыслия. — Давайте повеселимся, мисс Ланвин. По-настоящему. Не так, как веселятся они, — он мотнул головой в сторону далёкой беседки с хихикающими дамами. — А так, как веселится душа, когда знает, что она жива. Проведём эту ночь вместе. Без масок. Без завтра. Только вы и я, и ветер, и эта река. А на рассвете — будь что будет.       Она должна была отказаться. Должна была вспомнить о репутации, долге, о бледном принце, ожидающем её в зале. Но слова «будь что будет» звенели в ушах слаще любой церковной молитвы. Впервые за восемнадцать лет кто-то предлагал ей не подчиниться, а просто — быть.              — Я не откажу вам, — прошептала она, и эти слова прозвучали как клятва.              Время перестало существовать.              Они сидели на старой скамье у реки и говорили — обо всём и ни о чём, и это было похоже на танец двух душ, наконец нашедших друг друга в бескрайней толпе. Она рассказывала ему о детстве в этом огромном холодном доме, о книгах, которые читала тайком от отца, о том, как мечтала увидеть океан. Он — о королевстве Лун Мэн, о горах, покрытых цветущей сакурой, о солёном ветре Восточного моря, о матери, игравшей на цине по вечерам. Его голос, низкий и певучий, обволакивал её как тёплый плащ. Она узнала, что за маской вечного гуляки скрывается острый ум, глубокая, почти болезненная наблюдательность и странная, щемящая тоска по чему-то, чему он сам не знал названия.              — Я объездил полмира, — говорил он, глядя на лунную дорожку, — и везде пил, танцевал, смеялся, любил женщин. А потом уезжал. Потому что нигде не находил того, что заставило бы меня остаться. Я уже думал, что это проклятие — везде быть гостем, но нигде не быть дома.              Он помолчал, а потом повернулся к ней, и его тёмные глаза вспыхнули.              — А сегодня… я услышал, как вы сказали, что хотите выбирать сами. Увидел, как вы сжали кулаки, глядя на этого Рочестера. И понял: вот оно.              — Этерна, — сказал он, и в его устах её имя впервые прозвучало не как светская любезность, а как молитва. — Вы даже не представляете, что вы только что сделали со мной.       Девушка не знала, что ответить. Она просто смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то переворачивается — огромное, тёплое и пугающее своей силой.              А потом начался дождь.              Первая капля упала на её щёку, и Этерна вздрогнула, подумав, что это слеза. Но следом ударила вторая, третья, и вскоре небеса разверзлись, обрушив на сад тёплый летний ливень — внезапный, почти театральный в своей своевременности.              Дождь забарабанил по листьям ивы, по глади реки, по деревянной скамье. Крупные, тяжёлые капли застучали по её обнажённым плечам, по его белой рубашке, мгновенно прилипшей к телу. Воздух наполнился запахом мокрой земли и чего-то сладкого — то ли цветов, то ли самой ночи, решившей раскрыть перед ними свои последние секреты.              — Бежим! — воскликнула Этерна, вскакивая со скамьи.              — Нет! — он поймал её за руку, останавливая. — Останьтесь. Почувствуйте его.              Она замерла, глядя на него округлившимися глазами. А потом… улыбнулась. Медленно, неверяще, а затем — широко, дерзко, счастливо. И подставила лицо дождю.              Ливень хлынул с новой силой. Платье цвета слоновой кости в считанные секунды промокло насквозь, сделалось почти прозрачным и потяжелело, облепив её фигуру. Волосы, ещё недавно уложенные в сложную причёску, рухнули на плечи мокрыми, блестящими волнами. Она расхохоталась — громко, свободно, и смех её смешался с шумом дождя.              — Где же ваше веселье, мой скромный друг? — крикнула она сквозь ливень, и в её глазах блеснул вызов.              Он ответил не сразу. Вместо этого он отстранился, сделал шаг назад, а затем вдруг сорвался с места и побежал — обратно, к террасе, в темноту, откуда они пришли. Этерна осталась одна под проливным дождём, растерянная, с бьющимся сердцем.              Но не прошло и минуты, как он вернулся — запыхавшийся, но торжествующий. В руках его блестела скрипка — видавшая виды, явно украденная (нет, решительно позаимствованная) у кого-то из оркестра.              — Да вы с ума сошли! — ахнула она, узнав инструмент.              — Абсолютно, — подтвердил он, ухмыляясь. — И вам это нравится. Признайтесь!              Она ничего не ответила, только смотрела, затаив дыхание.              Юнхо вскинул скрипку к плечу. Мокрые чёрные волосы прилипли к его лбу, капли стекали по смуглым скулам, по подбородку, по сильным пальцам, сжимающим гриф. Он коснулся смычком струн — и полилась музыка.              