Добыча

Фотография сразу привлекла внимания парня. Черно-белая, заботливо приклеенная кем-то в смятых уголках свежим слоем скотча, она свисала с самого верха деревянного стенда, пришвартованного на панельные стенки с боковой стороны крыльца подъезда. Безусловно, фото заметно выделялась среди угрюмого потока однотипный рекламных брошюр провайдеров, в сопровождении текстовых объявлений в духе «продам/ куплю гараж/дом/квартиру/ смысл жизни.» Такие он всегда пробегал дежурным взглядом, лишь изредка заостряя внимания на лишнюю секунду, когда маркетологи выдавливали из себя какие-то новшества. Но именно чужие фотографии, Антон, в силу современных реалий, привык считывать со скоростью металлодетектора. Они всегда свидетельствовали о том, что в настоящее время, чужая судьба либо решалась, либо уже решена. Каждый раз парень мысленно молился, чтобы это оказался не второй вариант. Тот был менее предпочтительный и, как водится, потому и приходил на ум первым делом. И лишь когда фильтр сигареты начал жалить исхудалые кончики пальцев, вступая в схватку с накатившем морозцем, парень осмелился вновь обернуться к стенду – и, преодолев некоторое усилие над собой, всё-таки опустил взгляд на строку, сопровождающее объявление. Сердце на доли секунды екнуло, едва он начал читать первое слово. «Пропал…» И тут же отвернулся – резко, как ошпаренный от кипятка. Словно само наблюдение за стендом с каждой секундой жгло частицы его нутра, сверлила там дыры, обнажая что-то, что тот так тщательно старался утаить подальше. Не строка эта вовсе, а эпитафия, считай. Остальное читать не хотелось, или, скорее, просто не хватало духу. Всё-таки, это не розыскной плакат очередного гуля, успешно мимикрирующего под человека до нынешнего момента. Скорее, прямо как в старом анекдоте, «завтрак гуля». Антон тут же резко тряхнул головой, стряхивая накатившие на лицо снежинки - шутка вдруг показалась ему такой гадкой и неуместной. Люди в городе пропадали не часто, но стабильно. А стабильность – штука тяжелая. Чем дольше явление сохраняет свой размеренный темп, тем больше сплетается с повседневностью, срастается с ней своими корнями. Да так, что в тупую вырубить её топором уже не получается. Потому криминогенная обстановка в здешних кругах на гипотетическом статистической графике (поскольку настоящие никто разглашать не спешил), по ощущениям, не сдвигались со своей мёртвой точки никогда. Чтобы там не пели по региональному каналу пижоны с CGB об «успешной борьбе с гулями». Ну да, если брать в расчёт, что те ещё не марширует меж домов средь бела дня, тогда её можно считать таковой, но конечно, правда была более прозаичной. О какой-либо финальной точке в этом извечном конфликте пока что не могло быть и речи. Весомого преимущества не было ни у одной из сторон. А обычным людям приходилось лишь мечтать о том, что рано или поздно вся это кутерьма закончится и они, как в какой-нибудь старой доброй сказке, дружно возьмутся за руки и будут жить в каком-нибудь утопическом симбиозе. Хотя, что уж врать – такой исход желали немногие – наверное, такие же недоделанные романтики-простофили, как и сам Антон. Большинство спало и видело, чтобы гули, как вид, ушли далеко и надолго. Желательно, метров эдак десять под землю. И как бы Антон не старался, он не могу упрекать их в этом. Ну вот. Только вышел за порог парадной, как реальность тут же бесцеремонно ударила его с силой под дых. Никуда от неё не денешься, от реальности этой. Парень судорожно отшвырнул окурок, будто бы стараясь выместись в этот жест всю тяжесть своих бренных размышлений – то ли нарочито, то ли случайно мимо переполненной хламом урны, после чего оглядел двор. Тот тоже не спешил его радовать. Бесцветное, но от этого не менее противное небо, раскинуло свою тушу вширь по небосводу, словно пряча солнечные лучи