Цена отрицания

      Дыхание начало его душить неслышно.              Артем списывал всё на простуду. Январский Петербург — сырой, продуваемый всеми ветрами с залива, с резкими перепадами давления — и без того был испытанием. Удивительно, что он так долго держался без насморка и температуры. Но вот вдруг — першение в груди, словно кто-то внутри царапался когтями.              «Само пройдет», — отмахнулся он в чат, когда в очередной раз спросили, почему он так часто кашляет.              Чат проглотил его слова, поверил, купился. В ответ посыпались пожелания выздоровления и советы пить тёплое — очевидно, народ переживал за юношу. Артем кивал, усмехался, уводя разговор в сторону донатов и дурашливых вопросов.              Он и сам тогда не знал, что с ним происходит. Тишин Артём старался не думать о болезни, но лечился так, будто это обычная простуда: всё в порядке, ничего серьезного, просто нужен отдых. Он убедил себя в этом, ведь стримил последние дни почти без перерыва.              Первые лепестки явились ночью.              Он проснулся от удушья, сел на кровати. Кашель — и в ладонь упало что-то влажное, тонкое. В темноте он не сразу понял, что это, и включил телефон, чтобы подсветить.              На ладони он увидел маленький фиолетовый лепесток с кровавой каймой по краю. Сердце резко замерло. Холодный, липкий страх сковал тело, предвещая худшее.              Артем смотрел на него минуту, быть может, две, прежде чем в голове пронеслась самая глупая мысль. Такого не может быть в реальности. Такого не может случиться именно с ним. Он не герой любовного романа, он, чёрт возьми, не может им стать. Проведя в раздумьях долгие минуты, он аккуратно выбросил лепесток в урну, лег обратно и до утра уставился в потолок.              «Этого ханахаки не существует. Это бред, выдумка, это придумал интернет».              Однако на следующее утро лепестков было больше. Каждый раз, когда он пытался понять причину этой чертовщины, грудь сдавливалась, вставал в горле ком, который хотелось выкашлять.              Эта реальность была слишком ужасной, чтобы в нее поверить.              Вскоре на стримах Артем стал чаще отворачиваться. Раньше он мог прокашляться прямо в микрофон, пошутить, что «газировка не туда пошла», и всем было смешно. Теперь он резко поворачивал голову в сторону, его плечи мелко вздрагивали, создавая впечатление, будто он плачет.              — Всё нормально, — говорил он чуть осипшим голосом. — Просто горло дерёт.              Кто-то написал в чате:              «Ты бледный какой-то сегодня».              Другой:              «Стрим лучше отмени, отдохни».              Артем проигнорировал их, явно не собираясь заканчивать стрим. Он улыбался своей самой задорной улыбкой, чтобы сыграть эту партию как можно лучше.              Никто не замечал ведра под столом. Никто не видел, как оно наполняется день ото дня фиолетовыми лепестками, никто не видел, как трясутся руки стримера. Сам он никогда бы не показал всего, что с ним происходит. Он не был таким. Он знал: стоит лишь одному человеку заподозрить неладное, как к нему подключится второй, а за ним — третий…              На стриме, который он провел через неделю, Артем больше не мог скрывать, что болен. По крайней мере, он бы никогда не смог скрыть это от тех друзей, которые смотрели его трансляции.              К счастью, чат решил, что это бронхит или затяжная простуда. Кто-то посоветовал врача, кто-то — бросить курить. Артем кивал, благодарил, но продолжал.              Он даже сам почти поверил, что это простуда.              Почти.              Потому что цветы не появляются от простуды. И от простуды не ломит грудь, когда видишь в ленте соцсетей чужое лицо. От простуды не хочется плакать посреди ночи от бессилия, когда очередной лепесток выходит вместе с каплями крови.              Он не знал, какой это цветок. Не разбирался. Фиолетовый. Тонкий. С острым краем. Что это было? Порой они выходили так болезненно, а иногда — легко, словно это скоро прекратится. Он не гуглил. Страх застилал его разум.              Артёму было страшно заглянуть в интернет, страшно увидеть там слова: «безответная любовь». Или, что хуже, — «смерть в течение полугода».              Он ведь даже не признался себе. Не произносил эти слова вслух, только думал. Только чувствовал; только прятал лицо в подушку, когда наушники наполнял чужой голос из Москвы. И это медленно пожирало его изнутри.              Его состояние встревожило и окружающих. Однажды утром он получил сообщение от Серёжи, которое вызвало у Артёма лишь теплоту: друг беспокоился. Глин заметил, что его болезнь не отступает, а с каждым днём, кажется, лишь крепчает.              Конечно, Серёжа просматривал его стримы, конечно, он волновался. Только ему одному, по-настоящему, было неспокойно за него. Артём сжимал пальцами телефон, взгляд его приковывало одно-единственное предложение в чате: «Я приеду, подлечу тебя, хорошо?»              Разве мог он отказать? Наверное, Артём бы и не отказал, если бы речь шла о простой простуде. Но сейчас ему придётся лгать, придумывать отговорки.              «Как же я ненавижу лгать ему», — мысленно вздохнул Артём. Он только собрался напечатать ответ, как заметил, что Серёжа начал набирать сообщение. Напрягшись, парень замер в ожидании, а потом резко приподнялся.              «Я у дома» — значилось в сообщении.              Каждая клеточка Артёма содрогнулась. Он поднялся с постели, чувствуя, как сдавливает горло и лёгкие. Ему хватило нескольких минут, чтобы сменить ведро с лепестками, обновить мусорный пакет, не оставляя следов. Взглянув в зеркало, он привёл себя в порядок, стерев засохшую кровь с губ.              За долгие дни болезни его лицо побледнело, стало болезненным, под глазами залегли еле заметные тёмные пятна. Он понимал: если так и будет просыпаться по ночам от удушья, ожидая последнего вдоха, недосып проступит даже сквозь тональную основу. Ему было тяжело, и всё ещё страшно.              Послышался звонок в дверь. Артём выпрямился, тряхнул головой и неторопливо пошёл открывать, делая вид, что всё ещё сонный. Повернув дверной замок, он впустил Серёжу и показательно зевнул, поприветствовав его взмахом руки.              — Чего так рано? — спросил Артём, направляясь на кухню. Серёжа выглядел озабоченным, но не стал нагнетать.              — Да так, лекарства принёс, — пожал плечами Глин, разулся и последовал за другом. Из пакета он достал стандартный набор: таблетки от кашля, спрей для горла, противовирусные и от головной боли. Всё это он выложил на стол, принявшись распаковывать и объяснять, что нужно принять прямо сейчас, а что — на ночь.              Эта забота Серёжи была бесценна. Оттолкнуть его было бы критической ошибкой. Пусть лучше он думает, что Артём болен обычной болезнью, чем будет тревожиться ещё сильнее.              Они просидели около часа, прежде чем Серёжа убедился, что с другом всё в порядке. Ничего не вызывало у него дальнейшего беспокойства, пока внезапно Артём не зашёлся хриплым кашлем.              