И в венке из вереска, и в кошачьей шкуре

В самом сердце Шотландии, между Питлохри и Нэрном, раскинулся Хайленд. Там горы и вереск, и ветер, и изменчивое небо, и холод, всегда свежий и чуть влажный, который при наличии теплой одежды — лучший и единственно годный для жизни климат. Столицей Хайленда звался городок Инвернесс — маленький, окруженный невысокими, укрытыми лесом горами, меж которых катила свои быстрые воды винноцветная река Несс. Напротив, на холме над рекой — старое кладбище и пустошь, где из соленого болота во время отлива поднимался черный Ведьмин Горб. А близ городка, ниже по течению, притулилась деревушка Верещатник — гордая, серьезная, радушная и глубоко чтящая, несмотря на все увещевания и запугивания священников, заветы предков. От молний там береглись не ликами святых, а лавровой веточкой под стрехой крыши, и во всей деревне было не сыскать никого с христианским именем. В деревушке той, в большом доме, в собственной постели, окруженный детьми, внуками, правнуками, невестками, зятьями и сватьями, преставился аккурат в канун Самайна старый Дункан, почтеннейший патриарх семейства Эркартов. Однако, если бы любопытствующий прохожий решил вдруг совершить форменное святотатство и сунуть свой нос в окно дома сего славного семейства, то не увидел бы залитых слезами лиц. Он бы вообще ничего не увидел, потому что в комнате покойного не горело ни свечи, ни света от камина. Как и во всем доме. Зато были отчетливо слышны голоса младших Эркартов обоего пола в возрасте от шести лет и до отпевания, вторящие скрипке. Мощный семейный хор мог бы шокировать не знакомого с местными традициями человека, но, к счастью, в деревне были все свои. Поэтому даже припозднившегося прохожего не удивили бы лихие куплеты, доносившиеся из окон:

Один шотландец как-то раз из бара шел домой.

В любимом килте он шагал походкой непрямой.

До дома полквартала, но он не дотянул.

Споткнулся он, упал в траву и до утра уснул.

Родственники вовсе не считали эту разухабистую песенку оскорблением покойного. Наоборот, с их точки зрения, сплясать джигу у смертного одра было лучшим способом помянуть старика, который, как и всякий истинный хайлендский горец, гордился своей принадлежностью к доблестному клану, правом носить тартан на базе зеленого и синего с красными и белыми полосами, килт со спорраном, и ничего под ним. А громкие песнопения были совершеннейше необходимы, чтобы душа старого Дункана безопасно добралась на небеса. Потому что за дверью ее караулил Кат Ши. Этот черный кот, размером поболее обычного, с белым пятном на груди, этот вороватый обитатель волшебных холмов любил свеженькие души. На кой черт они ему сдались, легенды правда умалчивали, но факт оставался фактом — караулил, хвостатый. Только и ждал возможности пробраться в дом. Вот семейству и приходилось, крепко собрав в кулак мужество и ручки кружек, его отпугивать — громкими песнями, плясками и обильными возлияниями. Последним — исключительно потому, что надо было чем-то согреваться в нетопленном доме. А хайлендские ночи на излете осени — это испытание не для слабых телом и духом. Семейство Эркартов не могло посрамить честь предков и дать соседям повод пошептаться завтра в церкви — мол, что-то тихо сидели, наверняка котяра утащил душу старика. Так что шумели все: от слепой на один глаз бабки Энид до шестилетнего Оуэна, пришедшего в неистовую радость оттого, что можно не спать всю ночь, и теперь старательно лупившего маминой скалкой по медному тазу, мешая всем петь. — Тэхён, — могучий бас Донала Эркарта было не одолеть вооруженному тазом сыну. — Давай «Поминки Финнегана». Тэхён усмехнулся и взял первую ноту. Веселая песня, хорошая. — Еще чего выдумали, — Морин Эркарт отвесила мужу подзатыльник и повернулась к племяннику с намерением проделать то же самое и с ним. — Накличете. Не хватало, чтобы и этот поднялся. Тэхён, зная, какая тяжелая у тети Морин рука, тут же заиграл «Лодочку». Эту-то песню уж точно все любили. На следующий день, прошумев до самого рассвета и честно выполнив свой долг не пущать Кат Ши до души предка, его многочисленные потомки нестройной гурьбой отправились в церковь. Глаза их, правда, были красны вовсе не от слез, а по воздуху за старшими тянулся характерный и узнаваемый кисловатый душок перегара.

