tears over beers

У них с Вальдхаром была ровно одна тема, которую никто не должен был касаться. Ладно, ладно, возможно — только у Лололошки она была таковой. Возможно, Вальдхар так и норовился заговорить об этом, но Лололошка всё пресекал на корню. Возможно, это вообще была единственная точка соприкосновения помимо выживания у них двоих. Единственная причина, почему Лололошка его вообще спас, когда самому едва хватает. Да, возможно, только Лололошка отказывался об этом говорить. Но только возможно. Прошлое. — Ты ваще всегда не очень-то любил пить, — посмеиваясь, замечал Вальдхар, наливая Лололошке совсем чуток. У него внутри все сжималось каждый раз, когда Вальдхар так говорил. Ты всегда так делал. Ты раньше был таким же. А помнишь... Нет, Лололошка не помнит. И не уверен, правда ли всегда так делал. И был ли раньше таким же. Почему он вообще согласился выпить с Вальдом, опять? Лололошка закашлялся, и горький алкоголь обжёг горло, пока Вальдхар пил прям так, с бутылки. Ему нужно только валяться пьяным. Лололошка же... всегда был слаб перед алкоголем. — Нардуш считал, что ты просто нормального ниче не пил, — продолжал Вальд, говоря уже больше с самим собой, потому что Лололошка глотал и глотал, — У людей пойло, мол, не то. И глотал. И глотал. Шум в ушах заглушал слова Вальдхара, внутренности горели, и если думать только об этом жжении, только об этом ужасном вкусе, можно и не слушать, что Вальдхар там говорит. Что он там говорит про него, Лололошку. — Эграсса тоже не очень любил пить-то. Даже за компанию не шёл никогда... Ло? Лололошка поперхнулся. Жидкость попала не в то горло, и нос запекло. Вальдхар похлопал его по спине, и от этого стало только хуже. — Про... продолжай, — выдавил Лололошка, — Всё пучком. Только не об Эграссе. Пожалуйста, пожалуйста, только не о нём. — А-а, о чём я там... Щёки Вальдхара уже покраснели. Да и у Лололошки лицо горит подобно кому в желудке, что мерзко тяжелел при мыслях о нём. О спокойном выражении лица, даже перед смертью, о крови на лезвии, об этом странном чувстве грусти... Как можно оплакивать того, кого не знаешь? Нет, кого не помнишь. Кого выбрал забыть. — О, помнишь, Гуах всегда свою жуткую фигню про кровь говорил? А ты даже записывал! Гуах. Марк. Лололошка резко протянул кружку, чтобы налили больше, и жёг себе рот. Что бы думал Гуах о... такой смерти своего сородича? Лололошка не хотел об этом думать. Лололошка не хотел спрашивать: — А Гуах, он... — А? — Он... он жив? Вальдхар замолчал. Может быть, они все ещё живы. Может, по каждому уголку Вселенной ходит напоминание о его прошлом, напоминание о его забытье. Смог бы Лололошка их встретить? Поглядеть им в глаза? Потому что пока что он не мог оторвать глаз от своих колен. Рука рассеянно поддевала бинт, повязанный поверх штанов. Палец давил на царапину под несколькими слоями — бинтами, штанами, бинтами, — и слабая боль не давала миру расплыться. Ночью он снимет это всё и раздерет зажившую корочку кожи к чертям до крови на кончиках пальцев, решил Лололошка, когда Вальдхар прочистил горло. — Я связывался со всеми несколько раз. Значит, Гуах жив? Где-то ходит? Лололошка вдавил палец в ранку сильнее. Это же хорошо. Но при этом ложилось внутри горячими, тяжёлыми, тошнотворными углями. Видел ли Гуах — видели ли другие — что стало с их... родиной. С их Археем. — Ты... ты первый перестал отвечать, Ло, — вдруг добавил Вальдхар так тихо, — Я думал... думал, ты умер, а я тебе наговорил такой херни. Места себе не находил. Кружка опустилась на пол с тихим звяканьем. — Первой умерла Туилин. Нет. Нет, нет, нет, на Вальдхара смотреть нельзя — нельзя видеть эту грусть в