Серёжа хотел помочь, но Артём резко выставил руку в сторону друга, сам отвернувшись от него. Его голос звучал так надтреснуто, что у любого, услышавшего его, замерло бы сердце:              — Не смей подходить ко мне!              Глин застыл, словно статуя, наблюдая за другом. Артём, прижимаясь одной рукой к стене, другой, словно пытаясь унять бурю, закрывал рот. Хриплый, надрывный кашель сотрясал его тело, принося, судя по всему, нестерпимые муки. Из его груди вырывались рвотные спазмы, пока ноги, подкашиваясь, не утратили привычную опору, и лишь чудом он удержался на ногах, когда приступ, наконец, утих. Артём отнял руку ото рта, и на его ладони выступили кровавые сгустки, переплетенные с фиолетовыми лепестками. С тихим, влажным звуком они упали на пол, добавляя к ужасу сюрреалистичности.              Словно в трансе, он провел краем домашней футболки по губам, шаткой походкой направившись к кухонной раковине. Холодная вода хлынула из крана, смывая кровавые следы и прилипшие лепестки.              Глин же, будто парализованный, не мог сдвинуться с места, не веря увиденному. Лишь когда ноги вновь обрели послушание, он бросился к Артёму, схватил его за руки, пытаясь разглядеть кровавые разводы.              Артём отвернул голову, пряча лицо в рыжие волосы. Его тело мелко подрагивало. Грудь, казалось, разрывалась от острой, невыносимой боли, отчего каждый вдох превращался в мучение. Он знал, что пройдет, что это лишь временное, нечастое проклятие, и вскоре боль отступит. Но как объяснить это другу?              — Ты же сказал… — голос Серёжи дрожал, — что это просто простуда…              Артём молчал. В горле стоял ком, не давая произнести ни слова, не выдав ни одной нужной, оправдывающей фразы.              Глин осторожно высвободил свои руки, бросив тревожный взгляд сначала на раковину, потом на пол, где остались свидетельства произошедшего — капли крови и мелькающие среди них фиолетовые лепестки. Цветы… Он был уверен, что это лепестки. Но как? Как такое возможно?              — Это лепестки? — выдохнул Глин, и впервые за долгое время Артём отреагировал.              — Нет, — резко, непривычно для себя ответил он.              — Тогда что это?! — тон Серёжи неожиданно повысился, и он сам удивился собственной реакции.              Артём вытер рот ладонью, затем взял тряпку, намереваясь вытереть пол. Он не отвечал, но напряжение, застывшее между ними, сгустилось до предела, давя на обоих, вызывая дискомфорт.              — Артём, ты выкашлял лепестки? — осмелился спросить Глин, пытаясь унять дрожь в голосе.              — Тебе показалось.              — Мне не показалось, — настаивал Серёжа, подходя ближе. — Что с тобой происходит?!              — Я что, ебу, блять?! — сорвался Артём, отшвыривая тряпку. Он резко обернулся, вперившись в друга отчаянным, полным боли взглядом. — Я не знаю! Понятно?! Я понятия не имею, что эта за хуета! Болезнь какая-то! Не знаю! Мне скоро станет лучше, правда…              Как бы ни хотелось Глину верить в скорое выздоровление друга, он понимал — это нечто большее. Серьезная болезнь, но может ли быть, что это была инфекция… Пневмония? Туберкулез? Он не был готов к самому худшему.              В то утро Серёжа ушел от Артёма, объятый крайним ужасом, но с твердым обещанием помочь: найти врача, разобраться, быть на связи. Он также посоветовал пока воздержаться от стримов, но Артём должен был провести хотя бы последний, прежде чем окончательно слечь.              До следующего стрима Серёжа не оставлял его: писал, звонил, как и обещал, — проверял состояние Артёма. Тот принимал эту заботу, чувствуя её острую необходимость. Глин был его лучшим другом, и Артём всегда, безоговорочно, считался с его мнением.              Неудивительно, что друг замечал всё. Он видел, когда Артём лгал, читал его эмоции и чувства, словно книгу, что знакома до последней строчки. Можно ли назвать это настоящей дружбой? Иногда Артёму становилось жутко от того, насколько хорошо Серёжа его знал, но это не тревожило, ведь именно с ним можно было быть до конца искренним.              По крайней мере, так Артём думал, до одного телефонного разговора, когда Глин вдруг спросил: «Это потому, что ты его любишь?»              Внутри Артёма всё обрушилось, замерло. Он никогда не произносил этого вслух. Никто не озвучивал его подозрений, а сам он не был уверен, что сможет пережить такой вопрос, потому что… он не был таким. Он убеждал себя: эти дурацкие, неловкие чувства — лишь игра воображения, плод чужих трактовок. Фанаты создавали контент, убеждали его, а Артём лишь подливал масла в огонь, потому что это было выгодно.              Вопрос Серёжи остался без ответа, но даже слепой увидел бы правду, стоящую перед ним. Артём же отводил взгляд, игнорировал, сражаясь с тем, что терзало его изнутри. В любом случае, он не был таким. Он не любил мужчин.              Последний стрим он решил провести в пятницу вечером, как всегда.              Ничто не предвещало беды. Артём ворвался в эфир на крыльях бодрости, сыпал шутками и заливисто смеялся. Удивительно, что он чувствовал себя очень хорошо, словно действительно начал выздоравливать.              Чат сегодня был особенно рад:              «Наконец-то ты живой!»              «Видно, полегчало тебе».              Да… полегчало. Определённо. Он действительно верил именно в это, надеясь, что удушающий кашель прекратится, и он будет жить, как и раньше, без забот и проблем.              На стриме он проговорил около часа, прежде чем взяться за очередную игру.              А потом пришёл донат. Заурядные сто рублей с привычным текстом: «Никита сегодня тоже стримит, давайте вы уже съедетесь и начнёте стримить вдвоём?»              Артём прочитал текст с улыбкой, но в этот самый миг внутри словно что-то оборвалось, треснуло, рассыпалось прахом.              Он не успел отвернуться. Кашель налетел волной — резкой, рваной, такой яростной, что его согнуло пополам. В микрофон полетели хрипы, всхлипы, звуки, которые нельзя сыграть, нельзя подделать.              Чат замер на мгновение, словно боясь дышать. А затем взорвался.              «БЛЯТЬ, ЧТО ЭТО?!»       «АРТЁМ, ТЫ КАК?!»       «ЭТО НЕ НА ПРОСТУДУ ПОХОЖЕ!»       «У НЕГО ЧТО-ТО ВЫХОДИТ ИЗО РТА!»       «Я ВИДЕЛА ЛЕПЕСТКИ!»       «ПИЗДЕЦ, ЭТО ХАНАХАКИ?»       «ЕМУ ПЛОХО, ОН НЕ МОЖЕТ ГОВОРИТЬ!»       «КТО-НИБУДЬ, ВЫЗОВИТЕ СКОРУЮ!»       «НО ОН ЖЕ В ПИТЕРЕ, КАК ЕМУ ВЫЗОВЕШЬ НА СТРИМЕ?!»              Артём пытался что-то сказать. Открыл рот — и его тут же скрутило вновь. Он рухнул с кресла. Зрители видели лишь пустое кресло, край стола и дёргающийся провод, за который он ухватился перед тем, как упасть.              «ОН УПАЛ!»       «ЕГО НЕ ВИДНО!»       «АРТЁМ, ОТВЕТЬ!»       «БЛЯ, ПОЖАЛУЙСТА, КТО-НИБУДЬ РЯДОМ!»       «СКАЖИТЕ ГЛИНУ!»       «У НЕГО ПРИСТУП, ЕМУ РЕАЛЬНО ПЛОХО!»       «ГЛИН БЫЛ В ЧАТЕ!»              Из микрофона донёсся хриплый, почти удушающий кашель и тихий, сдавленный всхлип, похожий на отчаянное «помогите».              А затем микрофон замолк. Стрим погрузился в чёрный экран с надписью: «Видеотрансляция прервана».       

