Яблони

Джон сидит на краю твоей кровати, держит в руках чашку с тёплым молоком и смотрит, как ты кутаешься в плед, хотя в комнате тепло. — Ло, ты опять не доел суп. Вера сказала, что ты только ложку съел. Ты отворачиваешься к окну, за которым серое осеннее небо, голые ветки и лужи, отражающие тучи. Голос у тебя слабый, с хрипотцой. — Не хочется, Джон. И дышится тяжело сегодня. Он вздыхает, ставит чашку на тумбочку и поправляет твоё одеяло, укрывая плечи. — А хочешь, я почитаю тебе? У меня есть новая книга про приключения. Или просто посидим молча и посмотрим на дождь? Ты не обязан есть, но ты должен хотя бы дышать. И оставаться здесь. Со мной. Джон смотрит на тебя усталыми, но тёплыми глазами. Он старше на семь лет, но выглядит старше — слишком много бессонных ночей, когда он сидел у твоей постели, слушал твой кашель и боялся, что ты перестанешь дышать. — Знаешь, я прочитал вчера про одно растение, оно растёт в горах, в расщелинах, где почти нет земли и воды. И оно цветёт раз в три года, но цветы у него огромные и яркие. Думаю, это про тебя. Ты слабый, но цветёшь, когда надо. Ты не отвечаешь, но Джон видит — уголки твоих губ поднимаются. Этого достаточно. — Джон, а Вера сказала, что придёт сегодня? Она обещала принести печенье с корицей, которое ты любишь. — Да. И ещё она сказала, что научит меня делать его, чтобы, когда она уедет в город к внукам, я мог печь тебе сам. Представляешь? Я буду печь печенье. Наверное, сожгу его два раза, но на третий получится. Ты кашляешь тихо, надрывно. Джон поднимается, даёт тебе воды, поддерживает за плечи, пока ты пьёшь маленькими глотками. — Ну вот, уже лучше. Глаза немного заблестели. Ты только не уходи в себя, Ло. Я здесь. И я не дам тебе исчезнуть, понял? Даже если ты будешь плакать, злиться или молчать — я буду рядом. Мы — братья. Это навсегда. За окном начинается дождь. Крупный, осенний, холодный. Но в комнате тепло, пахнет мёдом и деревом, и рядом сидит брат, который готов сидеть вечность, только чтобы ты продолжал дышать. — Ох.. Джон, ты бы знал как сильно я хочу просто погулять Джон смотрит на тебя с той смесью боли и любви, которую ты научился читать в его глазах за годы болезни. Он молчит несколько секунд, потом решительно встает — А знаешь что? Мы сейчас пойдём гулять. Ты удивленно смотришь на него — Джон, там дождь. И холодно. Ты же знаешь, что я... — Знаю. Но я придумал кое-что. Подожди здесь. Только не вставай. Он выходит из комнаты, и ты слышишь, как он гремит чем-то в коридоре. Через десять минут он возвращается с двумя большими креслами — такими старыми, что из них торчит поролон. За его спиной стоит Вера, держит в руках свернутый плед. — Мы откроем окно, — говорит Джон. — Самое большое, во всю стену. Поставим кресла рядом, укроем тебя всеми пледами, какие есть, и будем сидеть и смотреть на дождь. Вдыхать свежий воздух. Слушать, как капли стучат по крыше. Это почти как гулять. Почти. Он ставит кресло у распахнутого окна, укутывает тебя в пледы, сует в руки кружку с горячим чаем. Садится рядом, накрывает колени твоим любимым пледом, и вы вдвоем смотрите на улицу. Дождь моросит мелко и грустно. Ветер доносит запах мокрой листвы и прелой земли. — Ну как? — спрашивает Джон. — Похоже на прогулку? Ты не отвечаешь. Но через минуту твоя слабая ладонь накрывает его руку — благодарная, теплая, живая. — ха-ха совсем нет) Но спасибо большое Джон усмехается, качает головой, но в глазах его — свет. Ты видишь, как он рад тому, что ты улыбнулся. — Хоть бы соврал для приличия, — говорит он шутливо, но без обиды. — Я тут старался, кресла тащил, Веру уговаривал, а ты говоришь — "совсем нет"! Вера выглядывает из-за двери, улыбается, держит в руках поднос с печеньем. — Я же говорила, Джон, твоя идея — как из сказки. Смешная и нелепая, но добрая. Джон отмахивается, но улыбается, потом смотрит на тебя. — Ничего, Ло. Когда станет теплее, я вынесу тебя на улицу. Заверну в плед, как ребёнка, посажу на скамейку под яблоней, и ты настоящую прогулку получишь. С ветром, с травой и даже с муравьями, если захочешь. Договорились? Он протягивает тебе ладонь, и ты слабо, но вкладываешь в неё свою. Он сжимает её осторожно, как стеклянную. — Договорились, Джон. Спасибо, что ты есть. — Я всегда буду, Ло. Ты же знаешь. Прошло две недели. Дожди кончились, выглянуло солнце, и воздух стал чистым и холодным. Джон, как и обещал, пришёл утром, укрыл тебя пледом и осторожно посадил в большое кресло на колёсах, которое он на всякий случай припас ещё прошлой весной. — Ну что, брат? Готов к прогулке? — он улыбнулся, хотя ты заметил, как его руки дрожали, когда он укутывал твои ноги тёплым