подальше от грешной земли. С неба мелкими застывшими слезами падал снег – наверное, хотел напоить город белой сывороткой сорбента, дабы тот очухался от ночного похмелья. В столь нетеплую погоду желающих прогуляться было, конечно, не много. Старые, потрепанные временем качели с проржавившими цепями, что и летом то детская детвора брезгливо обходила за метр, сейчас и вовсе казались забвенными архаичными монументами в память о беззаботном детстве, которого уже никогда не будет. Лишь сосед с третьего этажа – деда Толя –привычно наводил круги со своим мопсом по неглубоким сугробам вдоль песочницы с красной крышей. Тот, судя по всему, был не сильно то и рад затянувшейся прогулки – скукожился посильнее в свою мини-шубку, отчего морда стала ещё более забавной, чем обычно, и торопливо перебирал по снегу крохотными лапками. Но сосед, кажется, этого, вовсе не замечал, погруженный в дебри своих мыслей. Может быть тоже осмысливал очередную пропажу? А вдруг, кто-то из его знакомых? -Да нет. Вряд ли. Ответил сам себе на поставленный вопрос Антон, горечно вздыхая, вбирая в себя ледяной воздух. Как-никак, для людей чужая смерть от гульих лап давно перестало быть чем-то из разряда вон. Не только здесь, но и во всём мире, где человек давно уж перестал уж находится на пьедестале вершины пищевой цепочки. Просто пока что этого не понял, или, в силу своей природной упёртости, отказывался принимать. Накативший ветерок заставил отвлечься от глубоких раздумий, напоминая, что «Роллтон», оставленный в гордом одиночестве в квартире перед уходом, уже давно простоял свои положенные пять, а то и все десять минут. Вздохнув ещё раз, парень повернулся и пошерудив в кармане куртки, выудил оттуда звенящие ключи, подложил их к домофону. Дверь с характерной ворчливой мелодией открылась, открывая проход в бездонное, темное чрево парадной. Однако в последний момент что-то на секунду заставило парня остановиться – что-то конкретное и неприятное. Жгучее ощущение, зревшее с того момента, как он посмотрел на этот чертов стенд. Как-то это всё неправильно что ли – он тут стоял, значит, философствовал, предавался скорбью к совершенно незнакомому человеку… А сам, тем временем, удосужил покойника лишь беглым взглядом. Противиться подступившему из ниоткуда желанию внимательней осмотреть фотографию было трудно – совесть так и кололо в бочину. Ладонь едва заметно затряслась и уверенность в том, что виной служил только февральский холод, гасла с каждой секундой. Наконец второй оппонент в его мысленной борьбе с небольшим перевесом нокаутировал первого. Пока рефери в качестве мозга скандировал обратный отсчёт, Антон, не теряя времени, обернулся на стенд. Оттуда красовалось вполне приличное личико. Волосы под каре, веснушки на лбу, узкие очки с квадратной оправой – такой, которая подходит далеку не каждому, но этому типу при жизни явно подходила. Незнакомцу было от силы лет двадцать. Ровесник, может чуть младше – из-за мягких черт лица понять трудно. Антон попытался вникнуть в глаза, насколько это было возможно на черно-белой печати, но не смог дать точную интерпретацию гамме чувств, пронзающей камеру в момент съемки. Все, кому не лень, говорят, что глаза – зеркало души. Да вот только мало кто признается, что для того, чтобы понять, из какого материала стекло, желательно хотя бы единожды увидеть человека в живую. «Уже никогда не увидишь». Может быть, он был счастлив. Любил видеоигры. Читал книги, учился на кого-нибудь или работал в общепите 2/2, раздумывая о том, как когда-нибудь точно, да покорит эту жизнь. Может, играл в гаражной рок-группе, был хипарем или кем там сейчас модно быть. Может быть, тоже был влюблён… «Нет. Хватит.» Антон отпрянул от стенда, юркнул в подьезд и начал с гулким эхом подниматься по лестнице, стараясь оставить все лишние думы на улице.