　✼　 ҉ 　✼　 ҉ 　✼　 ҉ 　✼　

В утренних суматошных сборах в церковь Тэхёна отловила тетка Бридан и надела ему на шею нитку со свежими рябиновыми ягодами, а то старые пожухли уже. Как будто мало было того, что ему приходилось закалывать свой тартан булавкой от сглаза. Тэхён попытался увернуться от теткиных даров, проворчав, мол, не маленький он уже — от Сидов его прятать, в декабре вон восемнадцать стукнет, совсем жених, но был пойман и безжалостно оттаскан за ухо. — Поговори мне еще, — проворчала Бридан, не спеша отпускать ухо племянника. — Родные мать с отцом померли, так хоть тетку слушайся. На тебя добрый народец глаз положил, от него скрипка твоя поет и плачет. Один раз вернули они тебя, а ну как передумают. В детстве Тэхён в лесу потерялся, три дня его искали, а он потом сам вышел. Как — не помнит. Помнит только, что убежал в лес за котенком. Черным с белой грудкой. А в деревне отродясь таких котов не было. Как бабке Энид про это рассказали, так с ней удар и приключился, так она на один глаз и ослепла. За Кат Ши, говорит, пошел, приглянулся Сидам. И как только назад вернули. — Да дался я им. Тут Тэхён слукавил. Дался, похоже, еще как. Из их дома коты пропадали, ни один не прижился, исчезали все куда-то, а последних двух подряд задушенными нашли, на крыльце. Намек Эркарты поняли, стали жить без котов, но ни одной крысы в амбаре не завелось, ни одного зернышка мыши не утащили. А на подушке Тэхён, бывало, находил усы кошачьи. Такой подарок — оберег от зла, да только какая сила в нем таится, если даритель из Сидов? С другой стороны, если одно чудище рядом бежит, то другое к тебе не сунется. Так что Тэхён эти усы под подушку прятал и никому про них не рассказывал. — Может, оно и так, — пожала крепкими плечами тетка. — От тебя даже черти взвоют. Но береженого боги берегут. Снимешь оберег — выпорю, не посмотрю, что жених. А еще ус кошачий — верное средство для сладкого и крепкого сна. Только они и без всяких усов Тэхёну каждую ночь снились. Полные птичьего щебета и шума волн. Снился юноша красоты нездешней. Местные парни неотесанные все да бородатые, с красными руками-лопатами, а у этого — руки белые, маленькие, лицо как у девушки, губы нежные, яркие, как розовые бутоны. Он прекрасный, юный и вечный. На нем платье лилового да розового шелка, с длинными летящими рукавами. Такое искусное, как ни одной деревенской мастерице не сшить. К платью — босые ноги, соцветия вереска и звездная пыль в растрепанных черных волосах. Во снах юноша смеялся, выныривая из своих лилово-розовых шелков, словно из воды. Его румянец был нежен как яблоневый цвет, а ласки сладки и мучительны. Сны полнились переливами цвета и песнями звезд, в них ладони ветра скользили по нагой, разгоряченной от любви коже, шелестели о песок волны, и так — до рассвета. Только в снах этих, несмотря на всю их красоту, была какая-то нотка печали. Так бывает иногда у моря: вроде и дух захватывает от красоты, но вместе с тем накатывает волнами, наносит ветром пронзительную тоску. Задевает струны души, будто та — скрипка. Вот взлетел бы с ветром, унесся бы с волнами к горизонту, да не можешь. Оттого и слезы поутру на подушке. — И чего это ты вдруг женихом назвался? — подозрительно прищурилась Бридан. — Неужели глаз на кого положил? — Да это я так, — пожал плечами Тэхён. — Теоретически… Зря он это ляпнул. Растреплет тетка товаркам своим, а те — дочкам и племянницам. А оно ему надо? Тэхён был не то чтобы местным дурачком, но от деревенских отличался разительно. Выделялся как майский шест на лугу. Он был темноволосый и, в отличие от родни, темноглазый, пригожий. Лицо его не вписывалось в общую фамильную морфологию. По возвращении из леса его даже считали подменышем, но ни железо, ни рябина ему не вредили. И не было в деревне девушки, которая не приласкала бы его взглядом. Но на девиц он не засматривался и в лес на бельтейнскую ночь, помять травку, не ходил. Даже с Шонед, нынешней королевой мая, хоть та и звала. Любовь к юноше из снов поселилась в сердце Тэхёна, и он теперь всюду таскал ее с собой, как спелый каштан в кармане. — И где только нахватался умных слов, — проворчала тетка. — На практике принесет кто в подоле — смотри у меня. Бридан была дородной и громогласной, грозилась по поводу и без, да только Тэхён знал: добрее ее попробуй найди. За уши таскала только больно, но тут уж всем доставалось, а у Тэхёна уши просто самые большие выросли — сложно было промахнуться. Эркарты все были хорошие люди, добрые. Сами Тэхёна не обижали и другим в обиду не давали. Да только с ними Тэхён был как неприкаянный. Не хотел быть ни пастухом, ни плотником, ни бортником. Даже в пабе на скрипке играть не хотел. А хотел как во сне — взлететь с ветром, унестись с волнами. Да только как в таком признаться — обидятся, мол, кормили, поили, ночей не спали. Уши снова надерут. И ведь правы будут.