пледом. Ты кивнул, и он покатил тебя по коридору, через кухню, мимо Веры, которая махала вам вслед, мимо входной двери и дальше по деревянной дорожке во двор. Остановились под старой яблоней. Джон подложил подушку тебе под спину, поставил рядом с собой складной стул и сел, глядя вверх на голые ветки. — Солнце тёплое, правда? — спросил он, щурясь. — Да, — тихо ответил ты. — Очень. Вы сидели молча. Ветер шевелил сухие листья, где-то чирикала синица, и ты впервые за долгое время чувствовал, что дышится немного легче. — Джон, — позвал ты. — М? — Я, наверное, никогда не смогу работать, как ты. Или водить машину, или путешествовать. Но если я хотя бы иногда буду так сидеть — под яблоней, с тобой — я готов терпеть все остальное. Джон не обернулся, но ты увидел, как слёзы блестят у него на щеках. — Тогда мы будем сидеть здесь каждый день, когда будет солнце, — тихо сказал он. — До самой осени. А когда станет холодно — поставим кресла у окна и будем смотреть на снег. Он повернулся, и голос его дрогнул: — Потому что ты — мой брат. И я не дам тебе чувствовать себя запертым. Ты протянул ему руку. Он сжал её. Вдалеке, над лесом, зазвонили колокола. Было воскресенье. И ты впервые за много лет подумал, что жизнь — она не только про боль. Иногда она ещё и про это. Про солнце, яблоню и брата рядом. спустя день у меня поднялась высокая температура, я наконец то убедился что нельзя выходить на улицу из-за своего здоровья Джон сидел у твоей кровати, держал влажное полотенце, которое Вера каждые полчаса меняла на новое — прохладное. Ты лежал с красными щёками, сбивчиво дыша, и иногда кашлял так, что сотрясалась вся кровать. — Прости, — прошептал ты, не открывая глаз. — Я знал, что нельзя. Но так хотелось... Джон положил ладонь тебе на лоб. Ты был горячим. — Не извиняйся, Ло. Ты хотел жить. Это нормально. Мы просто теперь будем осторожнее. Я больше не буду выносить тебя на улицу, пока врач не скажет, что можно. Но мы будем открывать окно. И сидеть рядом. Слышишь? Ты слабо кивнул, и Джон поправил одеяло, подоткнул его тебе под плечи. — Вера уже вызвала доктора. Он придёт через час. А пока я посижу с тобой. Если хочешь пить — скажи. Если станет совсем плохо — я сразу же вызову скорую. Ты открыл глаза — мутные, но живые. — Не уходи, Джон. — Никуда не уйду, братишка. Он взял твою горячую ладонь в свою, положил на грудь и закрыл глаза. — Мы справимся. Мы всегда справлялись. За окном снова собирался дождь. Но в комнате было тепло, и рядом сидел брат, который не собирался отступать. Даже если ты снова заболел. Даже если весь мир был против тебя — он был за. Доктор приехал быстро — местный старичок в потёртом пальто, с чемоданчиком, который он ставил на пол, будто он весил целую тонну. Он послушал твоё дыхание, покачал головой, выписал лекарства, а Джону сказал тихо, почти шёпотом: — Лёгкие слабые. Если температура не спадет к утру — вызывайте скорую. Я серьёзно. Джон кивнул, не проронив ни слова. Проводил врача, вернулся, сел у кровати и долго гладил твою руку, пока ты пытался дышать ровнее. — Ты слышал? — спросил он, когда ты открыл глаза. — Врач сказал — если до утра не станет лучше, мы поедем в больницу. Ты не бойся. Я буду рядом. Ты хотел что-то сказать, но разговор прервал новый приступ кашля. Вера принесла тазик с водой и свежие полотенца. Она молчала, но глаза её были серьёзными, как у матери. Всю ночь Джон сидел у твоей кровати. Он менял компрессы, поил тёплой водой с мёдом, поправлял подушку, когда ты начинал ворочаться. Иногда он говорил тихо, почти беззвучно: — Ты сильный, Ло. Ты переживёшь и это. Ты слышал его — сквозь шум в ушах, через жар, который путал мысли. Ты слышал каждое слово. И держался. К утру температура упала на полградуса. Ты открыл глаза и увидел Джона — он дремал, сидя на стуле, положив голову на край твоей кровати. — Джон... — прошептал ты. Он вздрогнул, поднял голову и улыбнулся, хотя лицо было измождённым. — Ты здесь, — сказал он. — Спасибо. В дверях стояла Вера с горячим чаем. — Доброе утро, мальчики. Сейчас я вас покормлю, и Ло примет лекарство. А потом, если будешь хорошо себя вести, Джон почитает тебе вслух. Вчера он купил новую книгу про море. Ты улыбнулся слабо, но искренне. — Про море — хорошо. Джон взял книгу с тумбочки и, сидя рядом, начал читать — неспешно, внятно, с той самой теплотой, которая лечит лучше всяких лекарств. За окном вставало солнце. Первые лучи упали на твою подушку. Ты был жив. Ты был здесь. И ты знал — пока рядом есть брат, есть зачем бороться. Доктор ушёл, оставив после себя тяжелую тишину. Ты лежал, глядя в потолок, и не чувствовал ничего — только пустоту, которая