******

Он знал, что терзало его душу каждый раз, когда очередной пропавший без вести с района висел на панельной стене дома. Жалость? Сочувствие? Может быть, но не только. Дирижировало в этом оркестре что-то иное – нечто более первобытное, дикое, эгоистичное, присущее каждому лидеру. То, без чего нельзя представить не один биологический вид – даже тех же гулей. Страх. Боязнь того, что однажды его физиономию тоже развешают по всему району на всеобщее обозрение и траур. Антон знал – если пропадет, то безвозвратно. И вопрос будет стоять лишь в том, сколько времени пройдет до тех пор, пока останки его трупа сначала не найдут, а затем не опознают, если вообще смогут и захотят мелочиться. Гули жрут хаотично, жадно, зверино - могут изувечить тела до неузнаваемости, или и вовсе оставить одни обглоданные кости. Большая доля жителей даже не осмотрит фотографию – для них это не события, мало ли кто там опять пропал. Разве что редкие знакомые, друзья, призраки прошлого с тоской в глазах кинут свой сердобольный взгляд, сказав что-то в духе «Эх, такой молодой был», да побредут дальше по своим делам. Страх – одно из тех чувств, которое не уничтожить дешёвым дофамином, сигаретами, Роллтоном, второсортными сериалами, бестолковой фоновой музыкой. Заглушить – да, может быть. Временно изолировать в карцер подсознания, как особо буйного заключенного. Но в таком случае он лишь будет терпеливо сидеть внутри, дожидаясь нужного часа, необходимого триггера, который развяжет ему руки и позволит вновь с могильным скрежетом скрести когтями об дверь. В квартире было тепло – батареи грели на совесть. В воздухе ещё витал дремучий запах заваренной быстрорастворимый лапши с гипермаркета. Еда, в совокупности с чувством безопасности жилища, должна была заразить его уютом, дать приятную истому, сытность, прилив серотонина. Должна была, но не дала. Пока желудок переваривал скоротечные калории, мозг тем временем, дабы не отставать, переваривал утренние размышления. Утрамбовать, запихать их обратно в коморку черепной коробки не получалось – все это долбанная фотография, сняла коросту с вечно не заживающей, покрывшейся гноем раны. Вышел покурить, называется. Телефон – старенький седьмой айфон, покоцанный небольшой царапиной сверху после неудачного подскальзывания на льду, лежал в ладони. Увесистый, как черный мрамор, с гипнотическим, как портал в иное измерение, экраном. Темные тона открытого мессенджера, казалось, лишь дополняли готических красок в эту палитру. Висело там, конечно же, диалоговое окно с ней. «Была в сети недавно». Как приложение предлагает ему понимать это «недавно»? Час назад, два, десять? В прошлом столетии? Кто вообще придумал возможность выбрать этот дурацкий, анонимный статус? Помнится, у Дианки он всегда был, ещё как только познакомились. Любила девушка конспирацию, что тут поделаешь. «Ты где?» - пальцы набрали сообщение с такой ловкостью, словно делали это уже с десятки раз, что, собственно, недалеко уходило от истины. Сообщение с звуковым сигналом упало в бездну сети и столкнувшись об холодные кораллы оффлайна, блудной рыбой начало скитаться в цифровом пространстве. Ответа можно было дожидаться вечно. Часами, а то и днями. Диана никогда не посвящала в его подробности своих дел, напротив, держала эту информацию с максимальной приватностью. Он даже не знал, к кому конкретно из городских гуличьих группировок она принадлежит. Да и принадлежит ли вообще, или предпочитает быть гордой одиночкой – такие мысли Антон от себя гнал мокрой тряпкой. Знал, что она из тех, кто может за себя постоять – просто одиночки в мире гулей долго не живут. Даже самые бывалые. Но и характер у Дианы тоже не сахар – представить её с кем-то в компании было трудно. Даром, что с ним ещё как-то уживалась. Не знал он, естественно, и про то, какие кварталы или, переводя на гулячьий язык, «охотничьи угодья» она делит и с кем. Скольких убивала и убивала ли вообще. Было проще тешить себя в иллюзиях, что самую грязную работали делали чужие руки, а она свои ещё не обляпала, уживалась на готовенькое. Но, во-первых, Антон в принципе никогда не обладал качествами оптимиста. Как-то сразу не заладилось у него с этим дранным оптимизмом. Во-вторых, был аргумент, который мало уживался с этой теорией: редкие следы крови на одежде – кедах, худи, куртке. Она их даже не скрывала, чаще просто молча отстирывала в белизне с каменным выражением лица. Сама понимала, что аргументы вроде «подралась» или «из носа текло» в сотый раз убедительно звучать не будут. Да