　✼　 ҉ 　✼　 ҉ 　✼　 ҉ 　✼　

После христианизации, как это часто бывало, англиканская церковь пыталась насаждать в Верещатнике свои порядки. Делов-то: сделать праздник Самайн Днем всех святых да сдвинуть его дату на день. И праздновать при свете солнца, как все приличные богобоязненные люди. Не выбрасывать же хорошую вещь, когда можно ее переназвать и пристроить к новому богоугодному делу. Однако, пасторы недооценили две вещи. Во-первых, тот факт, что любая инициатива, шедшая от короля и церкви, в Верещатнике саботировалась чисто из принципа и культурного шотландского кода, в котором кровью былых сражений было прописано, что от англичан ничего хорошего не жди. И во-вторых, оголтелую упертость местных жителей. Не зря покровителем этих земель издревле считался хаггис — зверь упрямый, хитрый и с виду настолько непроходимо тупой, что связываться с ним было себе дороже. Так что местные, вынужденные крестить своих детей приказом короля, без зазрения совести врали, что, например, Оуэн — это имя евангелиста Иоанна, просто в гэльской огласовке. И втихушку учили отпрысков алфавиту огамическому раньше, чем латинскому. В результате ситуация сложилась следующая: святых теперь, предварительно хорошенько окурив их лики дымом ритуального костра, сажали за стол хорошо если вместе с духами предков, а не угощали из одной миски с мелкой сидской шушерой. Разумеется, по старинке, в ночь тридцать первого октября и никак иначе. К закату последнего дня октября улицы обезлюдели. Вся деревня собралась на большом холме близ вересковой пустоши. На вершине того холма девятеро мужчин развели костер дедовским способом — трением, предварительно погасив все прочие огни в деревне и сняв с себя все металлические предметы. Потом, когда костер прогорел, люди вымазались его пеплом, посыпали поля и скотину. Запалили от него факелы, обнесли ими по периметру свои владения и от них же разожгли заново пламя в домашних очагах. Огни плыли во тьме над землей, бог солнца сходил во тьму и передавал бразды правления духам зимы. Занавес, отделяющий мир людей от мира духов, истончался, и мертвые приходили на землю досаждать живым. Семьи собирались за столом на молчаливый ужин вместе с почившими предками. Не закрывали окон и дверей, чтобы духи могли войти. За столом не произносилось ни слова, ведь мертвые могли слышать живых. Их приглашали в дом, но не болтали при них лишнего. Души благодарных родственников возвращались даровать благословение, обиженные — отомстить. И никто точно не знал, какое именно невидимое существо делило с ним трапезу. В этом году на столе Эркартов прибавилась порция для старика Дункана. После ужина Тэхён вызвался выставить по обычаю недоеденную еду за порог. А вместе с ней — блюдце свежих сливок для Кат Ши. Ведь известно, что если не уважить его в Самайнскую ночь, то кот украдет у коров и овец все молоко. Только вот Тэхён не пошел потом спать, а остался за дверью, караулить. Вопрос у него к коту имелся, он ведь из Сидов, вдруг знает, что за юноша ему снится каждую ночь. Брауни-то Тэхён уже пробовал караулить и спрашивать, да тот так и не показался, перепугался только, отчего в доме молоко да опара скисли. За что Тэхёна тоже за уши оттаскали. Тэхён присел на корточки у самой двери, не зажигая света. Ничего не было видно, только под килтом тянуло холодом. Постепенно глаза привыкли к темноте, выхватывая за порогом силуэты старых яблонь во дворе. Тэхён услышал легкий, почти неуловимый шелест, не похожий на ветер. Как будто что-то тяжелое мягко ступало по прелой листве. Справа, в кустах орешника, мелькнула тень — огромная, с парой изумрудных огоньков в глубине. Волна ледяного страха прокатилась по спине. Желудок сжался, а в ушах зашумело. Хотелось бежать без оглядки и одновременно посмотреть поближе. Тень подошла к крыльцу. Тэхён затаил дыхание, зажмурился на мгновение, а когда открыл глаза — тень уже склонилась над блюдцем. Темнота, урча, влажно зачмокала. Тэхён замер в благоговейном предвкушении, потянулся вспотевшими ладонями к рябиновому ожерелью. И дернул нитку, открывая дверь. Звук питья резко оборвался. Зеленые глаза медленно поднялись от блюдца и уставились прямо на него. Какой огромный — больше крупной собаки. Неужели сам Кошачий Король пожаловал? Кот медленно моргнул. А затем лапа — черная, огромная, когтистая — взметнулась в воздух. Бах! Глиняное блюдце опрокинулось, залив Тэхёну башмаки. Кат Ши метнулся в сторону, белое пятно на груди мелькнуло в лунном свете и скрылось в темноте. — Врешь, — Тэхён не раздумывая бросился в погоню. — Не уйдешь. Бросился в ночь, во влажный воздух, в морось. Мимо обомшелых серых камней, мокрых колючих кустов дрока, тугих плетей плюща. Кот, петляя не хуже зайца, перевалил через гребень холма и спустился в долину. Деревушка осталась за спиной, расплылась, истаяла, постепенно отходя в слои дымки. Первый шаг под полог леса. Тэхён втянул расширенными ноздрями воздух и огляделся, ага, вон мелькнуло что-то. Дальше, в осенний лиственный тлен, в поддревный мрак, и Тэхёну бы подумать о тех, с кем он может встретиться в том мраке, но бег уже было не остановить. Дальше, сквозь папоротники — темные, уже порыжелые по краям, которые, если их потревожить, издавали сухой трескучий шелест. Глубже в лес, в дикость ночи и сказок. Зашелестели травы, дохнул в лицо ветер, хлестнула по щеке колючая ветка. Тэхён бежал опрометью, не разбирая дороги. Грудь раздирало на части, лицо пылало, а в боку нещадно кололо. Кошачий след раздвоился, извернулся петлей и, наконец, уткнулся в глубокий ручей. Кот перемахнул его в один мощный прыжок, а Тэхёну такое было не по силам. — Стой! Кошачий Король, прошу, остановись. Выслушай меня. Из прибрежных кустов послышался шорох. Высокий глинистый берег размок, и ноги скользили по нему как по маслу. Под подошву некстати подвернулся камень, и Тэхён оступился, обваливая за собой берег. Небо кувыркнулось навстречу земле, ручей обжег холодом. А потом его потянули за шкирку, сначала вверх из ручья, затем по мокрой глине, как будто Тэхён ничего не весил. Наконец, Тэхёна с размаху шлепнули на траву. От силы удара в голове помутилось. Сначала пришел голос — ласковый, прохладный, словно шелк, зовущий по имени. Потом — прикосновение пальцев к затылку и запах вереска, сладкий, пьянящий. Потом над ним склонилось лицо. Длинная прядь стекла по плечу. Тэхён знал это лицо, только вот во снах у него были черные волосы, а сейчас — перец с солью. Слева надо лбом шла широкая полоса седины, не вяжущаяся с юным обликом. Тэхён видел эти волосы заплетенными в косы, украшенными вереском, растрепанными после ночи любви, но не видел в них седины. — Я тебя знаю, — почти благоговейно прошептал он. Тэхён протянул руку к чужой щеке. Замер на полпути, не решаясь дотронуться. — И кто же я? — спросил юноша. Он был одет весь в черное, только на шее повязан белый платок. Этого тоже не было во сне. — Не помню. Юноша вздохнул, уголки его губ печально опустились. Он провел руками по одежде Тэхёна, и та мгновенно высохла, как и обувь, и волосы. — Пойдем, — сказал знакомый незнакомец. — Я верну тебя домой. Нельзя бродить в эту ночь по лесам. — Никуда не уйду, пока не скажешь, кто ты, — Тэхён вцепился ему в руку. — Ты мне снишься. А наяву прячешься. Всю душу измотал. — Я не могу тебе сказать. Нельзя. Ты сам должен вспомнить. — Помоги мне, — Тэхён не собирался отпускать чужой руки, пока не добьется своего. — А то не уйду никуда, заблужусь здесь и замерзну. — Я должен явиться на бал к Алой Госпоже, — какой же чудесный у него голос — нежный, будто мурлыкающий. — Благой двор сегодня передаст власть Неблагому на следующие полгода. Не побоишься станцевать с Сидами? Да Тэхён с ним хоть к черту на рога. Столько его искал, не отпустит теперь.

