Философия VS Физика

Девять вечера летом — время поистине волшебное. Все будто замирает: на улицы опускаются сумерки, зажигаются тусклые фонари, а на дорогах становится тише. Сидишь ли ты дома или гуляешь, не окунуться в атмосферу уюта и безопасности невозможно. Начало июня тем более прекрасно потому, что жара еще не измучила все живое и неживое, зато вечерняя прохлада уже стала комфортной, воздух пропитался запахом свежескошенной травы, а кусты сирени пока не отцвели. И даже вот-вот начинающаяся сессия не беспокоила. Ну… конкретно в эту минуту — минуту, когда Йошинори, и без того опьяненный всеобъемлющей любовью, увидел, как на темную макушку Асахи упали цветочки той сирени, под которой они проходили. Его обуяло такой настойчивой волной нежности и восхищения, что удержаться от усмешки не получилось. — Что? — обернулся и расплылся в улыбке Асахи. — Ниче-ниче, я так. Как это обычно бывало, когда Асахи смущался, он запустил ладонь в волосы на затылке и пропустил их через пальцы. Тут-то подушечки и зацепили мягкие лепестки. — Вшей мне там разводишь? — посмеялся он, убрав руку, но Йошинори не ответил, а через секунду макушку уже согрело чужое дыхание и невесомый поцелуй. Улицы были пустынны: перед сессией большинство студентов разъехались по родным глубинкам, потому около общежития никто не тусовался и можно было позволить себе чуть больше обычного. — Давай я понесу, — предложил Йошинори, глядя на то, как Асахи косился в сторону из-за тяжести пакета. — Тут пять шагов осталось, — отмахнулся тот. Поздний поход в ближайший продуктовый был вызван слабостью перед ароматными блинами с вареньем из смородины и, как следствие, непреодолимым желанием отведать их. И поскольку скромный запас еды у обоих уже подошел к концу, закупиться потребовалось не только ингредиентами для блинов, но и много чем другим. Благо один из соседей Асахи сдал экзамены досрочно и съехал, освободив целую полку в холодильнике и морозильнике. Когда парни вошли в комнату, второй сосед Асахи бегал по комнате, собирая вещи и пихая их в дорожную сумку. Йошинори помог разобрать пакет с продуктами, но уходить не спешил, да и Асахи отнюдь не гнал его, решив полюбоваться своим парнем. Он мог звать его своим — и это осознание удивляло даже спустя год отношений. Он мог звать его своим, даже если на глазах друзей, одногруппников, родителей и преподавателей приходилось делать вид, что они не больше чем близкие товарищи. И он звал его своим, шепотом, когда это было возможно, и заявлял о своей любви жестами, взглядами и улыбками, плевав на то, что мог быть слишком очевидным для окружающих. Вот и сейчас мельтешащий позади сосед не помешал ему сократить расстояние между собой и Йошинори. Асахи коснулся его ладони, державшей пакет, поднял голову и встретился с зачарованным взглядом. Они могли совсем не разговаривать, но выдержать хотя бы день без физического контакта — никогда. — Зайдешь потом ко мне? — тихо, с флиртующей улыбкой на губах промолвил Йошинори. — Леха скоро домой уезжает. Он зацепил пальцами пояс чужих шорт, а Асахи снова испытал на себе то щекочущее каждый закоулок души чувство, которое возникало при подобных прикосновениях. Он слишком, слишком легко и беззаветно поддавался на эти безобидные уловки, но его глаза выдавали все, что нужно было знать Йошинори, чтобы не прекращать это делать. — Этот тоже, — не глядя указал Асахи поворотом головы на соседа, пакующего теперь дополнительный «саквояж». — Блин, Кирюхе долг отдать! — вспомнил, схватившись за голову, тот и пулей вылетел из комнаты. Асахи все не мог отвести глаз от лица Йошинори с его тонкой, но искренней улыбкой, родинкой на остром подбородке и полуоткрытыми глазами, скрытыми за темной челкой. И тут эти губы, хоть и знакомые так давно, но заставляющие трепетать из раза в раз, наклонились к его и… — Йоу, бро! — ворвался сосед, и Йошинори отвернул голову, а Асахи закусил губу. — Одолжишь мелочь на проезд? — Пусть только до каникул не вернешь. — Асахи вытащил из заднего кармана пару монет и протянул их ему. — Слово пацана, верну! Так, это забрал, это тоже взял… Че-то ж забыл сто проц… И он встал посреди комнаты, постукивая ногой по полу. Йошинори вновь склонил голову к Асахи, сжал его ладонь и промолвил: — Ладно, жди. Тот кивнул с ослепительно сияющими глазами и отпустил его.