и в первые разы в них не шибко то верилось. Парень уже давно бросил попытки выпытать, откуда конкретно эта кровь и кому ранее принадлежала. Понимал, что каким бы не был ответ, он ему на вряд ли понравится. Меньше знаешь – крепче спишь, хотя и в неведении слаще не спалось. Иногда, правда, следов крови не было. Зато был запах. При каждом воспоминании об этом Антон непроизвольно дергался – хотелось забыть, вычеркнуть из летописи памяти на веки вечные те моменты, когда Диана в их редкие вечерние встречи, обнажала свою улыбку… тут же отдавая запашком мяса. Сырого, человеческого мяса. Антон понимал это по банальной логике – гули не едят иное. Они вообще, в целом, ничего не потребляют, кроме гребанного кофе. И Диана, словно чувствуя неловкость своего возлюбленного, сама пыталась избавиться от нежеланного запаха. Но сколько бы кружек эспрессо она не пропускала через себя, сколько бы не поласкала рот аптечным бальзамом от кровоточивости дёсен, каждый раз казалось, что запах ещё долго оставался висеть в воздухе. И параллельно саднил, колол по обонянию горьким, тревожным осознанием. Он смотрел, как завороженный, на экран телефона, нервно сжимая его своими потными липкими пальцами, в ожидании ответа. Тот приходить не спешил. В голове зайцем скакали десятки вариантов сообщений, которые можно было отправить в вдогонку. «Ты спишь?» «Это твоих рук дело?» «У тебя всё хорошо?!» «Знаешь же, что я волнуюсь?!» Он не отправил ни одно. Знал, что бессмысленно. Диана, конечно, не из пугливых, но в такие моменты напоминала лесную белку – чуть повысишь градус внимание, тут же отпрянет, как от прокаженного. Даже если ты из благих намерений тянешь к ней свои ладони, наполненные орешками. Если начать бомбить её потоком сообщений, та лишь забьётся поглубже в норку, и ответит ещё позднее, чем могла бы. Пожалуй, любой бы психолог назвал их отношения токсичными, хотя бы про себя. Правда, предварительно набрал бы всем известный номер GGB. «Ало, тут два дурачка в любовь играют.» Наконец, парень сдался, капитулирующе положив телефон рядом с собой, на край дивана. Пялиться то в мобильник можно вечно, толку то только от этого? Он не волшебный, желания не исполняет. По щучьему велению Диана ему не ответит. В комнату царской неторопливой походкой явился Митька – старый, серый сибирский кот с грузным телосложением и вечно недовольной мордой, будто в этой жизни он, кроме еды и сна, не любил ничего и никого. Антон то знал, что помимо прочего, он в глубине души ещё и слегка любил хозяина. Правда знал ли Митька об этом, не говоря уже о наличии у него какой-то там мистической души, оставалось загадкой. Не удостаивая взглядом своего кормильца, тот прошёл мимо, разместился возле батарейных труб и ловко свернулся в клубочек. Хороший навык, вот бы Антон тоже такой имел в арсенале. Облепил себя хвостом и нет будто вокруг ничего. Кот достался ему от родного дяди – сначала на время, когда тот уехал на заработки в Самару. Потом заработки спонтанно подзатянулись после знакомства с какой-то одинокой барышней, и, продолжались уже, без малого, третий год. Антон подозревал, что они и не кончатся никогда – а даже если блудный дядька вернется в родной город, кота Антон ему вряд ли отдаст. Тот стал ему кем-то совсем родным в этом городе – пусть и по окрасу был таким же серым, пусть и таким же противным по характеру. Но когда он в такой вот позе эмбриона спал по ночам в углу комнаты, на душе становилось хоть на грамм, но все же менее тоскливо. Мама как-то рассказывала историю – мол, Митька первенцем у дяди Пети вовсе не был. Сначала в доме завелась домашняя крыса – ручная, крохотная, опрятная. Имя питомца, правда, уже все запамятовали. А этого проглота Митька подобрал ещё котенком и росли они синхронно – спали бок о боком, в особо холодные сибирские ночи чуть ли не в плотную, иногда играли вместе. Трудно представить, как и во что именно. Но видимо в одну из таких странных игр Митька – то ли в порыве, то ли от инстинктов, которые вдруг резко взяли вверх, сожрал бедную крыску. Горевал ли потом, история умалчивала, но что-то подсказывало Антону, что не особо. Хотя, может разве что про себя – по кошачьи. Он не помнил, сколько раз сравнивал себя с этой крысой. Как там Шекспир говорил – «Весь мир театр, а люди в нём актеры?» Видать, ему в этом спектакле досталась непримечательная и второстепенная роль крысы. И сколько времени той ещё оставалось отплясать на сцене, одному лишь постановщику было известно. Впрочем, спрашивать его об этом не особо хотелось.