***

             В то же время в Москве Никита вёл свой стрим. Общался, смотрел очередное аниме, ничего не подозревая.              И вдруг его чат начал сходить с ума.              Сначала одно сообщение: «Никита, у Артёма приступ». Потом десять. Потом сотни. Донаты с одинаковым текстом: «ЗАЙДИ К АРТЁМУ, ЕМУ ПЛОХО», «ОН УПАЛ, ЕГО НЕ ВИДНО», «БЛЯТЬ НИКИТА, ОН КАШЛЯЕТ ЛЕПЕСТКАМИ».              Никита замер над клавиатурой. В мыслях подумал, что, вероятно, это был пранк. Он прочитал чат ещё раз, пытаясь осознать, в чём дело. Какие ещё лепестки? Что вообще происходило на стриме у Артёма?              В груди вдруг закрались подозрения, о которых он не хотел думать.              — Что? — спросил он в микрофон голосом, который уже не принадлежал ему.              Чат взревел в ответ. Отдельные фразы тонули в общем потоке, но смысл пробивался сквозь хаос: Артём еле жив. Умирает. Кашляет кровью и лепестками. Упал и не встаёт.              Никита открыл вторую вкладку на компьютере и перешёл на канал Артёма.              Он увидел чёрный экран, на котором значилось: «Видеотрансляция прервана».              Он обновил страницу, но ничего. Ещё раз и ещё раз. Чат Артёма продолжал жить своей панической жизнью, зрители не расходились, пытаясь помочь на расстоянии.              Никита всматривался в сообщения, выхватывая обрывки: «Микрофон выключился сам», «Он не отвечает», «Я звоню в скорую, но я из Новосибирска, я ничего не могу…»              — Блять, — выдохнул Никита. — Блять.              Его собственный стрим всё ещё работал. Он посмотрел в камеру — и впервые за годы эфиров в его глазах застыл настоящий, неприкрытый ужас.              — Я отключаюсь, — сказал он торопливо. — Простите.              Он не попрощался, просто выключил стрим и подорвался с места, беря телефон в руки.              Он набрал Артёма, и послышались долгие гудки. Один. Два. Три. Пять.              «Абонент не отвечает».              Ещё раз. И ещё. Снова и снова. Десять гудков. Сброс.              Открыв Телеграмм, он отправил быстрое сообщение: «Ты как? Ответь». Но ответа не получил даже спустя долгую минуту.              Никита лихорадочно набирал общих знакомых: первого, второго, третьего… Многие не взяли трубку, а кто-то не знал адреса Артёма, или сами были в таком же оцепенении, не понимая, что произошло.              Наконец он набрал Серёжу. Никита знал, что Артём был с ним в хороших отношениях, к тому же они жили в одном городе.              Гудки тянулись, казалось, целую вечность, пока на той стороне не раздался голос Серёжи:              — Никит, я перезвоню.              — Постой, — почти выкрикнул он, охваченный волной паники. Казалось, Глин не собирался класть трубку, он ждал. Тот не стал тянуть, и его речь полилась быстро, прерывисто, испуг просачивался сквозь тон голоса:              — Люди пришли ко мне в чат, я ничего не понимаю… Что случилось с Артёмом? Где он? Помоги ему, если он в опасности! Я… Мне страшно за него.              Никита слышал посторонние звуки: лязг ключей, глухие хлопки, какое-то ворошение. Серёжа не отвечал, пока, по всей видимости, не выскочил из квартиры, захлопнув за собой дверь.              — Если с ним что-нибудь случится, клянусь Богом… — выдохнул Серёжа, сдерживая нарастающий гнев. Никита чувствовал его, словно сам был виновником всего, что происходило с Артёмом. — Никит, сиди и не дёргайся. Я разберусь. Тебе лучше разобраться в своих чувствах к Артёму, пока не поздно, понял?              Слова Серёжи никак не укладывались в голове Никиты, но одно он знал точно: произошло нечто, что Артём скрыл от него.              — Что с Артёмом? — это было единственное, что волновало Никиту.              И Серёжа дал ему ответ, от которого сердце его сжалось столь сильно, что стало трудно дышать:              — Ты убиваешь его.              После этого разговора Глин сбросил трубку.              Никита застыл посреди комнаты, не отрывая взгляда от телефона. Его била дрожь, и всё вокруг казалось угрожающим. Что он мог сделать? Почему нечто столь важное было скрыто от него? Как он сможет убедиться, что с другом всё в порядке, когда они так далеко друг от друга, когда их отношения не были столь доверительными, как у Артёма с Серёжей.              Что он мог?..              И вдруг его осенило: единственный способ узнать, о состоянии Артёма, — бросить всё и мчаться туда прямо сейчас. Немедля. Да, Серёжа вызовет скорую, поможет ему, вот только… мог ли Никита оставаться в стороне в такой ситуации?              Словно во сне, он собрался: куртка, ключи, пауэрбанк — всё нашлось на автомате. Дверь захлопнулась, за ней — ступеньки подъезда, ведущие в темноту длинной, пустынной улицы. Вызвав такси до вокзала, он снова набрал Артёма. В машине, среди вновь назойливых гудков, которые за последние десять минут заставляли его сердце биться в неистовом ритме страха, Никита ждал ответа.              Неожиданно он услышал его.              — Алло, — голос Артёма был хриплым, чужим, словно истлевшим дотла.              Никита выдохнул так, будто полчаса держал дыхание.              — Ты живой, — произнёс он. Это не звучало как вопрос, а скорее как вырвавшаяся из глубины души молитва.              — Живой, — в голосе на другом конце провода слышалась дрожь.              — Я еду, — твёрдо сказал Никита. — Через четыре часа буду.              — Не надо, — попытался возразить Артём, но его слова оборвал влажный, страшный кашель, и Никита услышал, как в трубке что-то глухо упало.              — Я еду, — повторил он, не давая боли сломить себя. — Не смей отключаться. Я звонил Серёге, он отправился к тебе. Я перезвоню.              Но он не перезвонил.              Его сжимал настоящий, животный страх от слов Серёжи, потому что последнее, чего он хотел — это быть причастным к чьим-то страданиям.              Билет он купил в приложении, не глядя на цену. Платформа, вагон, место — всё расплывалось перед глазами, словно в тумане.              В поезде он сидел у окна, сжимал телефон в руке и смотрел на чёрный, мёртвый экран. Разблокировав его, он заметил, что его канал в телеграмме буквально взорвался комментариями: «Ты как?», «Ты поехал к нему?», «Артём в порядке?»              Но он не отвечал. Он продолжал читать длинные сообщения от людей, полные тревоги, переживаний и жутких подозрений. Неужели Никита был так слеп, так недальновиден, что не заметил? Не заметил такого плохого состояния друга?              Где-то среди тысяч сообщений он выцепил детали из стрима Артёма. Оказалось, состояние его ухудшалось уже давно, но лишь сегодня зрители заметили, как изо рта его вышли лепестки. Он кашлял ими, задыхаясь, и это знание заставило Никиту похолодеть.              «Это какой-то бред, блять».              Ханахаки.              Он слышал об этом. Легенда, выдумка, романтическая метафора из манги. Цветы в лёгких. Любовь, которая убивает.              Но сейчас это, казалось, было реальностью. Артём, который всегда смеялся и шутил; Артём, который никогда не показывал слабость, и вдруг начал кашлять живыми лепестками.              Значит, он кого-то любил. Так сильно, что это разрывало его изнутри.              Никита закрыл глаза и прислонился лбом к холодному стеклу.              Возможно, Никита и вправду не хотел принимать действительное за реальность. На подкорках его подсознания, он будто всегда знал, что Артём чувствовал, но не хотел признавать. С того самого момента, как увидел его впервые. С того самого раза, когда они пересеклись на общих стримах. С того самого взгляда, который длился дольше, чем следовало. Никита понимал, но не признавал, игнорировал, хотел отшутиться, хотел уйти.              Но он не позволял себе думать об этом. Потому что если подумать — то что? Москва — Питер. 700 километров. Свои стримы, своя жизнь. И он натурал. Точно натурал. Просто… Артём смешной. Артём красивый. Артём заходит без стука в голову и остаётся там жить. И с ним было комфортно.              А теперь Артём умирает, потому что кого-то полюбил. Возможно — его. Возможно — нет.              