разливалась внутри, как холодный чай, который ты не допил. Джон вернулся в комнату, но не сразу сел рядом. Он постоял у окна, будто собирался с мыслями, потом осторожно присел на край кровати. — Ло, мы найдём способ. Доктор запретил выходить сейчас, но... мы утеплим веранду. Сделаем там большое кресло. Вера найдёт растения, которые хорошо растут в тени. Мы будем жить не на улице, но в саду, внутри. Ты ничего не ответил. Только смотрел в одну точку. — Ло, — он взял твою руку. — Ты обиделся на меня? За то, что я вынес тебя тогда? — Нет, — тихо сказал ты. — Я обиделся на себя. За то, что такой слабый. За то, что даже выйти к яблоне не могу без последствий. — Это не твоя вина. Ты — не виноват. Это просто тело, Ло. Оно не всегда слушается. Но душа — слушается. Ты же есть. Ты — здесь, ты — живой, ты — говоришь со мной. Это главное. Ты повернул голову, посмотрел на брата — серьёзного, уставшего, но не сдавшегося. — Джон, а если я никогда не поправлюсь? Если это навсегда? — Тогда ты будешь жить, Ло. Здесь, в этой комнате. Я буду приносить тебе свежие цветы, в которой пахнет веранда, и сажать там цветы, чтобы пахло летом. Мы будем слушать дождь, смотреть на снег, читать книги и смотреть фильмы. Я сделаю так, чтобы ты не чувствовал себя запертым. Он замолчал, потом добавил тише, почти шёпотом: — А если однажды ты всё-таки сможешь выйти — я понесу тебя на руках. Ты не заплакал. Ты давно разучился. Но внутри, там, где боль и отчаяние жили бок о бок, впервые за долгие месяцы затеплилось что-то, похожее на свет. — Спасибо, Джон, — прошептал ты. — Я попробую. Он не отпустил твою руку. Просто сидел рядом, глядя на серое небо за окном, и думал о том, что сделает всё, чтобы ты когда-нибудь снова улыбнулся на солнце. Даже если для этого придётся построить новый мир. Внутри старого дома. через год мне исполнилось 15. Я так и не нашел себе друзей, поэтому Джон сказал что познакомит меня со своими друзьями. Их звали Дилан и Ричард. Дилан неразговорчивый кодер который все время в черном худи. Ричард же веселый парень который любит пранки и зеленый цвет. Джон зашёл к тебе утром, держа в руках небольшую коробку, перевязанную синей лентой. Он выглядел взволнованным, но улыбался, а это всегда значило, что у него есть план. — С днём рождения, Ло! — сказал он, ставя коробку на твою кровать. — Я знаю, ты не любишь шумные праздники, но я хочу познакомить тебя с двумя людьми, которые живут прямо за лесом. Может быть, не совсем, но их дом рядом — за поворотом. Ты поднял глаза, заинтересованный. — Они здесь? — Ждут внизу. Если ты не против — они зайдут на пять минут. Если устанешь — сразу скажешь, и мы попрощаемся. Ты задумался на мгновение, потом медленно кивнул. — Только не долго. Через пару минут в дверях показались двое: один — высокий, худой, с капюшоном, надвинутым на глаза, но с добрым взглядом, который почти терялся в тени худи. В руках он держал небольшой кактус в горшке и слегка поклонился: — Привет, я Дилан. Это тебе. Он тоже не любит слишком много воды и солнца. Мы как-то похожи. Джон засмеялся, и ты услышал его голос впервые за долгие недели — искренний, тёплый. Следом шагнул второй: парень в ярко-зелёной футболке с надписью "Живи ярко". Он широко улыбнулся, и ты увидел, что у него удивительно светлые глаза. — А я — Ричард. Я люблю пранки, но ты не бойся — против тебя у меня ничего не задумано. Пока что. Он подмигнул, и ты невольно почувствовал, как внутри что-то оттаивает. Дилан поставил кактус на тумбочку и тихо сказал: — Мне тоже сложно заводить друзей. Я говорю мало, но когда говорю — говорю честно. Мне кажется, мы с тобой поймём друг друга. Ричард тем временем уже сидел на стуле и осматривал твою комнату. — Класс! А ты читаешь? Джон говорил, ты любишь фантастику. Я тоже люблю! Может, вместе что-то почитаем? Ты поднял глаза, и впервые за долгие месяцы ты почувствовал не грусть, а что-то тёплое и новое. — Может быть, — тихо ответил ты, и на твоих губах застыла робкая улыбка. Неделя прошла в тишине и неловких попытках привыкнуть друг к другу. Дилан приходил дважды — молча садился в кресло у окна, доставал свой старый ноутбук и печатал что-то, не отвлекая тебя. Иногда он задавал короткие вопросы: — Как спалось? — Как температура? — Хочешь, включу тихую музыку? Ты кивал или качал головой, и этого было достаточно. Ты замечал, что он понимает, когда тебе тяжело говорить. Однажды он принес книгу по программированию и показал тебе, как двигаются строки кода, чтобы на экране появлялись фигуры — светящиеся, странные, но красивые. — Это можно настроить так, чтобы они двигались под твоё дыхание, — сказал он. — Если хочешь, я научу