Грань

Гению трудно найти кого-то себе подстать — это аксиома, что-то само собой разумеющееся. Зандик гордо отбрасывал всю мораль и сочувствие, оставляя лишь сухую выгоду, что лишь отталкивало от него других. Он не был предвзят в этом плане — нет, он вовсе не избегал людей, просто считал их ресурсом для достижения цели. Расходный материал был всегда ценен. А этот экземпляр был особо интересен. Грязный, побитый и такой уязвимый, однако взгляд его был тверд: тот глядел исподлобья, почти не моргая и не отводя глаза, зная, что это послужит сигналом для хищника. Он походил на антилопу, что вот-вот вгрызется в шею льву, и от такого сравнения дух захватывало. Эта непокорность была так знакома, что хотелось исследовать ее, узнать ее пределы и так ли они близки к его собственным. Касаясь кожи резиновой поверхностью перчаток, он с силой разжимает сцепленные зубы и приподнимает голову, чтобы подопытный точно все проглотил, а затем влил разом эликсир, не разрывая зрительного контакта. Экземпляр с силой сжимает челюсти, кусая пальцы ученого почти до крови, но так и не сглатывает жидкость. Никто из них не сдается. Доктор нависает, давит сильнее, оттягивает чужие волосы, перчатка рвется, обнажая распоротую кожу. Подопытный давится, кашляет, но его рот плотно накрывают, кровь стекает по его подбородку и уже не понятно чья она. Рана слабо жжет и почти не ощущается, но все внимание вдруг сужается до нее, заставляя руки дрожать в предвкушении следующего шага Феофана — да, его имя теперь достойно запоминания. Часть эликсира попала в организм, знаменуя победу Зандика, и теперь тот горделиво наблюдает за парой темных глаз, что уже теряют былую твердость. Нос, губы и подбородок Феофана походили на творение абстракциониста, отчего хотелось прикоснуться, дополнить парой мазков. Пальцы, ранее сжимавшие подлокотники, ослабли, зрачки расширились, а грудная клетка затрепыхалась, как птица. — Ублюдок, — сквозь зубы выдавил парень, бегая глазами по комнате. — Ну-ну, это же только начало, — пальцы ласково вплелись между прядей, чтобы затем с силой сжать у корней. Доктор наклонился, шепча в покрасневшую ушную раковину, — пока что это лишь галлюцинации, потом начнется внутренне кровотечение, не только в брюшной полости, как сейчас, но и по всему телу. А ты даже не придешь в себя, прежде чем твое сердце последний раз сократится. Феофан в ответ лишь заскулил то ли от боли, то ли от разочарования — Зандику было не важно. Мандраж охватил его почти с той же силой, что и подопытного. Доктору показалось, что он видит, как пульсирует сонная артерия на шее, что была соблазнительно открыта от бессилия. Ее ритм ускорился, организм в стрессе, холодный пот стекает по виску, щеки горят, а кожа бледная-бледная в отличие от потемневших радужек, почти полностью затмившихся темным зрачком. — Я не с-сдохну так просто, даже не мечтай, — дыхание сбилось, голос дрожал, а глаз почти ничего не видели. — О, я знаю, просто очень интересно наблюдать за тем, как ты борешься за свою жалкую жизнь. Похоже, тот уже ничего не слышал, да и почти не мог фокусироваться на ученом. Он отходит, садится напротив, и обратный отсчет на автомате начался в голове. В первую минуту дрожь усиливается, через тридцать секунд глаза закатываются, а через следующие пятнадцать тело расслабляется, грудная клетка почти не поднимается, а затем… — Надеюсь, зрелище тебе понравилось, — шепчет тот. Слабые руки разгибаются, хватают его за воротник халата, сминая ткань. Такой акт сопротивления почти невесом физически, но как же он будоражит. Их лица в жалких сантиметрах друг от друга, Доктор чувствует сбитое дыхание на своих губах, улавливает рецепторами металлический запах и видит, как стягивается кожа под засохшими алыми контурами.  С тихим смешком он неторопливо слизывает кровавую отметину в уголке рта, наблюдая за тем, как чужие веки раскрываются в удивлении. Ткань халата уже сильнее давит на шею сзади, хватка крепчает, но это лишь подстегивает, заставляя податься вперед и начать новое соревнование. Язык обводит гладкое небо, кромку зубов, а затем сплетается с чужой мышцей. Клыки Феофана впиваются в мягкую мышцу, но до крови прокусить не могут — нервные импульсы все еще плохо проходят.  Уголки губ Зандика противно поднимаются и подопытный хмурится, чувствуя, что дышать уже нечем. Он пытается отстраниться, толкает грудь ученого, но тот даже не думает останавливаться. Взгляд снова мутнеет и в последние мгновения он пинает Доктора под коленом, отчего тот рефлекторно теряет равновесие и упускает добычу. В тишине лаборатории громкое дыхание звучало слишком пошло и неправильно, но вскоре его перекрыл громкий смех. Губы Зандика были также измазаны, руки уперлись о колени для равновесия, грудная клетка поднималась и опускалась, ликуя, голова была опущена, а лицо закрыто волосами.  Вмиг тот выпрямился, выдыхая и наконец произнес: — Да, определенно мне все понравилось. Я с удовольствием займусь тобой, но на сегодня хватит, передохни немного. Зандик беспечно развернулся к выходу и даже не оборачивался, выходя. Феофан так и остался на жестком стуле в смешанных чувствах со сбитым дыханием и дрожью в руках. Приятной дрожью.