Но Никита понял одну вещь, глядя на мелькающие за окном огни: сейчас ему плевать, любит ли Артём его. Главное, чтобы он был жив. А всё остальное — потом. Всё остальное можно решить.              Поезд прибыл точно по расписанию, но Никита, словно одержимый, рванул на перрон, не дожидаясь, пока схлынет остальная толпа.              Промозглый, ледяной ветер вокзала встретил его с редкими, спешащими куда-то прохожими. Такси он поймал у самого выхода — пожилой водитель с потухшим взглядом лишь кивнул, услышав питерский адрес.              — Срочно, — прохрипел Никита, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Пожалуйста, как можно быстрее.              Водитель не задавал вопросов, и машина, рванув с места, понеслась по ночным улицам.              Петербург, окутанный бархатом ночи, был прекрасен и пугающим одновременно. Очертания разводных мостов, темная гладь Невы, безлюдные набережные — всё это вызывало в душе Никиты смешанные чувства. С каждой проезженной милей Питер всё больше становился для него самым важным местом на карте.              Телефон завибрировал в руке, вырвав из задумчивости. Сообщение от Артёма: «Я в порядке. Не приезжай».              Никита едва не расхохотался в голос. В порядке?              В порядке — это когда не падаешь от приступа, задыхаясь. В порядке — это когда можешь дышать, не чувствуя, как лёгкие наполняются проклятыми цветами. Хотя, это звучало нереалистично, слишком фантастично, чтобы быть правдой. Ведь они живут в реальном мире, а ханахаки — всего лишь выдумка, плод больного воображения.              Недолго думая, он нажал на вызов, приложив телефон к уху. Гудки, затяжные, нервные, а затем — голос Артёма. Он казался усталым, надломленным, но живым:              — Я сказал «не приезжай».              — А я уже здесь, — ответил Никита, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Через пятнадцать минут буду у твоего дома.              — Никит…              — Не спорь и открой дверь. Глин приезжал?              — Приезжал…              — Хорошо.              Он сбросил вызов, не дожидаясь возражений. Он мог положиться на Серёжу, а это значит, всё более-менее в порядке.              Водитель покосился в зеркало заднего вида.              — Друг? — спросил он, и в его спокойном тоне Никита вдруг уловил какую-то скрытую просьбу.              — Ага, — бросил Никита, возвращая взгляд на телефон.              Признаться себе в чём-то было слишком тяжело, а рассказать кому-то — ещё сложнее. Артём был его другом, хорошим другом, с которым хотелось проводить время. Но всё это… неужели это может быть правдой?              В конце концов, он так испугался, что приехал в Питер.              Хотелось разразиться истеричным хохотом, потому что он мог представить, что всё это значило. Но мог ли он это принять?              Машина неслась сквозь ночь, плечи Никиты подрагивали, а глаза он прятал в ладонях. Слёзы текли, смешиваясь с разочарованием, и, наконец, с осознанием того, что всё произошло именно так. Этот страх был настолько всепоглощающим, что отступить казалось единственным выходом.              Когда машина остановилась у дома Артёма, Никита, отогнав от себя дрожь, подошел к домофону. Набрав номер квартиры, он дождался ответа.              — Кто там? — голос Артёма будто пробивался сквозь вату.              — Это я.              Защёлкал замок домофона, и дверь подъезда распахнулась.              Никита, едва переводя дух, взлетел по лестнице, перемахивая через ступеньки. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу.              Дверь квартиры была приоткрыта. Он толкнул её и шагнул внутрь.              Прихожая, тёмный коридор, и лишь где-то в глубине мерцал тусклый свет.              — Артём?              На мгновение повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь стуком собственного сердца. Затем из комнаты донёсся еле слышный, слабый голос:              — Здесь я.              Никита сделал несколько шагов и замер, словно приросший к полу, на пороге.              Артём сидел, прижавшись спиной к кровати. Его лицо было пепельно-белым, под глазами залегли тёмные круги, а на губах застыли кровавые подтёки. Рядом, на ковре, валялся пластиковый стаканчик, до краёв наполненный фиолетовыми лепестками.              И над всем этим — запах. Густой, сладковатый, приторный, цветочный. Слишком сильный, душивший в тесной комнате.              Никита, словно боясь спугнуть хрупкое существо, медленно опустился на корточки рядом с Артёмом.              — Ты как? — выдавил он. Глупый вопрос. Самый глупый из всех возможных, пустой и бессмысленный.              Артём поднял на него взгляд зелёных глаз, обрамлённых тенями усталости, блестевших лихорадочным страхом.              — А на что похоже? — прошептал он, голос дрожал, тело казалось на грани полного угасания. — Говорил же, не приезжай.              — А ты не умирай, — тихо ответил Никита. — Тогда я бы и не приехал.              Он протянул руку и коснулся ледяной щеки Артёма. От неожиданности тот вздрогнул. Его взгляд вдруг стал затравленным, неверящим, и в нём промелькнуло то, чего Никита раньше не видел. Артём не был похож на себя. Что-то внутри его убивало, а Никита не понимал, как можно было это вылечить.              — Цветы… — проговорил Никита, смотря в глаза собеседника. — Ты кашляешь цветами?              Артём закрыл глаза. Длинные ресницы дрогнули.              — Ты ведь и так всё знаешь, — прошептал он.              — Нет, — Никита покачал головой. — Я ничего не знаю. Я знаю только, что приехал сюда и мне страшно за тебя. Я не хочу, чтобы ты страдал, понимаешь?              Он помолчал, потом добавил, глядя прямо в глаза Артёму:              — Кто? Кто тот человек, из-за которого ты задыхаешься? Скажи мне. Может, я смогу помочь.              Артём смотрел на него долго. Так долго, что Никита уже начал сомневаться, услышал ли он вопрос.              А потом Тишин горько усмехнулся.              — Ты не сможешь мне помочь.              — Я попробую…              Артём сделал вдох. Шумный и рваный. Снова закашлялся — в ладонь упало два лепестка, почти чёрных от крови.              Он разжал пальцы и показал их Никите.              — Эта хрень не лечится, Никит.              Повисла тяжёлая тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием и сердцебиением.              Никита смотрел на лепестки на ладони Артёма. Смотрел на его бледное лицо, на дрожащие губы, на синяки под глазами, и думал о том, сколько месяцев Артём скрывал это. Сколько ночей задыхался в одиночестве, пока он, Никита, спал в своей московской квартире. Сколько раз Артём включал стрим, улыбался, шутил, а его внутри пожирало что-то страшное.              Никита всерьёз хотел что-то ответить, как Артём вдруг хрипло рассмеялся, словно услышал какую-то шутку. Его до боли смешила вся эта ситуация, а вера в мистическую болезнь — тем более. Тот потянулся на ладонях, чтобы встать, и Никита помог ему опереться на себя.              — Зря ты приехал, — Артём выглядел уставшим, начиная разминать шею. — Возвращайся обратно, Серёжа сказал, что завтра придёт. Я в порядке.              Кажется, эти слова не убедили Никиту. Он сбросил вещи в сторону кресла, снимая верхнюю одежду. Артём, заметив его действия, уставился на него.              — Ты что делаешь?              — До прихода Серёги я тебя не оставлю одного, — выразительно ответил тот, словно говорил про очевидные вещи. — Хоть на ковре буду спать, мне плевать. Пока не разберемся с этой болезнью, я не уеду.              Что ж, Артём чувствовал себя так, словно его ударили по голове. Присутствие Никиты в этой квартире не предвещало ничего хорошего. По крайней мере, если он не будет смотреть на его лицо, то сможет чувствовать себя более спокойно.              Ночь принесла с собой лишь смятенную тревогу. Каждый хриплый кашель, раскатившийся по квартире, заставлял Никиту срываться с места, а это лишь множило беду. Боль, что терзала Артёма изнутри, скручивала его органы, будто разрывая на части. Сердце ныло, вызывая непреодолимое желание разрыдаться, умолять о пощаде, лишь бы это мучение прекратилось.              