***

Тому десятку человек с этажа, что остались в общежитии, кухня не понадобилась, потому Асахи и Йошинори были одни среди четырех плит, двух столешниц, раковин и стола. Ну, может, где-то еще бегал тараканчик, но в полумраке, который еле-еле прогоняла уставшая лампочка, видно этого не было. — Экзистенциально-феноменологическая стратегия философского мышления, — зачитал Йошинори тему из списка экзаменационных вопросов по философии. Сковородка зашипела, когда Асахи вылил на нее черпак теста. — Э-э… — Он поскреб затылок и выдавил: — Это подход, который… Ну, он… объединяет экзистенциализм и феноменологию… да? — А-ага-а, — медленно кивнул Йошинори, водя пальцем по строчкам из книги, и улыбнулся: — А дальше что? Сейчас бы подойти к нему и зацеловать до онемения губ, а не на голодный желудок готовиться к экзамену. Асахи с тоской посматривал то на лиловое небо, видневшееся сквозь кусты в окне, то на блин, пошедший пузырьками, то на сгорбившуюся за столом фигуру Йошинори и силился вспомнить хоть что-нибудь из пройденного курса. — Ну, если первое про то, что в центре находится человек, — несмело начал копать глубже он, — а второе про то, как он осмысляет мир, то… — То?.. То пора уже переворачивать блин. Асахи вздохнул и откинул лопаточку на тарелку. — Да как она хочет, чтоб мы это дословно выучили? — вспылил он и сложил руки на груди, хмурясь. — Я своими словами рассказать не могу, а ей еще примеры приводи да про ученых этих не забывай. — Тут по этой теме не так уж и много в учебнике. — Как здорово! Но таких тем еще пятьдесят девять штук… — Я думаю, если ей просто про два этих понятия рассказать, то она и так засчитает. Попробуй еще раз. Ах если бы вместо недовольной жизнью грымзы им объяснял философию его улыбчивый, оптимистичный и мягкий Йошинори! — Я устал, — со страдальческим лицом выдохнул Асахи и сложил готовый блин на стопку остальных. От тарелки взвивался теплый парок, и думать об учебе было настоящим кощунством. В конце концов, на дворе стояла такая замечательная погода, рядом находился такой замечательный человек, а ему тут сиди, тухни с книжками в обнимку и тревожься от ощущения, как сессия хищнически дышит в затылок. — Прошло только двадцать минут, — засмеялся тот самый «замечательный человек». В очередной раз тяжкий вздох сотряс грудь Асахи, и он отвернулся к плите. Толстый старый учебник захлопнулся, табуретка скрипнула — и талию обвили чужие ладони, а на макушку лег подбородок. — О, это последний? — оживился Йошинори, заглядывая через плечо Асахи. — Да, наконец-то. Ставь чайник. Комната всегда пахла старьем, прямо как в библиотеках, но сейчас к этому запаху примешалось цветение сирени. Асахи закрыл за собой дверь толчком ноги и поставил блины на стол, уместившийся между шкафом и тумбочкой. Чай уже настаивался — пол-литровые кружки с потеками на внешней стороне стыли под желтой настольной лампой. Йошинори сидел у стены и листал один из тонких учебников Асахи, умиляясь с оставленных надписей. Асахи принес банку варенья и приземлился на стул рядом. — Налетай, — пригласил он, уже делая из блинчика клин. Йошинори даже не сомневался, что получилось, как всегда, на высоте, но, едва первый кусочек, обмакнутый в кисло-сладкую смородину, коснулся языка, он только и смог, что обессиленно откинуться на спинку стула и в неверии качать головой. — Я сплю или это правда так вкусно? — Ну не трынди, а, — похихикал Асахи. — Дай мне свои руки. — Это зачем это? — Дай. Асахи с опаской протянул слегка маслянистые ладони, а Йошинори перевернул их тыльной стороной и прижался губами к костяшкам. — Про путь к сердцу мужика через желудок это они верно подметили, — пробормотал Асахи и продолжил есть с робкой улыбкой и учащенным сердцебиением. Йошинори подул на чай, попробовал, и даже он показался ему во сто раз аппетитнее, чем обычно. Чтобы не смущать Асахи еще больше, он, устроившись поудобнее, вдруг начал: — Мне, короче, Тема рассказывал, что