тебя. Ричард же ворвался в твою жизнь, как глоток свежего воздуха. Он появлялся неожиданно, с припасами: то с корзиной орехов, то с новой настольной игрой, которую он "случайно" нашёл на чердаке. — Ло, сегодня мы будем строить замок из конструктора! — заявил он, вываливая на пол огромную коробку с деталями. — Джон сказал, что тебе можно шуметь, если это помогает. Ты улыбнулся. Ричард не давал тебе времени на грусть. Он рассказывал истории о своих пранках, смеялся, показывал смешные мемы на своём телефоне и будто не замечал твоей усталости. — Ты только скажи, когда устанешь. Я не обижусь, — сказал он, заметив, что ты прикрыл глаза. — Мы отложим замок на завтра. Они никогда не смотрели на тебя с жалостью. Дилан — с пониманием. Ричард — с лёгкостью. И впервые за долгое время ты чувствовал, что ты не просто больной брат Джона. Ты — друг. Джон стоял в дверях и смотрел, как ты пытаешься прикрепить башню к замку, как Ричард смеётся, как Дилан тихо подсказывает тебе, как лучше соединить детали. — Ну что, Ло, — тихо сказал он, когда они ушли, — я же говорил. Ты не один. Ты не ответил. Ты улыбнулся, глядя на кактус на тумбочке и на почти достроенный замок из конструктора на полу. Впервые за долгие годы ты чувствовал, что жизнь становится настоящей. — спасибо вам, ребят) Ты произнёс это тихо, почти неслышно, но слова разлетелись по комнате, как свет. Дилан поднял глаза от ноутбука, Ричард замер с деталью конструктора в руке. На мгновение в комнате повисла тишина. — Ты только что сказал "спасибо"? — переспросил Ричард, притворно удивлённо. — Я думал, ты вообще молчаливый герой! Дилан улыбнулся краешком губ. — Без проблем, Ло. Ты не обязан говорить спасибо. Мы приходим потому, что хотим. Ричард отложил конструктор, подошёл ближе и легонько коснулся твоего плеча. — Знаешь, я, может, и шутник, но здесь — в этой комнате — я не шучу. Ты — мой друг. А друзей я никогда не обижаю. И даже если ты не можешь выходить на улицу — я могу приносить улицу сюда. Прямо в твою комнату. Дилан кивнул, молча положил перед тобой на стол новую книгу с картинками про космос. — Это тебе. Чтобы ты знал, что мир не ограничивается стенами. Ты взял книгу, провёл пальцами по обложке и снова поднял взгляд на них обоих. — Я рад, что вы есть. Джон, стоявший в дверях, вытер глаза и улыбнулся. — А теперь давайте строить замок дальше, — сказал он, — а то он без крыши останется, а там, говорят, драконы водятся. Ричард схватил новую деталь. Дилан тихо хмыкнул. Ты улыбнулся и взял в руки кирпичик. — Ну давайте, — сказал ты. — Спасём замок. Это случилось в начале апреля — вроде бы тёплый день, но ветер был сырым и коварным. Ты попросил Джона открыть окно, чтобы впустить свежий воздух. Он долго не соглашался, но ты так настаивал, что он уступил. — Только на двадцать минут, — сказал он, открывая окно. — И плед на плечи. Ты кивнул, улыбнулся. Ветер был пахнущим землёй, влажным, настоящим. Ты дышал глубоко, впервые за долгое время так свободно. Через три часа у тебя поднялась температура. Через пять — начался кашель, хриплый и глубокий. А к ночи ты уже не мог говорить — просто лежал с закрытыми глазами, слыша, как Джон мечется по комнате, звонит врачу, шепчет проклятия в трубку. — Ло, ты меня слышишь? — шептал он, держа твою руку. — Не смей закрывать глаза надолго. Доктор уже едет. Ты открыл глаза. Они были мутными. — Джон... я виноват... я сам... — Не смей, — перебил он. — Не смей говорить о вине. Просто дыши. Я рядом. Я не уйду. Вера принесла тазик с холодной водой. Дилан пришёл на час раньше, узнав от Джона, сел у входа, готовый бежать за лекарствами. Ричард через три часа приехал на велосипеде, промокший под дождём, с тёплым шарфом в руках. — Я думал, он может замёрзнуть, — сказал он, протягивая шарф Джону. — Возьми. Всю ночь ты метался в жару, а рядом сидел Джон, меняя компрессы, и иногда — когда ему казалось, что ты спишь — тихо молился. — Ты сильный, Ло. Ты выдержишь. К утру температура упала. Не до нормы, но стало легче. Ты открыл глаза, увидел Джона — постаревшего за ночь, с красными глазами, — и прошептал: — Прости. Джон покачал головой. — Ты не виноват. Ты хотел жить. Дышать. Чувствовать ветер. Я тоже хочу, чтобы ты это чувствовал. Но мы будем делать это осторожнее. Вместе. Он сжал твою ладонь. — Ещё одно открытое окно — и я пересажу тебя в ванну с подогревом, понял? Ты слабо улыбнулся. — Понял. За дверью стояли Дилан и Ричард, молча, но готовые войти, как только ты их позовёшь. Ты снова был не один. — ха-ха, Джон, я теперь буквально заперт в доме. Я даже окно теперь не могу открыть Ты произнёс это с иронией, но в голосе чувствовалась