***

-Уходишь? -голос звучало устало, тихо, но его с лихвой хватило, чтобы острым лезвием разрезать плотный лоскут ночной тишины в однушке. Антон встал, облокотившись об стену – из сна его вытащил не шум, Диана всегда собиралась тихо, с завидным мастерством для любого шпиона. Может, какое-то внутреннее наитие. Сон у него давно стал чутким, прерывистом и валерьянка эта дело никак не сглаживала. Девушка уже стояла в пороге, наполовину обутая, и спешно натягивала на вторую ногу берц – те всегда казались каким-то слишком громоздкими для её тонкого телосложения, но другую обувь Диана не принимала ни в каком виде. Говорила, что эта наиболее практичная из всех возможных. «Более практичная для чего?» - так и норовился каждый раз из горловых связок вопрос, но Антон старательно его сдерживал на кончиках языка, потому ответа так и не услышал. Впрочем, и не услышал бы. Она не развернулась даже и вполоборота – лишь повернула шею, махнув прядью черных волос, выбившейся из наспех завитого пучка на затылке. Локоны свои, девушка, помнится, время от времени красила, но разницы особо Антон не подмечал. Ему казалось, что та от рождения брюнетка, а темно каштановые отросшие корни всегда напоминали какую-то проплешину – и развидеть это было крайне трудно. Правда, вряд ли гули вообще лысеют. Пуховик на ней уже болтался – на удивление, не черный, а серый, с заплатками, видавший виды. Наверное, специально подбирала столь непримечательный в каком-нибудь задрипанном секонд хенде, чтобы сливаться с окрестностью. Хотя в темном переулке такой иной раз мог и навести лишние подозрения. -Да, я.. По делам. -сухо бросила она, продолжая обуваться. Она вообще не любила вдаваться в подробности, когда не хотела. Природный женский дар, не иначе. Часы в прихожей слабо тикали, отбивая чечетку в своём дежурном танце – их слабо заботило, кто там куда собирается, а кто нет. Хоть потоп, хоть апокалипсис, они так и продолжат себе цыкать циферблатом. Но сейчас со своим цинизмом они звучали наиболее издевательски. Парень с силой сжал кулак за спиной. По каким ещё делам? Известно, по каким, по тем, в которые ему совать свой человечий нос не стоит. Любопытной Варваре, в своё время, гули этот нос и оторвали. Он развернулся в сторону гостиной – за окном царила темная сибирская ночь, которая, кажется, сожрёт любого, кто осмелиться нарушить её зыбкий покой. Время от времени, правда, ухали где-то вдалеке проезжающие машины, намекая, что жизнь за подъездом продолжает течь. По другим, возможно, даже ей самой не ведомым правилам. -Вернешься? -спросил он – как бы без надежды, и с ней одновременно. Где-то внутри, кажется, начинала зреть дежавю – сколько раз он вот так вот стоял, нервно дышал ей в спину, словно та самовольно ступала на край эшафота? Сколько раз гребанные часы равнодушно тикали и спасало их от падения с пятого этажа только то, что новые стоят четверть стипендии? Сколько раз ночь – вредная тварь, забирала у него Диану, не обещая вернуть к утру, да вообще ничего не обещая? Никто ему ничем не обязан, никто ему ничего не должен. Кажется, этот цикл закрутился в спираль Мёбиуса слишком давно. Долбанная ночь сурка. -Куда я денусь? – риторически ответила Диана, уже щелкая замком – в этот момент звук показался ему подозрительно похожим на щелчок затвора винтовки. Стреляли ему в сердце, пока что холостыми. -Когда? -спросил он, когда девушка находилась по ту сторону двери. Та, впустив сквозняк, негромко хлопнула, поставив в точку в этом непродолжительном диалоге. Митька робко потёрся об ноги, требуя внимания. Он не очень-то любил, когда кто-то в столь поздний час тревожил его покой. И, видно, не шибко понимал, зачем Антону такая соседка, которая приходит и уходит, когда ему вздумается. Наверное, он и воспринимал её как вредную, бродячую кошку.