Если бы Артём обратился за помощью к Никите, боль бы не отступила. Все, что он чувствовал, было заперто глубоко внутри, подавленное грузом настолько огромных переживаний, что они убивали его изнутри.              Больно. Беспощадно больно.              Эта боль была чуждой всему, что Артём испытывал прежде.              К утру удушье стихло, кашель стал тише, и измученному Артёму удалось задремать на несколько часов. Никита тем временем уже обменивался сообщениями с Серёжей. Тот засыпал его ссылками на мистические сайты и легенды, но Никита не знал, как поверить всему, что пишут в интернете. Однако, как только он написал об этом Серёже, тот ответил: «Но ведь кто-то же это придумал, так? В каждой выдумке есть доля правды».              — Возможно, — прошептал Никита, примостившись на кухне за столом Артёма. Пока тот ещё спал, Никита жаждал разузнать больше о таинственных симптомах и о болезни.              «Ханахаки» — это мистическое заболевание, поражающее людей, страдающих от неразделенной, трагической или односторонней любви. Большего он не выяснил. Болезнь выражалась в физическом «выкашливании» цветов или лепестков.              Хотя о симптомах он всё же узнал чуточку больше. На начальной стадии появляется першение в горле, легкий кашель, затем человек начинает откашливать лепестки. Следом, когда болезнь прогрессирует, кашель усиливается, становится мучительным, и вместе с мокротой могут выходить целые цветы. На критической стадии лепестки царапают горло, трахею и лёгкие, вызывая внутреннее кровотечение. Цветы начинают разрастаться в дыхательных путях. Без лечения человек задыхается, когда корни или цветы полностью блокируют легкие или прорастают в грудную клетку, вызывая разрыв органов.              Лечение предполагало взаимность чувств, но Никита не до конца был уверен, в кого на самом деле влюблён Артём. В конце концов, в их реальном мире о подобной болезни вряд ли кто-то знал, и вряд ли медицина могла предложить какое-либо решение.              Словно это был единственный в своём роде случай.              Словно его чувства оказались настолько сильны, что миф обрёл плоть.              Когда Артём проснулся, он не притронулся к еде — сразу направился в душ. Пока тот смывал с себя ночные страдания, пришёл Серёжа. Его появление не стало для Никиты неожиданностью, он, в любом случае, ждал его, ведь мог спокойно обсудить всё, что произошло.              На кухне Никита достал кружки, наблюдая, как Серёжа ставит чайник. Между ними повисла неловкая тишина, которую, казалось, страшно нарушить. Однако молчание не могло длиться вечно, и Серёжа прервал его:              — У меня есть знакомый врач, который может осмотреть Артёма.              Никита сел за стол, сложив руки на его гладкую поверхность:              — Какой врач?              — Он не работает в поликлиниках и больницах, скорее просто обследует человека, если это экстренная ситуация. Ну, — Серёжа нахмурился, — например такая, как эта…              Никита с трудом выдавил из себя:              — Ханахаки?              — Ага…              — А меня кто-нибудь спросит об этом? — раздался голос Артёма. Он стоял в дверном проёме, опершись плечом о косяк. Влажные рыжие волосы были зачёсаны назад, под глазами залегли глубокие тени, а лицо осунулось. Болезнь наступала, и, кажется, в ванной его снова настиг кашель.              Парни молча наблюдали, как тот проходит на кухню, берёт стакан и наполняет его водой.              — Тебе нужно сходить к врачу, — сказал Серёжа, его голос звучал обеспокоенно.              Никита поддержал его:              — Я согласен с ним. Давай сходим. Может, кто-то сталкивался с ханахаки…              — Никит, ханахаки не существует в реальной медицине. Это выдумка, манга, фанфики. Скорее всего, у меня рак лёгких.              Никита замолчал. Он знал, что Артём, вероятно, прав, и ханахаки — это мистификация. Но знать и смириться — разные вещи.              — Всё равно… Давай сходим к врачу, — сказал он твёрдо. — Сделаем флюорографию, анализы, всё что надо. Если это не ханахаки — выясним, что это на самом деле. Если это оно… — он резко запнулся, чем привлёк внимание Серёжи. — Если это оно, то будем искать способ.              Артём хотел возразить, но он так устал за это утро, что просто кивнул.              В этот день Артём и Никита отправились по адресу, что дал им Серёжа. Они не возлагали особых надежд, просто шли, поглубже кутаясь в шарфы, пока Петербург раскрывал перед ними свое великолепие, отраженное в причудливых строениях и древней архитектуре.              Кабинет располагался в старинном доме на набережной. Обычная питерская парадная — с облупившейся штукатуркой, едким запахом кошек и вечной, пронизывающей сыростью. Никите это напомнило начало какого-то незамысловатого, но явно невеселого фильма.              — Ты уверен, что Серёжа не ошибся адресом? — прозвучал его вопрос.              Артём не ответил. Он двигался медленно, крепко сжимая перила, и каждый шаг давался ему с видимым трудом. Никита несколько раз порывался поддержать его под локоть, но Артём лишь отмахивался, бросая что-то вроде: «Я не инвалид, прекрати».              Дверь им открыл мужчина лет сорока — высокий, лысый, с проницательными серыми глазами и медицинским халатом, небрежно наброшенным поверх свитера.              — Сергей прислал? — без предисловий спросил он. — Проходите. Я Дмитрий Борисович.              Внутри кабинет оказался обычной квартирой, переоборудованной под частный прием: узкий коридор, комната с кушеткой, медицинское оборудование, стеллажи, заставленные папками. Ничего мистического. Никита облегченно выдохнул — хоть что-то знакомое и понятное.              Дмитрий Борисович долго слушал Артёма. Задавал, казалось бы, странные вопросы: «Когда началось?», «Было ли что-то похожее раньше?», «Есть ли человек, о котором вы думаете чаще всего?»              На последний вопрос Артём не ответил. Молча сжал губы и уставился в стену.              Врач, казалось, всё понял. Он вообще производил впечатление человека, привыкшего понимать без слов.              — Я сделаю все, что в моих силах, — сказал доктор. — Флюорографию, бронхоскопию, анализы. Я дам вам направления, но всё же должен предупредить.              Он взглянул на Никиту, затем снова на Артёма.              — Если это действительно ханахаки — а я склоняюсь к этому, поскольку ваши симптомы не подходят ни под одно известное мне заболевание — то лечение здесь только одно. И вы должны быть готовы к нему.              Артём неохотно кивнул, все еще считая, что вся эта история с ханахаки — лишь вымысел, не более. Только Никита напрягся, ведь поверил. Он верил больше, чем можно было предположить. Его страх делал эту веру убедительной.              — Взаимность, — тут же продолжил врач. — Полная. Не только на словах, иначе цветы продолжат расти. И они убьют вас быстрее, чем вы думаете.              — Ну и сколько у меня времени? — спросил Артём. Голос его звучал ровно, будто речь шла о чем-то не имеющем отношения к его жизни.              — Две-три недели. Может, четыре. — Дмитрий Борисович помолчал. — Я видел такое дважды в своей практике. Но лишь однажды пациент не выжил.              Повисла тяжелая, холодная тишина, душащая с такой силой, что становилось больно дышать.              Никита сидел, сцепив руки в замок так сильно, что побелели костяшки. Он смотрел на врача, но не видел его. Он слышал слова — «взаимность», «полная», «не выжил».              «Это я. Я убиваю его. Я виноват».              — Спасибо, — сказал Артём и поднялся. — Мы поняли.              — Постойте, — врач поспешил остановить юношей, о чем-то задумавшись. Когда Артём внимательно посмотрел на него, доктор продолжил: — Есть еще один способ, если взаимность невозможна.              Как бы бредово ни звучало предположение о ханахаки, на этот раз Артём мгновенно обратился в слух.              — Это хирургическое удаление. Операция поможет извлечь цветы из легких. Однако вместе с цветами исчезнет и способность любить. Все чувства к человеку испарятся, и в худшем случае — пропадет эмоциональная привязанность. Операция проводится на ранних стадиях болезни, но есть большая вероятность того, что человек способен выжить и при поздних стадиях.              Для Артёма возможность избавиться от цветов была сродни подарку судьбы. Он знал, что этот мир, страна, люди, окружающие его, не примут того, что он чувствовал к другому мужчине. Но если он перестанет чувствовать это, то его жизнь, вероятно, вернется в привычное русло.              — Это опасно, — возразил Никита, поднимаясь с места.              — Это мне решать, — отрезал Артём, погруженный в раздумья. Операция могла спасти его жизнь, и не дать Никите испортить свою собственную. Это был лучший способ.              — Артём…              — Я подумаю, — сообщил Артём врачу. — Я подумаю и свяжусь с вами.              Никита снова хотел возразить, сказать что-то еще, но Артём уже шел к выходу, и ему ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.              Небо над Петербургом вновь подернулось серой пеленой, и мелкий, назойливый дождь застучал по мостовой. Питерская классика, не иначе.              Артем, сгорбившись, упрямо шагал вперед, не оглядываясь. Спустя полквартала догнал его Никита, схватив за рукав куртки.              — Артем, стой.              — Чего тебе? — голос того был пропитан горечью, усталостью и сломленностью.              — Мы что-нибудь придумаем, — промямлил Никита, сам не веря в свои слова. — Не соглашайся на операцию. Мы ведь даже не знаем, кто этот врач!              — И что именно мы придумаем? — Артем резко обернулся. В его глазах, лишенных слез, плескалось одно лишь отчаяние. — Ты слышал, что он сказал? Если хочешь обойтись без операции, нужна полная взаимность. Ты понимаешь, что это значит?              Никита молчал, но глубина понимания отражалась в каждом мускуле его тела.              — Это значит, что ты должен меня хотеть, — голос Артема вдруг дрогнул. Он усмехнулся, ощущая сюрреалистичность момента. Такая тема, да еще и в такой ситуации… Это было совсем не похоже на него. — По-настоящему. Так, как хотят девушку. Так, чтобы… — он осекся, махнув рукой. — Забудь. Я сам разберусь. Ты тут ни при чем. Это вообще пиздец, а не ситуация.              Он развернулся и снова двинулся вперед.              Никита остался стоять, теперь уже окончательно убедившись, что весь этот кошмар — в нем самом. Он знал это, чувствовал, замечал, но упорно игнорировал до этого момента. А теперь что-то внутри надломилось, и вся его прежняя уверенность рухнула в бездонную пропасть.              Внутри него все кричало: «Догони, скажи, что любишь, что хочешь, что готов на всё».              Но он не мог.              Слова застревали в горле, словно колючки. Страх — не перед смертью Артема, нет, этот страх был уже невыносим — а страх перед тем, что придётся признаться самому себе. Кто он? Гей? Би? А если он не готов? А если попробует и поймет, что это не его? Что тогда? Артем умрет, а он будет жить с этим знанием, вечно терзаемый им?              Никита медленно двинулся вслед за Артемом, сохраняя дистанцию в несколько шагов. Словно это спасительное расстояние могло защитить его от надвигающейся правды.       

***

             Уставший, Артём упал на кровать, отвернувшись к стене, и заявил, что хочет спать. Никита понял, что это ложь, но спорить не стал.              Он сидел на кухне, пил остывший чай и смотрел в пустоту, когда пришло сообщение от Серёжи: «Ну что, как всё прошло?»              Никита долго писал, стирал, писал снова. В итоге отправил одно слово: «Херово».              Через минуту Серёжа позвонил.              — Диагноз подтвердился?              — Ага, — голос Никиты звучал глухо. — Три-четыре недели, если ничего не делать.              — А если сделать?              Никита молчал так долго, что Серёжа окликнул его:              — Никит? Ты там?              — Ты же знаешь всё про ханахаки.              — Ну, да… в общих чертах.              — Там нормальное лечение одно. Полная взаимность, — он нервно сглотнул, чувствуя, как скручивается его живот от спазм, словно там прорастали терновые ветви. — Секс, короче. С тем, кого любишь. Или другой вариант — хирургически удалить цветы из лёгких, но там тоже есть свои последствия.              Серёжа долго молчал, переваривая услышанное.              — И что ты собираешься делать? — наконец спросил Глин.              — Не знаю.              — А как ты сам? Чувствуешь что-то к нему? Артем ведь тебя любит, ты уже должен понять… Это всегда был ты.              Никита закрыл глаза, прислонившись лбом к холодной стене, ища в ней хоть какую-то опору.              — Я не могу… Я не могу об этом думать. Каждый раз, когда я начинаю… у меня внутри всё переворачивается. Не от брезгливости, нет. Я не знаю от чего. Я боюсь, что… если я попробую, то сломаюсь. Или он сломается. Или это разрушит всё, что у нас есть. Господи, почему мы вообще говорим об этом… Всё не так должно было быть.              — Никит, если ты ничего не сделаешь — он умрёт. Всё, что у вас есть, умрёт вместе с ним. Я говорил тебе ранее, но если с Артёмом что-нибудь случится…              — Ты думаешь, я этого не понимаю? — голос Никиты сорвался, стал надломленным. — Я каждую секунду это понимаю, когда смотрю на него. И я ничего не могу сделать, потому что я… я трус.              — Ты не трус, — Серёжа смягчил голос, словно пытаясь удержать Никиту от падения в пропасть. — Ты напуган. Это разные вещи.              — Какая разница? Результат один. Он умрёт, а я буду стоять в стороне, и бояться пошевелиться.              Серёжа вздохнул.              — Послушай меня. Ты не обязан ничего с ним делать. Ты не обязан спать с ним, если не хочешь. Это твоё тело, твоя психика, твои границы. Но если ты его любишь — хотя бы скажи ему это. Вслух. Без условий. Без «но». Просто скажи. Может, этого будет достаточно. Врач сказал «полная взаимность», но он не уточнял, что это обязательно про секс.              Никита молчал. Слова Серёжи казались разумными, но он знал, что обманывает себя. Врач сказал «полная», а это означало всё и без компромиссов.              — Я подумаю, — сказал он, но в его голосе не было уверенности.              — Думай быстрее. У него не так много времени.              Они попрощались, и Никита убрал телефон. Он прошёл в комнату и остановился на пороге. Артём лежал неподвижно, но Никита знал, что он не спит. Плечи были напряжены, пальцы сжимали край одеяла, словно пытаясь удержать ускользающую жизнь.              — Артём, — позвал он тихо, его голос был едва слышен.              — М?              — Я… — слова застряли в горле, словно колючие плети. Никита открыл рот, закрыл, и снова открыл, будто силясь выплюнуть из себя эту невозможность. — Я завтра съезжу в Москву, заберу вещи. Я поживу здесь какое-то время. Чтобы… помогать тебе.              «Чтобы быть рядом. Потому что я боюсь, что ты умрёшь, если меня не будет с тобой».              Артём не повернулся к нему. Ему было тяжело, ощущения сдавливания в груди были болезненными, и при каждом лишнем движении он думал, что начнёт блевать лепестками.              — Делай что хочешь.              Никита вышел из комнаты, захлопнул дверь кухни, и прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь охладить разгорячённые мысли.              «Я люблю тебя», — хотел он крикнуть, разорвать тишину этим признанием. — «Я люблю тебя так, что готов разорвать себя на части, только бы ты дышал».              Но он молчал.              Потому что сказать «люблю» означало признать, что он — не тот, кем всегда себя считал. Что все эти годы он врал сам себе. Что он смотрел на девушек и думал «красиво», но ни разу не чувствовал того, что чувствует сейчас, глядя на бледное, измученное лицо Артёма.              А он не был готов. Может, никогда не будет.              Но время не ждало. Оно неумолимо отсчитывало последние мгновения, тающие, как снежинки на ладони.       