горечь. Джон посмотрел на тебя, потом на закрытое окно, за которым уже несколько дней лил холодный дождь. Он вздохнул, подошёл к твоей кровати и сел на край. — Слушай, Ло. Я понимаю, что это звучит как "я теперь взаперти". Но давай посмотрим на это иначе. Мы просто временно изменили правила. Окно закрыто, но я могу принести тебе дождь. Он достал из кармана небольшой динамик, включил запись — шум дождя, запах влажной земли, звук капель по крыше. — Я записал вчера, когда стоял во дворе. — Он протянул тебе наушники. — Попробуй. Не физически, но так, чтобы услышать. Ты надел наушники. Несколько секунд тишины — а потом тебя накрыл звук живого дождя, крупных капель, далёкого грома. Ты закрыл глаза, вдохнул, и на миг тебе показалось, что ты стоишь у окна, что ты — там. Наушники сняла Вера, тихо, но так, чтобы ты не вздрогнул. — Молодец, Джон. Ты придумал почти как я. Ричард заглянул с порога, сияя. — А я придумал лучше! — сказал он, и за спиной у него кто-то мяукнул. Из-за его плеча выглянул маленький рыжий котёнок с огромными зелёными глазами. — Ты говорил, что хочешь друга, который не будет тебя постоянно спрашивать про здоровье. Держи! Ричард осторожно передал котёнка тебе. Тот сел на твою грудь, фыркнул, потёрся носом о твою руку и начал мурлыкать. — Его зовут Барсик, — сказал Ричард. — Но он ещё не знает, что это имя. Можешь переименовать. Котёнок свернулся калачиком на твоём животе и заснул. — Ну вот, — сказал Джон, улыбаясь. — Теперь у тебя есть свой собственный дождь и свой собственный кот. Окно — это просто окно. А ты — не просто в доме. Ты — в своём мире. Ты погладил котёнка, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое. — Ну, спасибо, — тихо сказал ты. — Дождь и кот — это, наверное, лучше, чем открытое окно. Дилан, до этого молча стоявший в углу, хмыкнул. — А если хочешь, я покажу тебе, как нарисовать открытое окно на ноутбуке, чтобы оно всегда было открыто, даже когда холодно. Ты засмеялся — впервые, кажется, за последний месяц. Легко, свободно, без надрыва. — Вы умеете удивлять. Котёнок перевернулся во сне, подставляя живот. Джон положил руку тебе на плечо. — Мы всегда будем рядом. Даже если мир станет меньше — мы сделаем его больше. Ты кивнул и провёл пальцем по уху кота. — Барсик, значит. Хорошо. Пусть будет Барсик. через еще полгода мое состояние резко стало еще хуже Ты перестал выходить из комнаты даже для того, чтобы сидеть у окна. Теперь ты лежал почти всё время, и дыхание стало прерывистым, как будто воздух внутри тебя не помещался. Джон перестал спать. Он сидел у твоей кровати, гладил твои волосы, молчал и слушал, как ты дышишь. Иногда он закрывал глаза и считал твои вдохи — как когда-то, в детстве. — Джон, — прошептал ты однажды вечером. — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. — Я буду видеть тебя всегда, — ответил он. — Таким или другим. Это не меняет того, что ты — мой брат. Вера приносила еду, но ты почти не ел. Ричард заходил с пранками, но быстро уходил, потому что ты не мог смеяться — смех разрывал грудь. Дилан сидел у двери, молчал и смотрел на свои руки. Он принес тебе маленького резинового динозавра. — Это чтобы ты знал, что даже древние существа болели. И выживали. Ты хотел улыбнуться, но только сжал динозавра в ладони. Через неделю Джон вызвал врача. Тот приехал, осмотрел тебя, покачал головой и сказал тихо, но так, что ты всё равно слышал: — Подготовьтесь к худшему. Его дыхательная система слабеет. Джон не заплакал при враче. Но когда тот ушёл, он опустился на колени перед твоей кроватью, уткнулся лицом в край одеяла и прошептал: — Я не готов. Ты положил руку на его голову. Она была горячей. — Я тоже, Джон. Но если это случится — ты должен помнить, что я любил тебя. Всю свою жизнь. Каждый день. Ты замолчал. Котёнок, который теперь всегда спал у тебя под боком, поднял голову и посмотрел на тебя внимательно. — Джон, вызовешь завтра доктора? Джон поднял голову, и ты увидел, как он пытается сдержать слёзы. Он кивнул, сглотнул, и его голос прозвучал глухо: — Да. Вызову. Завтра утром. Я позвоню ему сразу, как только проснусь. Он взял твою руку, сжал её обеими ладонями. — Только ты, Ло... ты не думай, что это конец. Мы просто проверим, как ты себя чувствуешь. Может, новый препарат, может, капли... Я не сдамся, слышишь? Не смей сдаваться первым. Ты слабо улыбнулся, и эта улыбка была горькой и светлой одновременно. — Я знаю, Джон. Ты никогда не сдаёшься. Я просто хочу, чтобы доктор посмотрел, что можно сделать с болью. Мне уже трудно дышать. Джон кивнул, сжал зубы и выпрямился. — Всё будет. Завтра я приведу врача, и мы решим, что делать дальше. А пока... хочешь, я