***

Дни сменялись днями, ночи ночами. Что представлял из себя день, Антону было кристально ясно: как только пронзительный айфоновский будильник выволакивал его в жизнь, весь день уже был заранее выстелен для него. Тому оставалось лишь грести веслами, плывя по его течению: пережаренная наспех яичница в 7, забитый автобус в 8, заунылые пары с 9 утра до 5 вечера, а там уже световой день и заканчивал свой ритм. А вот, с чем ассоциировалась ночь, было понятно не до конца. Связывать её со сном не особо хотелось – все-таки сон дело такое, восполняющее ресурсы организма, своего рода отдых для разума и тела. Ну, так было в теории. На деле же он давно перестал понимать, где в этом промежутке затесался, непосредственно, сам отдых. Снилось разное. Что-то радостное, безмятежное – мельком, словно застенчиво проглядывало в замочную щель. Вот он с одногруппником обсуждает новый трейлер очередной игры, вот он, снова пятилетний, в детском лунапарке с мамой, которую сто лет в обед не видел – стреляет по экранным болванчикам из пластмассового пистолета. Вот он на пляже – где-то совсем уж незримо далеко, там, где солнце светит так ярко и калит песок под ногами с таким упорством, какой Сибири и в особо жаркие летние сезоны не снилось. Сибирь бы, наверное, от такого натиска просто не выдержала, расплавилась до глинистой почвы. И посреди всего этого благоухания он – сидит на обтесанном деревянном лежаке, сжимая в руках стакан с почему-то апельсиновым соком, хотя с роду такой не пил. Диана рядом, щупает подступившие волны сланцами – и параллельно что-то рассказывает ему об охоте на крабов. О том, что сети против них не эффективны, потому что крабы ловко разрезают их своими клешнями, поэтому чаще используются специальные ловушки с металлической сеткой. Работают те по принципу мышеловки– предварительно кладёшь туда условного моллюска, краб заползает, предвкушая трапезу, а ты в этот момент дергаешь рычажком – и всё, клетка закрыта, крабья песенка спета. Антон слушал вполуха, не особо вникая в подробности - а сам глядел на неё, на зеленую рубашку с пальмами, которая, Диана, видно, купила на местном рынке - и даже та весит на ней сейчас мешковато. И, кажется, впервые за последние годы, чувствует себя по-настоящему счастливо. Ещё не до-конца понимая, что это – щупает на краешке чайной ложки, надеясь, что заместо сладкого меда ему не подсунули горькое лекарство. Мозг не особо пестрил оригинальностью на демонстрацию счастливой жизни. У каждого второго фантазии были похожими. А может дело в том, что для счастья много и не надо? Лично он бы точно постеснялся у судьбы просить что-то иное, если б та расщедрилась на столь ценные подарки. Скорее, умолял бы, чтоб она не передумала и позволила подольше побыть в сладостном раю. Но судьба никак не хотела оставлять его в таких декорациях на подольше. Может, из принципа, может, из вредности. Она лишь поддразнивала, чтобы затем остаток ночи заставлять лицезреть картины совсем другого жанра. Большую же часть эфира составляли куда менее приятные сновидения. Тот самый злосчастный стенд, где меж рекламных прибауток о самом лучшем кабельном затесалась фотография его лица. Впалые щеки, румяная кожа – но без цветной печати этого не разглядеть, как и бесконечные просторы голубизны его глаз. Зато вот синяки под ними, наверное, даже ещё слегка примазали в фотошопе из жалости. Может быть, она и висела бы заместо надгробия. Может, его тело не то, что не опознают, а даже не найдут – никто и никогда. И всё, что останется напоминаем об его существовании – сраная черно-белая фотка – такая же бесцветная, как и его студенческая пора. Дядя Толя по-стариковски