✼　 ҉ 　✼　 ҉ 　✼　 ҉ 　✼

Два старых тиса росли друг напротив друга, их ветви переплетались высоко над головой, словно арка. За аркой тянулся лес — темный, пахнущий сырой землей и палой листвой. Кошачий Король провел его сквозь арку, и послышалась музыка, показались — нет, не люди, — существа в необычайных нарядах. Они шли сквозь толпу — пеструю, сияющую, жуткую и прекрасную: у кого-то в волосах капли росы мерцали словно бриллианты, у кого-то туманная пелерина просвечивала на плечах, у кого-то в шелках цвета гранита и сланца вспыхивали вкрапления настоящей слюды, их головы венчали цветы и птичьи перья, кто-то был крылат, а кто-то — рогат. Тяжелый золотой обруч вдруг тускло замерцал на голове Кошачьего Короля. Невозможно было понять, где заканчивается лес и начинается бальный зал. Стволы древних дубов поднимались как колонны собора, уходя в темноту. Между ними висели сотни огней — не фонари и не свечи, а словно уменьшенные копии луны. Они парили в воздухе, похожие на золотые щербатые монетки. Над головой не было потолка, только звезды. Такие яркие и большие, будто их нарочно пригнули ближе к земле. Тэхён посмотрел вниз: весь зал был устлан листьями — желтыми, багряными, медными. Они лежали толстым ковром и тихо шуршали под ногами, словно шептались между собой. Снова дохнуло музыкой, как ветром. Арфа. Но не только. Сначала казалось, будто играет один инструмент, но потом слух начинал различать новые голоса: тонкий серебряный звон струн, женское пение, колокольчики, шепот ветра среди ветвей. И все это складывалось в сложнейшую, но прекрасную мелодию. Лорды и леди из числа Сидов кружились в танце между дубовыми колоннами. Одни были прекрасны так, что больно смотреть, другие казались странными: слишком высокими, слишком бледными, или двигающимися с чуждой человеческому телу пластикой. Но все выглядели юными, словно время отказалось их касаться. Листья падали с ветвей, медленно кружились в воздухе, опускались на землю, а затем исчезали. И тут же на деревьях распускались новые. Весь зал жил в бесконечно повторяющемся мгновении поздней осени. Умирал и рождался заново, снова и снова. Чарующая мелодия смолкла. Объявили перерыв для гостей и музыкантов. Благородная публика стеклась к центру зала, где рыжеволосый Сид с лисьими ушами собрался декламировать поэму, посвященную приходу зимы. — Господин лисьих хитростей и сладких слов ведет свой род от Туата де Дананн, — шепнул Кошачий Король. — Их поэзия способна на краткий миг вызвать к жизни образы, заключенные в слова. Поэт произнес звонким и чистым голосом, богатым на обертоны:

Сладок сентябрь, но ему вослед

Месяц приходит слаще:

Над головами гостей разлился теплый, медовый свет, сам воздух стал вдруг густым и сладким, как мед. На мгновение повеяло ароматом спелых яблок и сена.

В сумерках тает скупой рассвет,

Стынут седые чащи,

А затем потолок зала прорезала полоса света — тусклая и бледная, как рассвет в октябре. Свет устремился вниз, стекая как вода, и на смену ему пришло серебристо-серое сияние, пролилось сверху, заполняя весь зал. Воздух стал плотным и холодным, почти хрустким, заставляя пар от дыхания клубиться облаком.

Темные грезы влюбленных томят,

В душу вливают яд,

Над гостями заколыхались смутные мерцающие тени, замелькали в тенях лица, прикосновения и поцелуи. Тени, постепенно тяжелея, оседали на плечи присутствующих, заставляя их на миг замереть и прикрыть глаза. Тэхён вздрогнул, когда тень коснулась его. В груди разлилось что-то сладкое и мучительное: как воспоминание о том, кого он потерял, или тоска по тому, кого еще не встретил.

И воскуренья минувших дней

В тонком фиале едва дымят,

Но угли тлеют на дне.

Тени уплотнились, заклубились, закурились дымом, пахнущим вереском и ладаном, стекли под ноги и собрались в большой сгусток темноты, расползшийся ковром по полу. И там, в глубине, занялись угли — темно-вишневые, пульсирующие в такт словам поэта, но не обжигающие ног.

Слаще — о, слаще! — пора Стрельца:

Звук натянутой тетивы зазвенел, загудел, завибрировал в ушах, а затем сорвался на свист, посылая в полет стрелу, рассыпавшуюся под потолком снопом золотых искр.