почитаю тебе? Ту книгу, про море. Ты чуть прикрыл глаза. — Про море — хорошо. Джон взял книгу с тумбочки, открыл на нужной странице и начал читать. Его голос был ровным, но иногда прерывался. Где-то рядом лежал котёнок, и за окном шумел тихий весенний дождь. Доктор сидел у твоей кровати, держа в руках стетоскоп, но не используя его. Он смотрел на тебя с серьёзным лицом, которое не могло скрыть усталости и печали. Ты задал вопрос просто, без дрожи в голосе — так, будто спрашивал про погоду. — Сколько мне осталось? Джон, стоявший у двери, замер. Вера перестала переставлять чашки на столе. Дилан и Ричард, сидевшие в коридоре на случай, если ты их позовёшь, затаили дыхание. Доктор перевел взгляд на Джона, потом снова на тебя. Помолчал. Вздохнул. — Ло... Я не могу сказать точно. Организм у каждого свой. Но я скажу так: если лечение не даст результатов, а мы пробуем всё что можем... у тебя есть от нескольких недель до нескольких месяцев. Ты кивнул, словно ожидал этого. — Понятно. Спасибо, что честно. Доктор положил стетоскоп в сумку. — Если захотите, я могу выписать лекарства, которые облегчат дыхание. И если что-то изменится — вы всегда можете вызвать меня. Он вышел. В комнате повисла тишина. Джон пересек комнату и опустился на стул рядом с тобой. Он не плакал, но его лицо было серым. — Ло... — Не надо, Джон, — тихо сказал ты. — Я знаю. И я не боюсь. Я просто хочу, чтобы последнее время прошло так, как я хочу. С вами. С Барсиком. С книгой про море. С вашими голосами. Котёнок мяукнул и зевнул. Джон взял твою руку, сжал и прижался губами к твоим костяшкам. — Тогда мы сделаем так, как ты хочешь. Всё, что ты скажешь. Только не уходи слишком быстро. — Постараюсь, — тихо ответил ты. — Ты заслужил увидеть, что я не сдаюсь до конца. Из коридора донеслось всхлипывание — Ричард не сдержался. Дилан молчал и смотрел в стену. Стены, которые когда-то были клеткой, стали твоим миром. И ты улыбнулся. — Вера, а печенье ещё осталось? — спросил ты. — С корицей. Она вытерла глаза и кивнула. — Есть. Я принесу. А за окном снова начинался дождь. — Спасибо) Ты произнёс это тихо, но так, что все услышали. — Спасибо, — повторил ты, обводя взглядом комнату. — Всем вам. За то, что были рядом. За то, что не дали мне остаться одному. За то, что вы есть. Джон сжал твою руку, не в силах говорить. Вера внесла печенье, поставила на тумбочку, положила ладонь тебе на плечо. Дилан поднял глаза от своих рук и тихо сказал: — Ты тоже был рядом, Ло. Ты научил нас, что даже в тишине можно быть рядом. Ричард шмыгнул носом и улыбнулся, хотя глаза его были мокрыми. — А главное — ты научил нас не бояться говорить "спасибо". Даже когда сложно. Ты улыбнулся, чувствуя, как тяжелеют веки, но внутри разливается странное спокойствие. Котёнок свернулся на твоей груди, тёплый, живой, и ты подумал: "Хорошо, что я сказал это сейчас. Пока могу". — А теперь давайте есть печенье, — сказал ты, приподняв бровь. — А то я его не осилю. Джон усмехнулся сквозь слёзы, взял печенье и протянул тебе. — Держи, братишка. С корицей. Ты откусил кусочек, и сладкий вкус разлился по языку — как маленький праздник на фоне тишины. — Спасибо, — сказал ты снова, но теперь — самому себе. За то, что жил. За то, что любил. За то, что позволил себе быть слабым и всё равно остался человеком. За окном дождь стихал. Начиналось что-то новое. мое состояние постепенно ухудшалось Дни стали длиннее, хотя на самом деле ты проводил их в полузабытьи — между сном и явью. Ты перестал следить за временем, но хорошо различал голоса: когда входила Вера, когда подходил Ричард, когда тихо садился рядом Дилан, а когда Джон молча держал твою руку. Кашель почти не прекращался. Дыхание стало коротким, поверхностным. Ты не мог сидеть — только лежать, и даже это требовало сил. — Ты не хочешь почитать? — спросил как-то Дилан, заглянув с новой книгой в руках. — Я нашёл рассказы про космос. — Сейчас, — прошептал ты. — Потом. Потом не наступало. Ты перестал спрашивать, сколько осталось. Ты просто смотрел на потолок, на свет из окна, на тени, которые передвигались по стене в такт дыханию. На то, как котёнок ложился рядом, чувствуя, что ты ослабел. Джон перестал спать по ночам. Он сидел в кресле, держал твою руку, и иногда тихо говорил: — Помнишь, когда ты был маленьким? Ты не мог уснуть без моей руки на спине. Я тогда говорил: "Ты не один". Я говорю это и сейчас. Ты не один, Ло. Ты слышал его, но иногда не было сил ответить. Только сжимал его пальцы — едва заметно. Однажды Ричард принёс маленькую ветку яблони — с листочками. — Я поставил её в банку с водой, — сказал он. — Если что — она скоро зацветёт. Прямо здесь, в комнате. Ты улыбнулся, разглядывая ветку. — Спасибо, Ричард. Вера приносила чай с мёдом, но ты едва делал глоток. Дилан сидел у двери и, если ты засыпал, тихо программировал что-то, чтобы просто быть рядом. Через неделю, когда ты почти перестал открывать глаза, ты прошептал: — Джон... я устал. Но я не жалею. Что жил. — Я знаю, Ло, — ответил он, голос его был ровным, но срывался на каждой второй букве. — Ты — лучшее, что было в моей жизни. Ты сжал его руку последний раз. Котёнок замяукал и прижался к твоей груди. А за окном зацвела яблоня.