Это была не та мелодия, что звучала в зале. Не чопорный менуэт, не размеренный контрданс. Это было что-то дикое, ритмичное, словно биение сердца; что-то страстное, как южная ночь, и одновременно невероятно нежное, как колыбельная. Смычок летал в его руках, извлекая из старого дерева звуки, которых та скрипка, верно, и сама в себе не подозревала. Музыка сплеталась с шумом дождя, и вместе они звучали как оркестр, созданный небом и землёй специально для них двоих.              Этерна больше не могла стоять на месте. Она закружилась — прямо под дождём, раскинув руки, запрокинув голову, ловя губами сладкие капли. Мокрый шёлк платья взлетал вокруг неё, разбрызгивая воду, волосы хлестали по плечам. Она танцевала не для кого-то — для себя. Для него. Для этой ночи, которая никогда не должна была случиться, но случилась. Она была прекрасна в своём диком, неукрощённом порыве — не светская дама, не покорная дочь, не будущая принцесса. Просто девушка. Живая и свободная.              Юнхо смотрел на неё, не переставая играть, и чувствовал, как музыка, дождь, её смех и её распущенные волосы — всё это проникает в него и занимает ту пустоту, которая была с ним так долго, что он перестал её замечать. Теперь эта пустота была заполнена. До краёв. Ею.              Он резко оборвал игру. Скрипка и смычок бесшумно упали в мокрую траву. Он шагнул к ней — под дождь — и схватил её за плечи, останавливая её танец.              Дождь хлестал по их лицам, по сплетённым рукам. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Его рубашка прилипла к груди, обрисовывая каждый мускул. Её платье облепило бёдра и талию, как вторая кожа. И в этот миг, когда они оба были мокрыми, взъерошенными, лишёнными всех масок, Юнхо поднял ладонь и медленно, трепетно коснулся её щеки. Стёр большим пальцем каплю дождя с её скулы.              — Знаешь, кто ты? — произнёс он, перекрикивая шум ливня, и голос его вибрировал от сдерживаемой страсти.              Она только покачала головой, не в силах вымолвить ни слова.              — Ты — искусство, Этерна.              Дождь продолжал барабанить по листьям, по земле, по их плечам, но ей казалось, что весь мир затих, вслушиваясь в его слова.              — Настоящее искусство, — продолжал он, проводя костяшками пальцев по её скуле вниз, к подбородку, — оно не просто красиво. Оно вызывает дрожь. От него перехватывает дыхание. Рядом с ним хочется замереть и плакать — не от горя, а от того, что ты наконец-то увидел нечто подлинное. Вечное. Я смотрел на картины в Лувре. Слушал оперу в Ла Скала. Видел рассветы в горах моей родины. Но ничто и никогда не вызывало во мне того, что вызываешь ты. Ты — моё искусство, Этерна. Единственное, на которое я готов молиться.              Она слушала, и из её глаз, смешиваясь с дождём, текли слёзы.              Он наклонился к ней, и она подалась навстречу, как цветок к солнцу. Их первый поцелуй случился под проливным дождём — влажный, солёный от слёз и сладкий от вина, жадный и трепетный одновременно. Его губы, горячие, несмотря на холод ливня, накрыли её рот, и она ответила с такой же отчаянной, голодной нежностью. Его руки скользнули с её плеч на талию, притягивая ближе, ещё ближе, пока между их мокрыми телами не осталось ни миллиметра воздуха. Её пальцы зарылись в его мокрые волосы, сжимая их, притягивая его голову ещё ближе, словно она боялась, что он исчезнет, растворится вместе с дождём.              Но он не исчезал. Он целовал её, и это было обещание. Клятва. Молитва.              Где-то вдалеке, приглушённый пеленой дождя, всё ещё играл оркестр для гостей бала. Но здесь, у реки, под старой ивой, звучала только музыка дождя и биения двух сердец, наконец-то нашедших друг друга в мире, полном фальши и одиночества.              Рассвет застал их сидящими на мокрой скамье. Девушка прильнула к плечу юноши, а тот крепко обнимал её обеими руками, словно боясь, что та исчезнет. Дождь уже стих, оставив после себя умытый, сверкающий сад и запах свежести. Платье Этерны было безнадёжно испорчено, причёска — уничтожена, репутация — растоптана. Но она улыбалась.              Завтра наступило. Но где-то в глубине души она знала: эта ночь изменила всё. И выбор, который ей предстояло сделать, теперь был совсем не тем, о котором думал её отец.              — Давай убежим. — прошептал он.              Она подняла на него глаза — и прочла в нем всё, что он не мог пока выразить словами. И от этого чтения у неё перехватило дыхание.