Инея шлейф шелковый

Хладом забвенья укрыл сердца,

Лег на поля покровом,

Весь зал запорошило тонкой пудрой инея, и сердце Тэхёна притихло, будто укрытое мягким тяжелым одеялом. Пол под ногами гостей перестал быть тенью и угольями, а превратился в белое поле — бескрайнее, ровное, нетронутое.

Вздохом на вздох отвечает мгла —

Что ж, любовь умерла?

В центре зала из снежной пелены медленно проступили две фигуры, сплетенные в объятии, словно вырезанные из тумана: лица размыты, руки прозрачны. Одна фигура медленно отстранилась от другой и устремилась прочь, ее очертания истончались и таяли с каждым шагом. Вторая фигура осталась стоять неподвижно, а на груди, там, где было сердце, появилась трещина — тонкая, светящаяся красным, будто открывавшая живую плоть. Под сердцем кольнуло, в том же самом месте. — Пойдем, — Кошачий Король стиснул его предплечье и потянул в сторону. — Хватит тебе поэзии из-под холмов, а то с непривычки опьянеешь. — От стихов можно опьянеть? — изумился Тэхён. Хотелось дослушать, узнать, что же там с любовью-то, неужели и вправду умерла, но Кошачий Король уводил его все дальше от восторженно замершей толпы, окружившей поэта. — От этих — да. Так, что себя забудешь. — А может, наоборот? Вдруг я бы тебя вспомнил. У нас говорят: клин клином вышибают. — А у нас — мед с уст детей Дану по капле сладок, по глотку — яд. Из голоса Кошачьего Короля пропали прежние мягкие мурлыкающие нотки. Тэхён внимательно всмотрелся в его лицо — тот выглядел печальным. Как тогда, у реки. Или просто его растревожили чарующие строки. — Не желаете сыграть в «Стеклянный шепот»? — к ним подошел слуга с заячьей головой, в оранжевой ливрее. Склонился, протягивая поднос с непрозрачными темными бокалами. — Благодарю, — Король остановил руку Тэхёна, потянувшуюся было за бокалом. — Не в этом году. — Людям нельзя в это играть? — Можно, но внутри каждого бокала — невысказанная мысль, которую кто-то из присутствующих думал, но так и не произнес вслух в течение этого года. Если ты взял бокал, то должен угадать, чья мысль в нем. А раз Тэхён никого здесь не знал, то и не смог бы угадать. Он хотел спросить, почему не играет Кошачий Король, но не успел. — Мне попалась твоя, — раздался из-за спины Тэхёна низкий и грудной голос. — Не сложно было догадаться. Сколько лет, сколько зим — и все одно и то же. Тэхён обернулся. К ним подошла укрытая алыми шелками леди. Высокая, под семь футов росту. На ее светлых волосах лежала корона из цветущего боярышника и оленьих рогов. Пышные соцветия распространяли резкий и терпкий аромат. Ее улыбка, такая же алая, как шелка ее одежд, казалась устрашающей и завораживающей одновременно — острая, тревожная и дикая красота. — Алая Госпожа, — Кошачий Король упал на одно колено. Неужели та самая, хозяйка бала. Тэхёну бы, наверное, тоже надо присесть, как у них здесь принято. Только вот под очи госпожи он заявился в килте, под которым, по старой горской традиции, ничего не было. Пока Тэхён раздумывал, чем оскорбит леди больше — дурными манерами или неподобающим зрелищем, та тепло поприветствовала Кошачьего Короля. И вручила ему свой бокал. Из темного опалесцирующего стекла донеслось голосом Кошачьего Короля, глухим, как из колодца: «Вернись ко мне, прошу». И столько было в этих словах тоски, что сердце сжалось. Кого он так ждет? — Разве господин вересковых пустошей и птичьих трелей не знает, что случается на Самайн с нарушившими свои обеты? — Я не нарушал слова, Госпожа. И я теперь Кошачий Король. — Ты ничего не рассказывал, — она слегка запнулась, — этому смертному? Что же он здесь делает? Как бы госпожа не разгневалась на Кошачьего Короля. Это ведь Тэхён упросил взять его с собой. Он вышел чуть вперед, готовый повиниться. — Меня зовут Тэхён. Я пришел за памятью. Мне снится… — Тэхён обернулся. Он ведь даже не знал, как его зовут. — Кошачий Король. Я будто знал его когда-то, но не могу вспомнить. Прошу, не гневайтесь на него. Я сам за ним увязался. Алая Госпожа, вместо того чтобы рассердиться, улыбнулась. И покачала головой. — Как неосторожно называть свое имя. Но я не воспользуюсь им. За памятью? Что ж. Так тому и быть. Я соскучилась по своему менестрелю. Она отвернулась от них, вскинула руку, и ее голос прогремел на весь зал: — Музыканты, вальс «вспять по солнцу»! Толпа загудела на разные лады: изумленно, тревожно, восторженно. Разбилась на пары, устремилась к центру зала, где от первых лорда и леди разошлись кругами другие пары: чем дальше от центра, тем больше была окружность. Они танцевали красиво, но что-то в их движениях показалось Тэхёну неправильным. — Они странно танцуют, — понял он. — Против часовой стрелки. — Против хода времени, — поправил Кошачий Король. — По спирали, каждый шаг которой — шаг назад во времени. Алая Госпожа сделала тебе подарок. А потом протянул руку: — Потанцуешь со мной? Тэхён вложил ладонь в его, и музыка мягко подхватила их. Кошачий Король — или же следовало звать его господином вересковых пустошей и птичьих трелей — танцевал божественно. Музыка текла между деревьями медленно и плавно. Кто-то из танцующих смеялся, кто-то — торжественно молчал. В воздухе кружились листья: золотые, медные, алые. Они падали на плечи танцующих и тут же растворялись. Шорох листвы под ногами. Поворот. Перед глазами вспыхнул другой цвет. Зелень. Свежая, яркая, ослепительная. На мгновение Тэхёну показалось, что вокруг цветут яблони. Что в воздухе пахнет не дымом и осенью, а цветами. Тэхён моргнул, и видение исчезло, остался только танец. Они с Кошачьим Королем кружились среди остальных пар. Осень дышала вокруг них, падали с ветвей листья, потрескивали вдали костры. Сердце забилось быстрее, и на повороте сквозь эту картину снова проступила другая. Весна. Белые лепестки. Зеленые ветви. Теплый ветер. Чей-то смех. Его собственный. Тэхён нахмурился. Нет. Не может быть. Он же никогда здесь не был. Никогда не видел весенний бал. Никогда. Кошачий Король притянул его ближе, помогая пройти незнакомую фигуру танца, и в тот момент ладонь будто обожгло. Потому что это движение Тэхён знал. Не разумом — телом, заранее понимал, куда сделать шаг, когда повернуться, когда поднять руку, когда встретить взгляд партнера. Музыка стала громче, арфа звенела и переливалась, пела скрипка, плакала волынка, гремели барабаны. И сквозь музыку, полную осенней тоски, пробилась другая мелодия — легкая, как птичий полет. Бесконечно далекая и вдруг такая близкая. Весенний бал. Лепестки в волосах. Рука в руке Тэхёна. Тот же взгляд. Тот