у них на практике одному чуваку пальцы отрубило. Асахи поперхнулся, чуть было не закашлялся, но запил чаем и спасся. — Ты то про расчлененку, то про поножовщину! — Не ну, а че? Да ты послушай, там инфы на выпуск «Следствие вели» хватит. И Йошинори продолжил ужасать его чужими историями, а Асахи — пытаться перевести тему и не заострять внимание на особо мерзких подробностях. Благо это не продлилось долго и беседа вскоре коснулась менее противных вещей. Набитые щеки Йошинори, из-за того, что он почти не замолкал, двигались так забавно, что Асахи больше смотрел на них, чем слушал его. Число блинчиков стремительно уменьшалось, но варенье делало такие чудеса, что оставлять их на завтра не поднимались руки. Чай испарялся и того быстрее. На пол уже падал рассеянный свет от уличного фонаря. Грязная посуда была сложена в одну гору и отставлена к стене — трапеза подошла к концу, но с мест парни так и не встали. Асахи подпирал голову рукой и завороженно слушал Йошинори. Должно быть, в коридоре было слышно, как заливисто они смеялись и как продолжали накидывать шутки в ответ на слова друг друга. Так Асахи пару раз стукнулся лбом о стол, а Йошинори едва не свалился со стула, но из травм у них остался только ноющий пресс. Наконец, лавочку было решено сворачивать. Асахи, по-прежнему лыбясь до ушей, взял посуду, но Йошинори остановил его: — Я сам помою. — Две тарелки, фигня, сейчас вернусь. Но Йошинори стоял так близко, а его мысли было так легко прочитать по глазам, что Асахи не стал протестовать, когда он дотронулся до его губ и, не отрываясь от них, забрал посуду и вернул ее на стол. Он взял его лицо в ладони, так что темные пряди торчали сквозь пальцы, и снова приник к ним, уже послушным и блестящим в этом слабом свете. Они отвечали с той ненасытностью, которой и жаждал Йошинори. Чужие руки нашли в его плечах опору, чужое дыхание вновь сплеталось с его собственным, а теплый кончик носа — терся о его. Йошинори провел большими пальцами по скулам Асахи, отстранился буквально на пару сантиметров, и глаза напротив заглянули прямо в душу. Они не требовали, потому что знали: он не обделит их своим теплом никогда. Но каждый раз смотрели так, будто последние недели мечтали только о нем и выражали несусветной величины голод. Еще ни разу Йошинори не удалось устоять перед этим взглядом. А его глаза соблазняли игривыми искорками. Асахи следил за движением ресниц, которые ходили ходуном, из-за того что Йошинори не мог решить, куда смотреть. При этом на губах его проявилась та самая ухмылка, способная зациклить мысли на одном только желании попробовать их, та самая томная, бархатная ухмылка, лучше которой Асахи ничего больше не видел. И каждая секунда, проведенная вдали от них, казалась невосполнимой утратой, хотя они еще ни разу не разлучались надолго и уже второй год жили под одной крышей общежития. Но Асахи было мало, поэтому он решил не терять время, привстал на носки и снова поцеловал Йошинори. Почувствовал его улыбку, наклонил голову набок, чтобы было удобнее, и сжал пальцы на его плечах. В их стиле было заигрывать, дразнить и уворачиваться от серьезности, хотя по факту те чувства, о которых они заявляли, вовсе не были поверхностными. Пару раз Йошинори клюнул его вместо того, чтобы продлить проникновенный поцелуй, и едва Асахи собрался укорить его за это, как тот медленно провел языком сначала по нижней его губе, затем по верхней и прижался к ним, но на этот раз плотно, с напором, желая только одного — чтобы не возникло никакого «но». Асахи атаковали мурашки. Он отмер лишь тогда, когда Йошинори стал посасывать то одну губу, то вторую, и сразу дал понять, что это было верной стратегией. Как? Сперва — нерешительно опустив руки на чужую талию. Потом — через тихий, но емкий грудной стон. Йошинори тут же ощутил, как футболка смялась под его пальцами, и продолжил делать свое дело, заставляя влажные звуки касаться холодных стен комнаты. Они даже не