***

      Два дня спустя Никита вернулся из Москвы. Он въехал в квартиру с двумя сумками и решимостью, которая исчезла, едва он переступил порог.              Артём сидел на кухне, укутавшись в плед. Перед ним стояла кружка с остывшим чаем, а рядом — маленькая тарелка, наполненная свежими фиолетовыми лепестками, испещренными прожилками крови.              Никита замер на пороге, словно пораженный громом.              — Сирень, — произнес Артём, не поднимая глаз. — Я погуглил. Оказывается, она символизирует первую любовь. Глупость, да? Умирать от первой любви в двадцать с лишним.              Никита поставил сумки и сделал шаг вперед, остановившись.              — Артём…              — Да брось, — Артём поднял руку, кривя губы в подобии улыбки, будто ничего экстраординарного не произошло. — Не надо меня жалеть. И голову себе не забивай всякой хернёй.              Он поднял глаза. В них не было боли, только бездонная усталость. Как бы он ни хотел себе признаваться, но чувствовал он себя настолько скверно, что ощущал, будто зловещие ростки высасывают из него последние жизненные силы.              — Я не прошу тебя спать со мной. Не прошу врать, что хочешь меня. Я просто хочу, чтобы ты перестал делать вид, что лечение есть. Потому что я умираю, Никита. Я умираю, и единственное, что мне нужно… — Артём сжал челюсти так, что заскрежетали зубы. Он плотнее укутался в плед, ощущая жжение в области солнечного сплетения. Его глаза, будто обожженные, наполнились чувством огромной несправедливости и боли. Голос Артёма вдруг надломился, но он сумел преодолеть эти препятствия:              — Мне просто нужно, чтобы кто-то был рядом. Не как любовник, а как человек, которому хотя бы немного не все равно. Не Серёжа… а ты.              Никита стоял, как громом пораженный. Плечи Артёма подрагивали, он беззвучно плакал, подавляя в себе бурю эмоций. Простые смертные вряд ли смогли бы пережить нечто подобное, выдержать ту боль, которую нес на себе этот человек. Никиту охватила такая жалость, что он чувствовал себя абсолютно беспомощным. Ему хотелось крикнуть: «Мне не все равно!» Хотелось сказать: «Я здесь, я приехал, бросив все!» Хотелось прошептать: «Я люблю тебя, но я так боюсь, что меня разорвет от этого страха…»              Однако из его горла вырвалось лишь одно:              — Мне не все равно.              Артём машинально протер лицо краем пледа, пытаясь совладать с чувствами, и безрадостно усмехнулся.              — Да, я знаю, Никит.              Он встал, поплотнее закутался в плед и ушел в комнату, бесшумно закрыв за собой дверь.              Никита остался один посреди кухни, среди фиолетовых лепестков, умирающей любви и собственного бессилия.              Он знал одно: так больше продолжаться не может. Но как сделать следующий шаг — понятия не имел. Как переступить через себя в такой ситуации? Что делают люди в подобных обстоятельствах? Будь у него больше времени… Но времени нет.       

***

      Каждый день болезнь неумолимо стискивала Артёма мёртвой хваткой. Его кашель становился всё яростнее, удушливее, и Никите порой казалось, что вот-вот, и он увидит, как тот уйдёт в небытие. В такие мучительные моменты Никита искал утешения в молитвах, не зная, дадут ли они хоть какой-то отклик.              Однажды поздним вечером, Артём застал его склонившимся над молитвенником, но слова застряли в горле. Тишин не проронил ни звука, лишь встретил Никиту взглядом, в котором искра надежды давно погасла. Ведь Бог даёт не исполнение желаний, а лишь возможность достичь их, не более.              В одну из таких чернильных ночей, когда Артёма вновь сотряс жестокий приступ кашля, Никита оказался рядом молниеносно. Рефлексы, отточенные частыми испытаниями, взяли верх: он схватил полотенце, тазик, набрал ледяной воды и поставил ведро у кровати. Когда дыхание Артёма выровнялось, Никита остался на полу, прислонившись к кровати, вполголоса бормоча успокаивающие слова. Он почти погрузился в дремоту, подперев голову рукой, но уйти не мог.              Артём не спал, сдерживая мучительный позыв откашляться. Жар немного отступил, но наваждение сна не отпускало. Тогда он повернул голову к Никите, вглядываясь в трепет его ресниц. Никита был прекрасен, затмевая собой всех, кого Артём когда-либо знал. Тишин не солгал бы, сказав, что при первой встрече его охватил страх. Ведь ещё тогда, на общих стримах, Артём понял — он влюбился. Это было лёгкое, едва уловимое чувство, но оно наполняло Артёма трепетной радостью. Ощущения, что рождал в нём Никита, заставляли мечтать, прозревать видения лучшей, счастливой жизни.              Так и появились Ренахоки.              Тогда Артём осознал всю опасность, что таилась в этой запретной близости. Настолько, что ему пришлось заглушить собственные чувства, не подозревая, что они лишь обретают новую, ещё большую силу.              Поглощённый этим сумбуром мыслей, он не заметил, как Никита открыл глаза и его взгляд устремился прямо на него. Они смотрели друг на друга, казалось, целую вечность, пока Никита вдруг не нарушил тишину:              — Я так тебе нравлюсь?              Сердце Артёма пронзила острая, знакомая боль, но к ней он давно привык. Он лишь поморщился и отвернулся, не в силах ответить.              Никита чуть приподнялся, устроившись поудобнее на холодном полу.              — Прости, — прошептал он.              — Забей, — глухо ответил Артём.              Застыла тишина, умиротворяющая и удивительно комфортная, — казалось, именно в таком безмолвии истинные чувства обретают голос. Стихало дыхание, рассеивался сладковатый, дурманящий аромат лепестков. Никита, понимая, что вдыхая этот запах, невозможно уснуть, открыл окно, чтобы воздух стал чище.              Вздохнув, Никита нарушил затянувшуюся паузу:              — Ты решил, согласишься на операцию?              — Я размышляю, — честно ответил Тишин, устраиваясь поудобнее на спине. Его голос звучал надтреснуто. — Мне не на что надеяться… Я не хочу умирать, Никит…              Никита ему сочувствовал. Ведь он тоже не хотел, чтобы Артём уходил. Возможно, именно его эгоизм заставлял его противиться операции. В Артёме всё было совершенно, вплоть до мельчайших эмоций. Но если Тишин избавится от корней, связывающих его с Никитой, останется ли он прежним?              Никита смотрел перед собой, сплетая пальцы в замок, спиной опираясь на кровать Артёма. Окружающее спокойствие никак не соотносилось с бушующей тревогой в его душе. Страх стеснял движения, словно сковывая тело.              Признание должно было прозвучать намного раньше. Он осознавал, что пути назад нет, но если он не осмелится признаться самому себе, весь пройденный путь окажется напрасным.              Никита повернул голову, собираясь что-то произнести, но Артём внезапно поднялся, согнулся пополам, издавая теперь уже ужасающие хрипы. Никита, испуганный до смерти, вскочил, бросился к Артёму, пытаясь поддержать его, помочь хоть чем-то. И в этот момент из его рта хлынула кровь. Артём, вместе с ним, пошатнулся, и Никита, сам едва не погибший от ужаса, держал его в объятиях.              — Артём…              — Больно, — эти слова, перемежаясь с кровавыми хрипами, звучали пугающе и отвратительно. Артём давился, кашлял, кровь стекала на постель, на их одежду. Вместе с кашлем вылетали фиолетовые лепестки, пока Артём, зажав рот, с такой силой не изверг из легких что-то, что оказалось у него в ладонях.              Слёзы текли неудержимым потоком, и он не мог разобрать, что это было. Боль жгла Артёма изнутри, будто он кипел в котле.              Никита, дрожа, как осиновый лист на ветру, прижимал Артёма к себе, плача беззвучно, но всхлипы вырывались из груди.              — Прости, — шептал Никита, совершенно не замечая, что сам был перепачкан чужой кровью. Он гладил Артёма по спине, жмурился, и лишь одно слово срывалось с губ: «Прости».              