же голос. — Потанцуете со мной? — его собственный. — Господин даже не назвал своего имени, а просит о танце, — насмешливый, звонкий, переливчатый. — Мне звать вас господин Нахал? Не сейчас. Тогда. Вечность назад. В ночь Бельтейна. Цветущие деревья. Огни среди молодой листвы. И он сам. Не человек. Бессмертный. Смеющийся. Свободный. Он увидел себя со стороны лишь на миг. И тут же потерял. Но этого хватило. Танец продолжился, но он уже не слышал музыки. Под ребрами сделалось горячо и больно, грудь стиснуло. Глаза заволокло пеленой слез, а потом пелена спала. Слезы продолжали литься, горячие, соленые, но теперь прошлое открылось внутреннему взору. Господин соленых приливов и шалых ветров, стройный как кедр и веселый как жаворонок, с ракушками и жемчужинами в волосах, сопровождаемый стаей диких гусей, подгоняемый северным ветром, прибыл ко двору Алой Госпожи звездной майской ночью накануне праздника Бельтейна. Госпожа пожелала усладить свой слух звуками его скрипки, и он был рад ей услужить, но волею судьбы сыграл праздничной ночью лишь одну единственную песню. Потому что на том балу он увидел господина вересковых пустошей и птичьих трелей. Влюбился с первого взгляда, как будто век его коснулись лепестки левкоя. В него — пленительного, нежного и дикого. Игривого и царственного. Ветер присмирел, заластился. Сердце, гнавшее прочь, не дававшее оставаться на одном месте дольше недели, успокоилось, захотело упасть в мягкие маленькие ладони и остаться навечно там. Господин соленых приливов и шалых ветров отложил скрипку в сторону и больше не брал ее в руки. Говорят, поцелуешь кого-то на Бельтейн — непременно разгорится огонь в сердце. А как быть, если оно с первого взгляда охвачено пламенем? Только и оставалось, что упасть под ноги прекрасному господину, молить о танце. Смотреть, как насмешка на лице сменяется изумлением. И улыбкой — теплой, как дуновение летнего дня. Как расцветает на щеках румянец. А потом — кружить, кружить в танце, прижав к себе, шептать ему о том, какой он прекрасный. Что он — радость, ставшая живой плотью. Что сами боги ликуют, что сотворили его. После — выпросить еще один танец, и еще. И сбежать из-под сводов зала, скинуть обувь, кружиться босиком по росе. Поцеловать под звездами. Но светлый праздник соединяет руки не только в танце. Это время заключения договоров, оплаты задатков, авансов и обещанного. Время, когда нарекают себя невестами и женихами. На Бельтейн союзы оглашают: год и день будут Сиды связаны словом. Обещанье любви или дела, на Бельтейн данное, длится до нового Бельтейна, и крепче этого слова нет. Той волшебной ночью, соединяющей любящие сердца, сказаны были признания, произнесены клятвы, и сама Алая Госпожа благословила их союз. И каждый Бельтейн с тех пор обновляли они свои обеты. Господин вересковых пустошей стал для него домом. Тем единственным, в котором подгибаются колени и падаешь в мягкий остывающий песок, и ложишься на него щекой, потому что больше никуда не нужно идти и ничего не нужно искать. Господин вересковых пустошей вынул из него душу, отбил как прачка — мокрую тряпку о прибрежные камни, и теперь то, что осталось — посвежевшее, ожившее, будто заново родившееся, баюкал в руках под самые нежные птичьи колыбельные. Они думали, что будут любить друг друга каждый день своей золотой вечности. Нежиться в лучезарном безвременьи и счастливой праздности. Соленый ветер с моря налетал на вересковые пустоши, подхватывал с соцветий медвяной аромат и, сдобрив дождевой россыпью, швырял горстями в лицо и в душу. Перед ними было море, позади — необозримые, катящиеся подобно морским волнам, лилово-зеленые верещатники. Они проводили дни на границе суши и моря — долго, пока не надоест пить вечерний ветер и смотреть на таяние красок на горизонте. Птицы господина вересковых пустошей пели им свои лучшие песни. Дрозды — переливчатые, серебряно-звонкие, ворожащие и волнующие, горлицы — воркующие, полные нежности и неги, вяхири — громкие и трубные. Но не расслышали они, беспечные и влюбленные, в тех песнях голос малиновки, сулящий беду. Не знал господин соленых приливов о том, что господин горных расщелин и извилистых троп давно ухаживал за господином вересковых пустошей, да только сердце его любимого не трогали ни драгоценные камни из горных недр, ни моток ниток, сотканных из лунного луча и пещерной тьмы, ни резной рог горного барана, отпив из которого не заплутаешь ни на одной тропе. Узнав, что господин вересковых пустошей дал клятву другому, впустил господин горных расщелин в сердце тьму и зависть. В ревности своей и гордыне преступил он черту. Увел на свои тропы человеческого колдуна, а чтобы вернуть обратно, приказал пронзить сердце господина соленых приливов рябиновым колом. Подстерег тот влюбленных, скрытый горной тьмой. Обагрила руки господина вересковых пустошей кровь возлюбленного. Остановилось сердце господина соленых приливов. Плач господина вересковых пустошей подхватили все его певчие птицы. Услышав, добрый друг его, господин звериных стай и прозрачных ручьев, прислал самого быстрого волка, чтобы доставить раненого к Алой Госпоже. Да только та не могла спасти тело, рябиной оскверненное. Только сохранить душу и отправить в мир людей исцеляться. Заточить прилив и ветер в темницу смертной плоти, чтобы слуги господина горных расщелин не явились за ней, не выследили раньше времени. Только как им было сберечь господина соленых приливов, ведь высшие Сиды среди людей могли появляться лишь дважды в году — на Самайн и на Бельтейн. Не ходили они между мирами. Зато свободно ходили низшие. Так господин вересковых пустошей и пошел на поклон к Кошачьему Королю, торговаться. Сменял его корону на подушку, набитую эхом птичьего щебета. Если на такой почивать, то всегда будешь знать, в какой части леса на каких птиц охотиться. Только срок той власти — девять лет, по числу жизней кошачьих. Если не исцелится к тому времени господин соленых приливов, значит, следует господину вересковых пустошей на новый торг явиться. На том и порешили. А потом сманил уже новый Кошачий Король человеческого мальчонку в лес, за текущую воду, за границу миров то есть, и через три дня вернул. Назначила виру Алая Госпожа — смерть за смерть. Господин звериных стай выследил злодея, а господин вересковых пустошей подсобил. Волки и медведи рвали его плоть, вороны и соколы драли когтями, лисы растащили на четыре стороны и зарыли в землю. В тех местах проросли вереск да тимьян густым покровом, крепко сцепившись корнями, тесно