двигались с места. Лишиться жара, греющего теперь щеки и все туловище, не смел никто. Шея Асахи уже ныла от неудобного положения, но он не находил в себе сил намекнуть об этом, тем более что Йошинори так увлекал его, что это, в сущности, было пустяком. Он хотел узнать, что будет дальше, сколько еще они простоят, не отрываясь друг от друга, и куда это заведет. И в то же время был уверен, что, что бы это ни было, ему там будет нравиться до тех пор, пока они вместе. Грудь стягивало щемящей, приторной негой. У других заскрипел бы сахар на зубах, да и парни чурались всех этих слащавостей, однако друг с другом все менялось. И некоторые не поймут, некоторые не поверят, но мысли вынести эти ласки на уровень выше посещали их крайне редко. Обоих устраивала и та осторожность в каждом касании, и флер неловкости, словно они только-только узнавали друг друга. Так или иначе, Асахи не мог дышать спокойно из-за внутренней дрожи, а Йошинори, скрывая свое волнение, все углублял поцелуй и гладил то чужое лицо, то шею. Казалось, куда еще больше чувств и ощущений? А оказывалось, что запас еще огромный. Прохладные пальцы Асахи робко прильнули к бокам Йошинори. Они не заняли много места, да и не сделали это неожиданно, но Йошинори, пусть с виду так и не сказать было, перенес это весьма и весьма… чувствительно. Он оставил его губы и словил такой недоумевающий взгляд, как у человека, которого жестоко предали. — Мне еще чертеж делать, — вполголоса объяснил он, нежно глядя в округлившиеся глаза. — А тебе философию учить. — И что? — бросил Асахи и потянулся навстречу. — Но мне правда надо, — еще дальше отодвинулся Йошинори, не переставая виновато улыбаться. — За утро не успею. Играли в гляделки они долго: по-совиному большие и темные глаза Асахи попросту не отпускали его, а собственной воли не хватило. По крайней мере не тогда, когда вечер так располагал к тому, чтобы поваляться в кровати, заобнимать и зацеловать друг друга до боли в руках и щеках. В конце концов, Асахи снова втянул Йошинори в поцелуй и проявил чуть больше требовательности, прошептав: — Еще пять минут. …Но равно как Йошинори умел сделать его самым счастливым человеком на свете, так умел и огорчить до железных тисков на сердце. — Но я не могу, правда! — засмеялся он, вскидывая голову и снимая чужие руки с пояса. — Давай два часа — и дальше я весь твой, идет? — Да не успеешь ты за два, чего ты врешь? — расстроенно пробормотал Асахи. — Ну, проснусь пораньше и доделаю. — Тогда не выспишься, — возразил Асахи и в следующую секунду уже держал его в цепких объятиях, прильнув к груди и затихнув. — Останешься у меня? — А я думал, это даже не обсуждается… И вот Йошинори вернулся с рюкзаком и свертком бумаги, а Асахи расчистил для него второй стол, что находился перед окном, и взял учебник по философии в руки. Поначалу Йошинори крутился вокруг стола с линейкой и карандашом, попеременно хватая то циркуль, то перпендикуляр, но позже осел, и Асахи наконец смог закинуть ноги на его колени, лежа на кровати. Шорох карандаша по плотной бумаге и звук перелистываемых страниц даже помогали сосредоточиться. И да, Йошинори, мотивированный воссоединением с Асахи и продолжением их тесной и гармоничной «беседы», закончил чертеж быстрее, чем ожидалось. Ну а Асахи решил, что свет клином на философии не сошелся и она, в отличие от него, подождет. Поэтому Йошинори не обманул: через несколько часов он и правда отложил карандаш, свернул чертеж и примостился у Асахи под боком. — Ну как, учится? — поинтересовался он. — М-гм. Звучало неубедительно и чересчур уж вяло. — Перескажи. Книга закрылась. Асахи одарил Йошинори непроницаемым (скорее, просто обиженным) взглядом, спустился ниже и притянул за плечи. — Там что-то про «два тела притягиваются друг к другу»… — промурчал он, накрывая его губы своими. — Ты же вроде не физику читал, — охваченный очарованием Асахи, пробормотал Йошинори и лишь крепче сомкнул на нем ладони.