Десять этажей Зазеркалья

Кровь еще хлюпала под ногами, когда я опустился рядом с ним на колени. Пальцы скользили по ткани куртки, насквозь пропитанной чем-то теплым и липким. Запах свежей крови смешивался с гнилостным смрадом мертвого оборотня, и желудок сжался в тугой узел. — Ты чё себя героем почувствовал!? — вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать. Голос дрожал, срывался на хрип. Он отвел мою руку, стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей. Но на губах все равно проступила эта его кривая усмешка — словно боль была для него привычной, почти родной. — Я просто не хотел, чтобы он съел тебя. — Он достал из кармана грязный бинт, пропитанный чем-то бурым. — Не паникуй, рана глубокая, но не смертельная. — Тебя прибить надо... — рявкнул я, затягивая перевязку так туго, что он охнул и дернулся. Смех вырвался у него сквозь стиснутые зубы — короткий, дерганый, тут же оборвавшийся стоном. Он оперся плечом о стену, и в глазах его все еще тлела та дерзкая искра, от которой внутри меня что-то одновременно злилось и... отпускало. — Спасибо за заботу. — Он выдохнул, повел здоровым плечом. — Пойдем, на первом этаже есть старая аптека. Надо обработать это, пока не началось заражение. — Блять, какой же ты дурак... — сказал я. Сказал — и сам не понял, облегчение это было или страх. Или то странное, теплое, что шевельнулось в груди, когда я понял, что он жив. Он сам затянул узел на перевязке, подхватил нож и деловито вытер лезвие о шкуру мертвого зверя. Солнце здесь было не таким, как там, в мире людей — тусклое, больное, словно подернутое мутной пленкой. Оно уже садилось за руины, и тени на улицах становились длиннее, гуще, словно выползали из щелей, чтобы сожрать остатки света. — Зато мы живы. — Он хмыкнул, пиная тушу ногой. — И у меня теперь есть дополнительный кусок мяса на ужин. Это хорошая сделка. Я застыл. — Я не понял... Ты людоед!? — вылетело раньше, чем мозг успел обработать информацию. Он отшатнулся, и из его груди вырвался такой искренний, такой неожиданный смех, что он согнулся пополам, прижимая руку к перевязанному боку. Глаза его слезились, когда он наконец выпрямился, качая головой. — Ты с дуба рухнул? — Он пнул тушу еще раз, для убедительности. — Мясо у него съедобное, если правильно приготовить. Я не людоед, просто выживать хочу. Я выдохнул. И сам не заметил, как тихий смех сорвался с губ — нервный, сдавленный, но настоящий. — Прости, голова совсем не варит... Он хлопнул меня свободной рукой по плечу, поморщившись от боли. И на секунду — всего на секунду — в его глазах мелькнуло что-то теплое, живое. Холодное напряжение, которое держало его с момента нашей встречи, чуть спало. — Нормально. Первую неделю здесь у всех голова не варит. — Он кивнул в сторону темнеющей улицы. — Пойдем, надо успеть до темноты найти место для ночлега. — Облокотись на меня. Он колебался. Секунду, может, две — я видел, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость, на нежелание показывать слабость. Но потом боль пересилила, и он опустил тяжелую руку на мое плечо, перенося вес. Его плечо под моей рукой горело — жар лихорадки уже начал подниматься, пробиваясь сквозь ткань куртки. Пальцы его все еще сжимали нож, побелевшие на костяшках. — Ладно. Если у тебя хватит сил тащить меня. — Он покосился на меня, и в голосе проскользнули нотки, которых я не слышал раньше. — Только не споткнись — здесь под развалинами полно ям. — Твою мать... — выдохнул я, включая ту самую мега-осторожность, о которой он говорил. Каждый шаг отдавался хрустом щебня под подошвами. Здесь было тихо — слишком тихо для места, где всего несколько минут назад умирал монстр. Тишина давила на уши, и только наше дыхание — его тяжелое, сдавленное, мое — слишком частое — нарушало этот вакуум. — Главное не смотри под ноги на темные пятна. — Его голос звучал глухо, сквозь сжатые зубы. — Это не грязь в основном. И держи ухо востро — твари любят нападать из подземных ходов. Я смотрел под ноги. На пятна. На трещины в асфальте, поросшие чем-то бурым и склизким. На осколки стекла, хрустящие под подошвами. И не мог отделаться от мысли, которая пульсировала в висках в такт сердцу — каждый шаг может стать последним. Он чуть приостановился, переводя дух. Шаг слева от меня оборвался в глубокую яму, прикрытую сухими листьями — если бы не его рука, вовремя дернувшая меня в сторону, я бы рухнул туда, в черноту, из которой тянуло сыростью и чем-то кислым. — Именно. — Он ткнул в провал носком ботинка, и камень, сорвавшийся вниз, долго стучал о стены, прежде чем затихнуть где-то глубоко. — Поэтому всегда смотри под ноги. Я уже научился. В его голосе не было бравады. Только сухая, выстраданная правда человека, который платил за каждую ошибку кровью — своей и чужой. Впереди, в сгущающихся сумерках, проступил силуэт полуразрушенного здания с вывеской, на которой еще угадывался зеленый крест. Аптека. Он дернулся вперед, но нога подкосилась, и я едва успел подхватить его, чувствуя, как жар прожигает ткань моей куртки. — Почти, — выдохнул он мне в плечо. — Еще немного. Я стиснул зубы и потащил его вперед, в темноту, молясь, чтобы внутри не оказалось ничего, кроме пыли и пустых полок. Потому что если там кто-то ждал — у меня не осталось сил драться.