Тишин вздрагивал, то ли от боли, то ли от переполнявших его эмоций. Но сейчас он чувствовал себя счастливым. Счастливым от того, что Никита был рядом.              — Только не бросай меня сейчас, — прошептал Артём сквозь приглушённые рыдания. Каждое слово давалось ему с трудом. — Я, правда, тебя люблю… И мне не нужна взаимность.              Никита стиснул челюсти до боли в дёснах. Сердце колотилось у него в груди, как набат. Ему отчаянно хотелось сорваться, разрыдаться, быть честным, прежде всего, — с самим собой.              Прижавшись к макушке Артёма, Никита выдохнул с таким отчаянием, что сердце его пропустило несколько колючих ударов:              — Я люблю тебя. Всегда тебя, что угодно тебя… Люблю так сильно, что готов разделить эту боль с тобой.              Словно время замерло для них двоих, и мир вокруг перестал существовать. Дрожь отступала, но в глазах Артёма застыло изумление, будто он услышал нечто невероятное. Никита судорожно вздохнул, словно эта боль, вырвавшись наружу, принесла долгожданное исцеление.              — Никита, ты…              — Да, — прервал его Ренамид, приподнимаясь на локтях. Теперь они смотрели друг на друга, их глаза, красные от слез, отражали глубину пережитого. Кровавые разводы на теле казались фрагментом хоррор-фильма, но это была реальность — два человека, осмелившиеся быть честными, вопреки законам, осуждению и презрению.              Никита потер лицо рукой, его взгляд вновь остановился на ошеломлённом Артёме.              — Я хочу быть честным, — осекся он, страдальчески склонив голову. Артём дал ему время собраться с мыслями. — Я боюсь того, что будет дальше, но врать тебе, а тем более себе — невыносимо. И сейчас этот страх кажется таким ничтожным… — Ренамид провёл ладонью по лицу Артёма, заглядывая в его зелёные глаза, которые словно гасли день ото дня. — Я осознал лишь сейчас, что боюсь потерять не друга. Я боюсь потерять тебя, Артём. Всего тебя.              Страх блеснул в глазах Никиты, и он медленно приблизился, чтобы коснуться губами окровавленных губ Артёма. Они замерли, не смея перейти черту, но в этом касании было всё — долгожданное, выстраданное, предвкушаемое. Первый поцелуй, вопреки всему, рождался в горниле опасности.              Никита на мгновение отстранился, чтобы вновь прильнуть к губам Артёма. Он целовал его нежно, осыпая поцелуями лицо, запуская пальцы в рыжие волосы.              Зелёные глаза Артёма прикрылись, скрывая слёзы. Он позволил Никите целовать себя, потому что сейчас всё остальное было неважно.              — Прошу, — прошептал Никита, касаясь уголков губ Артёма, — Не умирай, не избавляйся от своих чувств… — он провёл пальцем по его щеке. Артём открыл глаза, глядя прямо в глаза напротив. — Я с тобой. Ты мне нужен…              Словно впервые, Артём сделал глубокий, свободный вздох. Дышать стало легче, боль отступала.              — Не умру, — прошептал он в ответ. — И не избавлюсь от чувств.              Несколько мгновений Никита смотрел на него, ощущая истинное облегчение, как вдруг он осознал кое-что. Слегка отстранившись, он обнял Артёма за плечи, вглядываясь в его лицо.              — Ты как себя чувствуешь? — спросил он, терзаемый тревогой.              Артём приложил руку к груди, сделал новый глубокий вдох и выдохнул.              — Мне не больно, — в его голосе звучала такая радость, что Никита невольно заразился ею, выдыхая с облегчением.              — Хорошо… Это хорошо… — он тут же заметил, что Артём что-то сжимал в другой руке. — Что это?              — Это… — Артём разжал ладонь, не совсем понимая, что именно он выкашлял. Казалось, это было израненное сердце. Но когда разглядел, то горько усмехнулся. — Это сирень.              В его ладони лежали потемневшие от крови гроздья сирени. Эта картина вызывала ужас, но теперь Никита видел в ней настоящую любовь — ту, что способна на жертвы и немыслимую боль.              — Надо будет сходить к Дмитрию Борисовичу, провериться, — предложил Артём, глядя на цветы. Никита, не раздумывая, взял их и бросил в мусорное ведро. Теперь всё должно быть хорошо.              — Сходим, — согласился Никита, возвращая взгляд к Артёму. Он прижался к его груди, повалив того на постель, и крепко обнял, чувствуя ответные объятия. — Но сперва я хочу убедиться…              — В чём же? — впервые за долгое время на губах Артёма мелькнула озорная улыбка.              — В том, что ты будешь жить, — ответил Никита, прислушиваясь к стуку сердца Артёма, к его дыханию, надеясь, что проклятые цветы навсегда исчезнут.              Ему следовало признаться раньше, но страх перед неизвестным был сильнее. Теперь он знал, что преодоление своих страхов — это и есть взрослость.       

***

             Когда врач подтвердил, что та мистическая болезнь отступает, Никита и Артём поспешили поделиться радостной вестью в своих телеграм-каналах: недуг Артёма отступил, и скоро стримы возобновятся. Эта новость, безусловно, всколыхнула их аудиторию, вызвав шквал вопросов: «Это был ханахаки?», «Никита и Артём — пара?», «Я знаю, что ханахаки излечивается взаимной любовью, признавайтесь!»              Разумеется, отвечать на такие провокации они и не думали, решив с головой окунуться в привычную стримерскую жизнь. Но было одно «но». Расстояние между Москвой и Петербургом теперь казалось непреодолимым, ведь Никита и Артём перестали быть просто друзьями.              Этот вопрос они обдумывали бесчисленное множество раз.              — Переезд, — произнес Артём, перелистывая объявления о съеме квартир в Петербурге, лежа на кровати. — Больше вариантов нет.              — Помню, мне в чате такое писали, — отозвался Никита, откинувшись на спинку стула.              — Ага, и мне, — вздохнул Артём, потирая глаза. Он закрыл вкладку с объявлениями, собираясь перейти в Тик-ток. Вдруг первым в ленте попалось старое видео со стрима Никиты: «Что тебя останавливает в отношениях с мужчиной? Закон…»              Никита застонал, уронив голову на стол, и повернулся к Артёму, который лежал на кровати, подперев голову рукой.              — Всё ещё смешно, — в голос рассмеялся Артём, встречая взгляд Никиты со смешинками во взгляде.              Никита поднялся, преодолел расстояние до кровати, забрал телефон Артёма, устроился рядом и навис над ним.              — Теперь даже закон не остановит, — прошептал он, прежде чем коснуться губ Артёма. Поцелуй был глубоким и долгим, и Артём отвечал с такой страстью, будто эти объятия были смыслом всего его существования. Любовь, которая чуть не отправила его на край пропасти, теперь исцеляла его душу.              Их жизнь изменится, но они останутся прежними. Артём Мяухоки и Никита Ренамид начнут всё с чистого листа.       

***

             Возвращаясь в Москву, он дал клятву: как лишь разберется с вещами и съёмной квартирой, вернётся к нему. И на этот раз — навсегда. Дорога в поезде заполнилась россыпью мыслей, ни одна из которых не омрачилась тревогой. Почти…              Когда Артём проходил медицинское обследование, они с Серёжей вышли подышать свежим воздухом. Разговор, возникший внезапно, был инициирован Никитой. Тревожась, он спросил, откуда Глин знал врача. Ответ прозвучал прямо и просто: «Он помог мне избавиться от этой хрени». И всё. Больше ни слова, словно Серёжа берёг свою историю любви от посторонних ушей. Хотя, Никита не был уверен, что эта любовь обещала быть безоблачной, ведь врач излечил его, устранив болезнь, а это означало… хирургический скальпель.              Ренамид не стал углубляться в детали, лишь мягко кивнул, не настаивая на подробностях. Главное — Глин принял решение сам, и теперь пребывал в полном здравии.              Как и был здоров Артём, который ждал его дома.