глазах, этот... этот стыд, эту вину! Лололошка мигом уткнулся себе в колени, повторил куда тверже и увереннее: — Туилин. Ты извинился перед ней? — Ещё сто лет назад перед твоим исчезновением. Она быстрее всех остыла. А потом она умерла. А потом Лололошка... их забыл. Сам. Никто ему не стирал память насильно, он сам, сам... И Вальдхар скорбел по нему? Другие горевали по нему, может, оплакивали — пока он просто не помнил их. А самое близкое, что он ощущал — легкая грусть после убийства. — Мне жаль. Он не заслуживает этого стыда и вины во взгляде Вальдхара. Не заслуживал и секунды грусти других Первых. Не был достоин, раз раньше Лололошка был так труслив, что просто... выбрал всё забыть. — Эграсса тоже умер, да? Я почувствовал это. Мы все, я уверен. Вальдхар сказал это так тихо. В этом не было ничего его — ни громкого, ни смешливого, ни грубоватого, ни злого. В нём было всё, всё, и горечь, и скорбь, и... и принятие. Нет. Не говори это. Не говори это. Не говори это. Скажи. — ... Да. Я его убил. Он ведь так смотрел. И снова это молчание. Тяжёлое, горячее, обжигающее, подбирающееся медленно жаром к горлу, горькой слюной полное во рту, расплывчатыми руками на коленях отдающее в глаза. Надо было сворачиваться. Это было ошибкой — соглашаться пить с Вальдхаром, и ещё большей ошибкой было позволять ему вообще затронуть эту тему, и ещё большей было говорить об этом, и вспоминать полные принятия и спокойствия тусклый взгляд. Надо было заканчивать. Вставать, шатаясь пойти к себе на кровать, желательно не свернув шею на лестнице, расковырять рану на ноге, пока он не протрезвеет... Но Лололошка уже был поддатый алкоголем — слишком всё плавало и булькало внутри так громко, что он сам не заметил, как то ли всхлипнул, то ли судорожно выдохнул: — Это я должен был умереть, не Эграссель. Или... или я должен был пострадать от времени. Не ты. Вальдхар хрипло рассмеялся. Надрывисто, неожиданно громко — и в его глазах заскользило неясное нечто, что Лололошка никак не мог разглядеть в этом размытом мире. — Прости, над таким не смеются. Просто... — его губы изогнулись в улыбке, — ... ты частенько так говорил. Казалось бы, Лололошка должен был тешиться мыслью, что не так уж он из прошлого и изменился. Что даже через забытье он сохранил часть себя. Но внутри вспыхнуло раздражение. Он не был тем же трусом, что предпочел забыть все, нежели жить с утратой. Он... не был. — Ты так парился обо всех. И всегда ляпал чета такое. «Это я должен был ногу потерять, Нардуш», «я той славы не заслуживаю»... Не был. Он не был таким, как раньше. Не был тем же самым. — Я... из-за этих фраз... и подумал, что ты умер, если честно, а не просто дулся дольше всех. Вальд виновато притупил взгляд. — Мы все думали, что ты умрёшь раньше всех. Не смотри так виновато. — Я выбрал забыть вас. Но лучше бы- — Нет, не лучше. Не смотри так! Не говори так! Лололошка опёрся рукой о стену, пытаясь сдержать рвоту. Нет, нет, нет! Ноги шатались, и комната тут же смазалась, а слюну глотать стало ещё сложнее. Ногу прострельнуло болью. Изо рта вырвался не протест, не рявканье, а хнык. — Я так был рад видеть, что ты жив, Ло. Что ты вернулся к Отправлению. Лололошка... Лололошка, он... он... Он такой же. Он просто не мог слушать эти слова. Он не был другом Вальдхара. Тот, старый Лололошка — Первый, жалкий, жалкий, сломившийся горем Первый был, но не он, не Лололошка, и он не заслуживал этих слов, не мог просто... — Ты изменился, но... остался всё таким же. Вальд крепко перехватил его за плечи. Лицо расплывалось и, может, виной этому был не совсем алкоголь. — Я рад, что у меня всё ещё есть мой друг. И Лололошка задушенно всхлипнул.