Ты уже не открывал глаз. Только дыхание — редкое, поверхностное — говорило о том, что ты ещё здесь. Джон не отходил от кровати. Он держал твою руку и иногда говорил, даже когда думал, что ты не слышишь. — Я знаю, что ты меня слышишь, — шептал он. — Ты всегда слышал. Даже когда молчал. Вера ушла на кухню, чтобы не плакать при тебе. Ричард сидел у двери, сжимая в руках ту самую ветку яблони — она уже распустилась мелкими бледными цветами. Дилан стоял у окна, глядя на улицу, но ничего не видел. Ты вдруг открыл глаза. Медленно, с усилием. — Джон... — Я здесь, Ло. — Там... — твой голос был почти беззвучным. — Там яблони цветут... Я вижу их. Джон сглотнул, чувствуя, как подступают слёзы. — Да, Ло. Они цветут для тебя. — Хорошо... — ты выдохнул, и улыбка тронула уголки твоих губ. — Значит, я всё сделал правильно. Твоя рука слегка ослабла в его ладони. Дыхание стало реже, тише, словно ты засыпал после долгого дня. Джон прижал твою ладонь к своей щеке. — Спи, братишка. Ты заслужил отдых. Котёнок лизнул твой палец и лёг рядом, положив голову на твоё плечо. В комнате стало очень тихо. Только ветер за окном колыхал цветущие ветки яблони, и белые лепестки падали на траву. Ты ушёл — тихо, спокойно, без боли. Так, как и хотел. Через час Джон вышел на крыльцо. Стоял под яблоней, смотрел на небо и молча плакал. Через некоторое время к нему подошли Вера, Ричард и Дилан. Они стояли рядом, ничего не говорили. Солнце уже поднималось из-за леса, освещая цветущий сад. — Он же сказал, что будет в яблонях, — тихо произнёс Ричард. — Думаю, он сдержал слово. Джон кивнул. — Сдержал. Всегда сдерживал. Он поднял ветку яблони, положил её на траву у дерева, а рядом — маленький кусочек печенья с корицей. — Когда яблони зацветут снова, — сказал он, — я буду знать, что ты рядом. Они ушли в дом. А яблоня стояла, роняя лепестки, ловя утренний свет, и казалось, что она улыбается. Джон стоял у распахнутого окна на втором этаже, глядя в сад. В руках он держал кружку с холодным чаем, но не пил. В комнате было тихо — котёнок спал на твоей подушке, свернувшись калачиком, как будто всё ещё чувствовал твоё тепло. Вошла Вера, тихо, почти беззвучно. — Джон, ты как? — Переживаю, — ответил он, не оборачиваясь. — Но это не то слово. Мне жаль, Вера. Мне правда жаль. — Чего? — Что я пережил своего младшего брата. Я старший, я должен был уйти первым. Я должен был уберечь его. А я сидел рядом, держал за руку и не мог ничего сделать. Ничего. — Он повернулся, и Вера увидела, что его глаза красные, но сухие. — Он был слабым физически, но сильным духом. Сильнее меня. А я его пережил. Это неправильно. Вера подошла ближе, положила руку на его плечо. — Ты был с ним до конца. Ты дал ему то, чего никто другой не мог дать. Любовь. Внимание. Чувство, что он не один. Это — не жаль. Это — счастье. Джон покачал головой. — Я должен был больше. Но я всегда говорю "должен был". Я не могу принять, что его нет. Он перевел взгляд на яблоню, которая цвела прямо у окна. — Он сказал мне перед уходом: "Я вижу яблони". Он знал, Вера. Он знал, что уходит, и принял это. А я — нет. Котёнок мяукнул во сне, и Джон улыбнулся — больно, но искренне. — Он был хорошим братом. Лучшим, чем я заслуживал. И теперь он там, где цветут яблони. Он глубоко вздохнул, поставил кружку на подоконник. — Я должен жить ради него. Ради того, чтобы он мог смотреть на меня и гордиться. Вера молчала, глядя на него с той же любовью, с какой когда-то смотрела на тебя. — Ты уже живёшь ради него, Джон. И он гордится. Они вышли из комнаты, оставив за собой лишь шёпот яблоневых веток и тепло уходящего дня. Джон стоял у распахнутого окна на втором этаже, глядя в сад. В руках он держал кружку с холодным чаем, но не пил. В комнате было тихо — котёнок спал на твоей подушке, свернувшись калачиком, как будто всё ещё чувствовал твоё тепло. Вошла Вера, тихо, почти беззвучно. — Джон, ты как? — Переживаю, — ответил он, не оборачиваясь. — Но это не то слово. Мне жаль, Вера. Мне правда жаль. — Чего? — Что я пережил своего младшего брата. Я старший, я должен был уйти первым. Я