любимый Рудо

Энджин не знал, что его ждёт, когда утром вышел на очередную вылазку за стены. Обычный день, обычная свалка, обычные монстры. Он уже собирался возвращаться в штаб, как вдруг услышал странный звук — не рычание, не скрежет металла, а... кашель. Он нашёл его в груде мусора. Худого, бледного, с белыми волосами и чёрными кончиками, которые торчали в разные стороны, и огромными красными глазами, полными страха и злости. Парень был в изношенной одежде из трущоб на небесах и сжимал в руках что-то, что при падении, видимо, пытался спасти. — Ты кто? — спросил Энджин, нависая над ним. — Рудо, — прохрипел тот, не отводя взгляда. — И если ты сейчас скажешь, что я умер, я тебя убью. Энджин тогда рассмеялся. Прямо там, над этим взъерошенным, злым, напуганным подростком. Потому что впервые за долгое время кто-то вызвал у него не жалость, а желание улыбнуться. Он подобрал Рудо. Привёл в штаб, дал одежду, еду. Но с каждым днём понимал, что дело не только в благодарности. Рудо оказался странным. Он мог часами молчать, а потом внезапно взорваться из-за того, что у него украли печенье. Он мог смотреть на монстров с вызовом, но бояться темноты в своей комнате. И Энджин не мог перестать думать о нём. Это началось незаметно. Сначала — просто желание быть рядом. Проверить, поел ли он. Укрыть одеялом, когда он засыпал на диване, устав после тренировок. Потом — необходимость слышать его голос, видеть его руки в огромных перчатках, когда он жестикулирует, рассказывая о чём-то важном. Энджин знал, что это неправильно. Рудо был младше. Рудо был его подопечным. Рудо был хрупким, сломленным, доверчивым — и это делало его ещё более уязвимым. Но когда однажды ночью Рудо, проснувшись от кошмара, пришёл к нему в комнату и, не говоря ни слова, забрался под одеяло и прижался к его груди, Энджин понял: это уже не просто восхищение. Это любовь. Самая настоящая, запретная, глупая, отчаянная любовь. Он обнял его, чувствуя, как худое тело дрожит в его руках, и поклялся себе, что никогда не отпустит. Что бы ни случилось. Даже если это будет стоить ему всего. — Ты в порядке? — спросил он тогда. — Ага, — пробормотал Рудо в его футболку. — С тобой — да. И Энджин прижал его крепче, вдыхая запах его волос, чувствуя, как его собственное сердце бьётся в унисон с сердцем этого мальчика. И знал, что это только начало.

***

Прошло несколько недель. Рудо освоился, обзавёлся своей комнатой, привык к постоянному шуму Тверди и даже перестал вздрагивать, когда за окном раздавался очередной грохот. Но одну привычку он не менял — почти каждую ночь он просыпался и шёл к Энджину. Иногда они просто сидели молча. Иногда Рудо говорил — о том, что было наверху, о своей приёмной семье, о том, как его предали. Энджин слушал, гладил его по голове и не перебивал. Он запоминал каждое слово, каждую интонацию. Это было его личное сокровище — доверие, которое Рудо дарил ему безвозмездно. — Энджин, — однажды вечером сказал Рудо, сидя на подоконнике и глядя на мусорные закаты. — Ты никогда не думал о том, что будет, если я найду способ вернуться наверх? Энджин, сидевший на полу у его ног, замер. Он и правда не думал об этом. Вернее, он не позволял себе думать. Потому что мысль о том, что Рудо исчезнет из его жизни, была слишком болезненной. — Думал, — сказал он ровным голосом. — Но я бы не хотел, чтобы ты уходил. Даже если это эгоистично. Рудо не мог улыбнуться, но на душе стало гораздо лучше. — Я знаю, — тихо ответил он. — Я тоже бы не хотел уходить. Он спрыгнул с подоконника и сел рядом с Энджином, прижимаясь плечом к его плечу. — Может, останемся здесь после мести? — спросил он, глядя куда-то в стену. — Вместе. Энджин повернул голову и посмотрел на него. На эти белые волосы, на красные глаза, на печенье во рту...,боже когда успел. И внутри него что-то перевернулось, окончательно и бесповоротно. — Вместе, — повторил он, как клятву. Этой ночью он снова обнял Рудо, когда тот уснул у него на плече. И впервые за долгое время позволил себе не думать о последствиях. Просто быть рядом. Дышать с ним в унисон. И знать, что этот свет — такой тёплый, такой хрупкий — теперь принадлежит ему. Прошло ещё несколько месяцев. Рудо перестал просыпаться по ночам — или, по крайней мере, перестал вставать с кровати и идти к Энджину. Теперь он просто лежал и смотрел в потолок, пока где-то в коридоре не раздавались шаги, а затем дверь тихо открывалась, и в комнату заходил Энджин. — Ты опять не спишь, — говорил он, садясь на край кровати. — А ты опять приходишь, — отвечал Рудо, приподнимаясь на локтях. — Это уже привычка, — пожимал плечами Энджин. — Я пытался не приходить. У меня не получилось. Он ложился рядом, и Рудо придвигался к нему, утыкаясь носом в его плечо. Энджин обнимал его — всегда осторожно, как будто Рудо мог разбиться — и они молчали. Иногда Энджин говорил что-то тихо, убаюкивающе, и Рудо засыпал, чувствуя, как чужая ладонь гладит его по спине. Это стало их ритуалом. Маленьким, тихим, по-своему идеальным. Энджин не задавал вопросов, не требовал объяснений. Он просто был рядом, и Рудо начал привыкать к этому теплу так же сильно, как к сладостям. — Энджи, — однажды утром сказал Рудо, сидя на кухне поедая сладости. — Ты когда-нибудь влюблялся? Энджин поперхнулся чаем, закашлялся, а потом посмотрел на Рудо с выражением, которое сложно было прочитать. — Влюблялся, — ответил он после долгой паузы. — Один раз. И до сих пор не могу перестать. Рудо замер, не донеся конфету до рта. Посмотрел на Энджина, в его глаза, которые смотрели слишком прямо, слишком честно. — И кто же она? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. Энджин усмехнулся. Подошёл к нему, наклонился и, коснувшись губами его макушки, прошептал: — Не она. Он. И он сидит сейчас и жуёт мои конфеты. Он выпрямился, взял кружку и, не оборачиваясь, пошёл налить себе ещё чаю. А Рудо так и остался сидеть с фантиком в руке, чувствуя, как внутри всё переворачивается и становится жарко. И когда Энджин вернулся, он не стал ничего спрашивать. Просто протянулся к нему и нежно поцеловал, словно ждал этого всё время проведенное в земной Тверди.