оплачет его – скупо, смолвив что-то о том, какой тот был молодой, какая впереди его ждала долгая и, непременно, счастливая жизнь. Митька, оплакивать, конечно не станет – кто-то, быть может, сама Диана, отдаст кота какой-нибудь одинокой старушенции, так, что пушистый даже не сразу почувствует подмену. Будет кататься, как сыр в масле и заместо феликса с «Петёрочки» трескать куриное филе, не особо вникая, кто там прежде составлял ему компанию и почему вдруг исчез. А Диана… Он даже во сне не хотел об этом думать. Как бы та не относилась, он даже на том свете не будет её ни в чем обвинять, ни в чём упрекать. Словно здесь он уже заранее, заочно ей всё простил. Помимо прочего, конечно, были и ещё какие-то сны – солянка из потока сводок вечерних новостей, криков в ночном переулке – все это завевалось в ураганный вихрь, в юлу, которая каталась внутри его головы, иногда стукаясь о стенки и отскакивала, продолжая крутиться. Но кошмарами это тоже не назовешь. Так, что-то приграничное. Он не вскакивал в холодном поту, как главный герой голливудского фильма, не тянулся к воде с аспирином. Сны были тревожными, да, но привычными, уже набившими оскомину. И вспоминать каждый раз детали того, что его воображение, в качестве попутчика, поведала ему в очередной раз, сопровождая по локомотиву ночи, становилось всё труднее. Да и надобности в этом не было никакой. Он и в этот раз не помнил, что ему снилось. Даже не мог разобрать, хорошее или плохое – всё слилось в один вихревой унисон. Но когда проснулся, Диана лежала рядом. Уголки одеяла поднимались и опускались в такт её размеренному дыханию, распутанные волосы черными лохмотьями болтались на подушке. Антон видел её так редко, что уже даже сомневался, точно ли это не продукт полуночного видения. Хотелось потрогать, ущипнуть – но вместе с тем было боязно – вдруг это очередной сон, вдруг она сейчас просто исчезнет – и уже не на пару суток? Вдруг навсегда? И он проснется по-настоящему, только уже один? Вместе со своим Митькой, вечно тикающими часами в прихожей и пустотой внутри? На заднем фоне тихо играл в тусклых тонах старый, обесцветившийся со временем экран телевизора. Очередной выпуск новостей, очередная битва между людьми и гулями, закончившаяся потерями с обеих сторон в войне, которой не видно конца и края. В войне, где нет черного и белого, добра и зла в привычном понимании этих слов – те словно устарели, утратили свое прежнее значение, оставив место законам природы. Он осторожно положил свою ладонь на её плечо под одеялом – та не дрогнула, будто и не заметила вовсе – продолжила мирно спать, уставшая за день. Вопреки ожиданиям, она не исчезла, не растворилась на глазах. Значит, не сон. Значит, правда. Хоть они сейчас и не на каком-то вылизанном гаитянском курорте обсуждают охоту на крабов, которых воочию Антон в глаза то и ни разу не видал; хоть они заместо этого и сидят в его обшарпанной съемной однушке, он был готов сердечно благодарить судьбу и за это. И просить у той продлить это мгновение – он не любил никакие ночи, кроме тех, что проводил в компании с ней. Митька в углу раскрыл очи, сверкая в темноте своими бездонными изумрудными глазками, после чего пристроившись поудобнее, продолжил спать клубочком. Он, кажется, по опыту прекрасно знал, в какую игру играют эти странные, двуногие кошки. Антон тоже знал. И давно перестал понимать, когда, вновь примеряя на себя мышью шкуру, вдруг осознал, что она, в общем то, ему весьма и весьма в пору. Что в эту русскую рулетку он продолжит играть, даже если в барабан будут крутить по одному патроны, пока не дойдут до шести. А страх… Страх, кажется, понемногу отступал.