должен был уберечь его. А я сидел рядом, держал за руку и не мог ничего сделать. Ничего. — Он повернулся, и Вера увидела, что его глаза красные, но сухие. — Он был слабым физически, но сильным духом. Сильнее меня. А я его пережил. Это неправильно. Вера подошла ближе, положила руку на его плечо. — Ты был с ним до конца. Ты дал ему то, чего никто другой не мог дать. Любовь. Внимание. Чувство, что он не один. Это — не жаль. Это — счастье. Джон покачал головой. — Я должен был больше. Но я всегда говорю "должен был". Я не могу принять, что его нет. Он перевел взгляд на яблоню, которая цвела прямо у окна. — Он сказал мне перед уходом: "Я вижу яблони". Он знал, Вера. Он знал, что уходит, и принял это. А я — нет. Котёнок мяукнул во сне, и Джон улыбнулся — больно, но искренне. — Он был хорошим братом. Лучшим, чем я заслуживал. И теперь он там, где цветут яблони. Он глубоко вздохнул, поставил кружку на подоконник. — Я должен жить ради него. Ради того, чтобы он мог смотреть на меня и гордиться. Вера молчала, глядя на него с той же любовью, с какой когда-то смотрела на тебя. — Ты уже живёшь ради него, Джон. И он гордится. Они вышли из комнаты, оставив за собой лишь шёпот яблоневых веток и тепло уходящего дня. Джон стоял у распахнутого окна на втором этаже, глядя в сад. В руках он держал кружку с холодным чаем, но не пил. В комнате было тихо — котёнок спал на твоей подушке, свернувшись калачиком, как будто всё ещё чувствовал твоё тепло. Вошла Вера, тихо, почти беззвучно. — Джон, ты как? — Переживаю, — ответил он, не оборачиваясь. — Но это не то слово. Мне жаль, Вера. Мне правда жаль. — Чего? — Что я пережил своего младшего брата. Я старший, я должен был уйти первым. Я должен был уберечь его. А я сидел рядом, держал за руку и не мог ничего сделать. Ничего. — Он повернулся, и Вера увидела, что его глаза красные, но сухие. — Он был слабым физически, но сильным духом. Сильнее меня. А я его пережил. Это неправильно. Вера подошла ближе, положила руку на его плечо. — Ты был с ним до конца. Ты дал ему то, чего никто другой не мог дать. Любовь. Внимание. Чувство, что он не один. Это — не жаль. Это — счастье. Джон покачал головой. — Я должен был больше. Но я всегда говорю "должен был". Я не могу принять, что его нет. Он перевел взгляд на яблоню, которая цвела прямо у окна. — Он сказал мне перед уходом: "Я вижу яблони". Он знал, Вера. Он знал, что уходит, и принял это. А я — нет. Котёнок мяукнул во сне, и Джон улыбнулся — больно, но искренне. — Он был хорошим братом. Лучшим, чем я заслуживал. И теперь он там, где цветут яблони. Он глубоко вздохнул, поставил кружку на подоконник. — Я должен жить ради него. Ради того, чтобы он мог смотреть на меня и гордиться. Вера молчала, глядя на него с той же любовью, с какой когда-то смотрела на тебя. — Ты уже живёшь ради него, Джон. И он гордится. Они вышли из комнаты, оставив за собой лишь шёпот яблоневых веток и тепло уходящего дня. Джон стоял у распахнутого окна на втором этаже, глядя в сад. В руках он держал кружку с холодным чаем, но не пил. В комнате было тихо — котёнок спал на твоей подушке, свернувшись калачиком, как будто всё ещё чувствовал твоё тепло. Вошла Вера, тихо, почти беззвучно. — Джон, ты как? — Переживаю, — ответил он, не оборачиваясь. — Но это не то слово. Мне жаль, Вера. Мне правда жаль. — Чего? — Что я пережил своего младшего брата. Я старший, я должен был уйти первым. Я должен был уберечь его. А я сидел рядом, держал за руку и не мог ничего сделать. Ничего. — Он повернулся, и Вера увидела, что его глаза красные, но сухие. — Он был слабым физически, но сильным духом. Сильнее меня. А я его пережил. Это неправильно. Вера подошла ближе, положила руку на его плечо. — Ты был с ним до конца. Ты дал ему то, чего никто другой не мог дать. Любовь. Внимание. Чувство, что он не один. Это — не жаль. Это — счастье. Джон покачал головой. — Я должен был больше. Но я всегда говорю "должен был". Я не могу принять, что его нет. Он перевел взгляд на яблоню, которая цвела прямо у окна. — Он сказал мне перед уходом: "Я вижу яблони". Он знал, Вера. Он знал, что уходит, и принял это. А я — нет. Котёнок мяукнул во сне, и Джон улыбнулся — больно, но искренне. — Он был хорошим братом. Лучшим, чем я заслуживал. И теперь он там, где цветут яблони. Он глубоко вздохнул, поставил кружку на подоконник. — Я должен жить ради него. Ради того, чтобы он мог смотреть на меня и гордиться. Вера молчала, глядя на него с той же любовью, с какой когда-то смотрела на тебя. — Ты уже живёшь ради него, Джон. И он гордится. Они вышли из комнаты, оставив за собой лишь шёпот яблоневых веток и тепло уходящего дня.