как войлок, скрывая скверну, чтобы части не срослись заново в целое. Но у ворожбы Алой Госпожи, как и у всего на свете, была цена. Пришлось господину вересковых пустошей дать зарок, пообещать перед ликом богов, что не станет рассказывать правды господину соленых приливов. Если тот сам не вспомнит, если не очнется его душа ото сна, значит, так тому и быть. Значит, не отмерено им богами ни одного больше счастливого лета. Суждено быть не вместе, а порознь, одному — в мире людей, а второму — во владениях Алой Госпожи. Тэхён вспомнил все. Серо-лавандовый туман, текущий с моря, укрывающий утесы. Дюны в длинной, сухой, гремящей на ветру траве. Поцелуи на прозрачной запястной коже, лепестковую ее нежность. Губы, что на вкус как мед. Ворох лилового шелка, цепляющийся за плечи, в котором Тэхён всегда путался, раздевая жадно и торопливо. Серебристый смех. И имя — Чимин. Променял его возлюбленный шелка на кошачью шкуру, венец из вереска — на золотую корону, а птичью свиту — на кошачью. Поседели черные волосы от горя. Почти дважды по девять лет ждал его любимый, в мир людей за ним пошел, чтобы оберегать. Сердце дернулось, затрепетало пойманной в силки птицей, словно пыталось вырваться из груди, туда, где ему место — в маленькие нежные ладони. К господину с птичьим именем. Тэхён смотрел на Чимина и не знал, что сказать. Слова застряли в горле. Потому что Тэхён вспомнил. Этот изгиб губ, свет в глазах. Сотни танцев, сотни встреч, сотни ночей. Тэхён вспомнил. Кого искал, кого любил, кого потерял. Кого нашел снова. — Чимин, — прошептал он сипло, не доверяя собственному голосу. — Это про меня ты думал, меня просил вернуться. Ресницы Чимина дрогнули. Дорожки слез расчертили щеки, и о них преломился свет. Боль долгой разлуки вырвалась на свободу. — И ты вернулся, — отозвался он. — Любовь моя, душа моя. Листья кружились вокруг них, а Тэхён не знал, что еще сказать. Странное чувство овладело им, будто его стало сразу два — человек, помнящий колыбельные бабки Энид, и господин соленых приливов, дитя вечности, летающий с ветром. Деревенский скрипач Тэхён, плачущий над задушенным котенком на крыльце. Господин шалых ветров, безжалостно топящий лодки в море. Алая Госпожа подошла к нему, протянула в белой руке серебряное яблоко. В Верещатнике каждый с детства знал — ничего нельзя есть в другом мире, на пиру у Сидов. Съешь хоть кусочек — никогда обратно не вернешься. — Теперь ты вспомнил, мой менестрель. Но в одном сосуде не могут ужиться две сущности. Природа смертная и бессмертная — они как вода и масло. Придется выбирать. Перед глазами встали лица Эркартов: круглолицая румяная Бридан, вихрастый курносый Оуэн, седой как лунь дед Каллум, сын прадеда Дункана, вечно всклокоченная Морин и ее муж Донал. Тэхён любил их, каждого: грубоватого кузена Фингала, кузин-близняшек — тихую Гвендолин и шумную Гвенлиан. Встал перед глазами старый каменный дом, который не видно с дороги за тисовой изгородью — уютный, греющий теплом своих каминов, с мягкими, вышитыми тетками подушками и покрывалами, полный голосов и смеха. А потом он перевел взгляд на Чимина. Свет упал на побелевшую прядь в его волосах. Его Тэхён тоже любил. Дольше, чем прожил в человеческом теле. И больше, чем всю свою смертную родню. Любовь его была больше и глубже моря, сильнее и пронзительнее ветра. В мае жениться — всю жизнь маяться, говорили в деревне. Он ведь тоже в мае дал свою клятву, любить обещал — и в венке из вереска, и в кошачьей шкуре. А значит, и жизнь эта должна быть вечная. Пальцы сомкнулись вокруг яблока, оно оказалось тяжелым и теплым, тонкая кожица лопнула под зубами, открыв кровавую мякоть. Сок испачкал пальцы и подбородок, кусок скользнул вниз по горлу, и по всему телу расползлось тепло, наполняя до краев. Дохнул в лицо морской соленый ветер. Зазвенели в волосах ракушки и жемчужные бусины. Исчез теплый сине-зеленый тартан, плечи укутал легчайший шелк. Теперь Тэхён мог преклонить как следует колено перед своей королевой, Никневин. — Встань, мой менестрель, добро пожаловать домой, — она улыбнулась ему и повернулась к Чимину. — Близится час охоты, а ты не готов. Тебе тоже пора вернуться. Она шагнула к нему, и в ее руках появился венок из вереска. — Вот твоя настоящая корона. Не снимай ее больше. Стоило только цветам коснуться головы Чимина, как тяжелый золотой обруч исчез. Как исчезли черные строгие одежды, сменившись розовыми и лиловыми, правильными. Только волосы остались теми же — перец с солью, с широкой белой прядью у лица. Не все можно исправить волшбой. Но теперь они с Чимином были вместе, и это главное. Тэхён взял его за руку. Музыка смолкла. Бальный зал, с его колоннами, светильниками и листьями, исчез. Вокруг был холодный лес и ночное небо. Завыл ветер в кронах, и издалека раздалось конское ржание, лай собак. Сиды Благого двора должны были присоединиться к Дикой охоте, завершающей праздник, а после — отбыть на остров Яблонь, где проведут темную половину года. — Время пришло, — сказала Никневин. — Ночь, из которой утекла последняя капля времени, ночь, за которой не приходит день. Пора устремиться к западу за белой ланью. Рогатый Бог уснул в объятиях Богини, оставив мир в тишине и тьме, пока восток нового дня не заалеет рассветом на Йоль. Посольство Нижнего мира совсем близко. По коням же, лорды и леди! Да начнется Дикая Охота! Представители Нижнего Мира, которым предстояло властвовать следующие полгода, ворвались на поляну. Леди Гвин с лицом покойницы, одетая в белое, верхом на огромном черном кабане. Дуллаханы, безголовые всадники на огнеглазых вороных лошадях, несли в руках свои изуродованные головы. Старуха Кайлех Бэр подняла в приветствии свой посох, замораживающий землю. Ку Ши, псы размером с теленка, покрытые густой зеленоватой шерстью, нетерпеливо рыли землю. Никневин взобралась в седло и рассмеялась, распуская волосы — древняя и юная, темная и светлая. Королева Той Стороны, живая греза, позаимствовавшая у Бога его рога, охотница и добыча. С неба на землю упала первая звезда, указывая им путь. Взметнулся алый плащ королевы. Протрубил рог. Охота подхватила их, как ветер подхватывает опавшие листья, и понесла над холмами, над морем, над людскими деревнями и городами, над волшебными землями. Смех, крики, топот копыт и лай собак смешались с воем ветра. Господин вересковых пустошей и птичьих трелей и господин соленых приливов и шалых ветров мчались бок о бок, и теперь никто — ни ревнивый лорд, ни человеческий колдун, ни сама судьба — не могли их разлучить.