***

Доктор теперь был рядом всегда. Как бы Феофан не ненавидел ту грязь, кровь, духоту, запах химикатов, но они намертво пропитали обоих, стали такими привычными, что уже не доходили до обонятельных центров. Под ногтями бордовые полосы, которые он снова будет вымывать до мозолей, но пока эксперимент продолжается и выходить он не имеет права. Лампа мигает, что-то жужжит за спиной, а затем раздается последний вздох и противный писк кардиомонитора. Еще одна никому неизвестная жизнь прервалась, оставив после себя лишь пятна на полу и остывающее тело. — Ты ведь дал мне тогда не смертельную дозу, да? — отстраненно интересуется Феофан, фиксируя смерть подопытного. — А как иначе? Ты бы видел как ты смотрел на меня, разве можно было не дать тебе и шанса?  Доктор явно развеселился, задумчиво поднял голову, будто вспоминая, а затем окинул взглядом нового помощника. Тот уже не выказывал явной неприязни, никак не реагировал на эксперименты, но иногда все же подходил поближе, если зрелище было интересным.  — Как мило с твоей стороны. Феофан даже не смотрел в его сторону, продолжая записывать. Тонкие пальцы крепко обхватили ручку, выводя витиеватые буквы так, будто это не требовало никаких усилий. Светлые глаза поблескивали из-под веера ресниц, щеки слегка алели от низкой концентрации кислорода в помещении — разве не очаровательно? Но Доктор видел и то, как неудобна была его поза, как плечи ссутулились, неосознанно пытаясь прикрыть сердце, а глаза следили за каждой линией, лишь бы не сталкиваться с ученым.  — Мне кажется, ты все еще мне не доверяешь, — с наигранной обидой ответил Зандик. Тонкая бровь изогнулась, не выражая даже капли того, что действительно хотел бы показать помощник. Слышать такое было не то, что смешно, а даже абсурдно.  — Как думаешь, почему же?  — Не знаю, может, не привык пока? Я вот сразу понял, что мы поладим.  Феофан лишь цокнул и все же встретился глазами с маской, напоминающей клюв. Его раздражение отталкивало, показывая неприязнь, но Доктор ощущал, как глубоко этот помощник проникает, оплетая разум и сердце, сдавливая и вонзаясь в них так, что уже не удастся разделить где заканчивается один из них и начинается второй. — Гению трудно найти кого-то себе подстать, разве я смог бы справиться с такой ролью?  Такой вопрос только потешил разросшееся самолюбие. Довольство на чужом лице непроизвольно заставляло поморщиться, но пальцы, покрытые неприятной резиной, мягко легли на подбородок, отвлекая и пачкая тем, что недавно было внутри подопытного. — О, поверь, только тебе удалось меня понять. Тот был близко, вновь нависая и показывая свою власть над ним. Но Феофан был вовсе не подчиненным, как казалось всем вокруг. На собрании над ними смеялись, однако те и не догадывались о том, что их главная проблема стала больше вдвое. Доктор приблизился, целуя неторопливо и не закрывая при этом глаз, чтобы наблюдать за каждым движением и с нескрытым удовольствием заметить, что за ним тоже следят. Маска мешает, царапает щеку, но никто не отстраняется, чтобы не прервать невербальную схватку. Мышцы сплетаются, слюна стекает по подбородку Феофана, окрашиваясь в красный. Доктор вытирает след пальцем, но из-за перчаток лишь размазывает его, а затем отстраняется с тихим хлюпаньем.  — Я знаю, как заставить тебя наконец признать ту часть меня, что ты подавляешь в себе.  Губы его блестят и слегка припухли, и помощник задерживает на них взгляд, прежде чем заметить чистый скальпель в руке Доктора. — Смотри внимательно, второй демонстрации на мне не будет, — издевается тот. Зандик снимает перчатку с левой руки, слегка сгибает безымянный палец и точным движением рассекает кожу по кругу. Из разреза тут же начинает сочиться кровь, будто сок из спелого граната, и Феофан поймал себя на том, что у него во рту резко пересохло.  Ныне грязный скальпель протягивают ему, не сообщая то, что он так знает. Язык присыхает к небу, взгляд бегает от кровавого кольца до металлического инструмента в своей руке, и что-то внутри него без раздумий сжимает рукоятку покрепче и пытается повторить действия Доктора. Рука подрагивает, глубина пореза неравномерная из-за чего зубы то и дело стискиваются, а линия плывет, но он старательно вывел контур клятвы.  Зандик одобрительно кивает, будто ребенку, и сплетает их ладони, соприкасаясь безымянными пальцами. Кровь смешивается, понемногу останавливаясь, и никто из них не может отвести глаз от этого процесса. Она почти одного цвета и температуры той же, пальцы липнут друг к другу, и казалось, будто их не расклеить. Судьба у них теперь тоже общая, но это нисколько не пугает. — Вот видишь, мы — одно целое. Феофан в ответ лишь крепче сжимает руку, ведь в словах более нет нужды.