　✼　 ҉ 　✼　 ҉ 　✼　 ҉ 　✼　

Говорят, на утро после Самайна в двери старика Тома, что держал в Верещатнике скобяную лавку, постучались двое прекрасных юношей. Один в одеждах цвета моря и песка, с непослушными каштановыми кудрями, в которых звенели ракушки и бусины. Второй черноволосый, в розовых и лиловых шелках, в венке из вереска и с широкой седой прядью в волосах. Их сопровождали кошки, будто свита. Все деревенские хвосты собрались в то утро ко двору старого Тома. Расселись вдоль дорожки чинно, как королевские гвардейцы. — Вы будете Том Тилдрум? — спросил седой. — Он самый. — Тогда мы пришли сообщить, что Чим Толдрум мертв. И тут ни с того ни с сего подал голос кот старика, которого тоже звали Томом. Заговорил скрипучим человеческим голосом: — Что? Чим помер? Что-то непохоже. Но, стало быть, я снова Кошачий Король. После чего увеличился в размерах, сделавшись больше крупной собаки, вытянулся, ввинтился в открытое окошко, да вылетел из печной трубы и только его и видели. Обернулся старый Том, а юношей тех, как и всех котов, след простыл, будто и не было здесь никого. Только дорожка к крыльцу поросла вереском. По сей день там, говорят, растет, не стаптывается. А мальчишку Эркартов всей деревней искали, до самого Йоля, да так и не нашли.