Убегающий тип привязанности

В какой-то момент он понял, что как раньше точно не будет. Взгляд, который задерживается чуть дольше на высокомерной роже, высокомерная рожа, которая в какой-то момент становится просто заносчивым лицом, льдистый взгляд, который походит больше на холодное спокойное море и Санеми без всякого стеснения все чаще в нем тонет. И даже не пытайтесь его спасти! Он уходит под воду, чувствуя как все его мышцы парализует от холода, как тащит вода, как щипет свежие ранки на костяшках морская соль и это, вроде как, должно приводить его в чувство, но на самом деле гипнотизирует еще больше, заставляет уходить на глубину, пока спина не ляжет на жесткий донный песок и с миром покойся. И ничего же не менялось… не было ситуации, когда Томиока внезапно заблестел и заблестал, сделал что-то, что открыло его как другого человека, нет, он точно такой же, с точно таким же скучающим взглядом, с отстраненностью и того рода холодом, который он никогда понять не мог. Санеми лично холоден с братом, чтобы тот не ввязывался в борьбу с демонами, не привыкал к нему и не страдал, если старшего внезапно кто-то сожрет, холоден с новобранцами, потому что они не должны отвлекаться на смерть товарища на поле боя, холоден с остальными Столпами, потому что они не друзья и каждое их задание, на самом деле, ощущается как последнее, разве только с Игуро у них получилось что-то похожее на приятельство. Тем не менее, на поле боя он страстен, взрывной, активный, он не стесняется в выражениях и атаках. Стремительный ветер, резкий вихрь, бурный ураган, он выплескивает все накопленое и придушенное в сражениях. Когда Гию просто холодный. Обжигающий пальцы айсберг, холодная глыба, глубокие, тихие воды. Даже тихий Токито отличается крайней язвительностью для своего возраста, игривым высокомерием и заносчивостью, которой вряд ли сможет похвастаться мальчишка его возраста. Томиока, вроде как, чуть выше всего этого и чуть дальше остальных Столпов, дает это понять всей своей скучающей отстраненностью и почему-то решил быть благосклонным к мальчишке с обращенной сестрой. Правила даже ради них нарушил, ублюдок… — Твое кислое лицо портит аппетит. Санеми моргает, вырываясь из своих навязчивых мыслей, хлопает глазами и смотрит на скучающего Игуро, который отвернул голову к окну. — Я просто задумался, — а что ему ещё говорить? Что главная загадка в его жизни это Столп Воды и сейчас он готов посвятить всего себя разгадке этого ребуса? — Опять о Томиоке? Санеми от такого вопроса еще и таким будничным тоном натурально давится воздухом, чувствует как кровь резко приливает к щекам, а потом так же резко уходит в сердце, будто оно решило, что прокачать все в один удар — очень хорошая идея. Это настолько сильно заметно? Какой же позор… Но он злится, обороняется, скалит зубы, рычит почти дико, чтобы никто не подумал, что он способен на такую слабость, как чувства. — Что значит «опять»?! — Шиназугава, — Обанай хмуро заглядывает ему в глаза, его змей шипит, будто пытаясь подчеркнуть всю серьезность дальнейших слов, — нужно быть слепым на оба глаза, чтобы не видеть твоих взглядов на него. — Каких еще взглядов?! — Пылких… — Это ярость! — Ага, после романов Канроджи фраза «яростно всадил свой меч» все еще ощущается дискомфортно, — Санеми почти воет от этого и прячет лицо в ладонях, говорить об этом настолько открыто похоже на гвоздь, который вбивают куда-то в темечко. И это действительно дискомфортно. — Да ладно тебе, с таким количеством напряжения между вами, чего-то такого и ждешь… — Да ты псих! — Шиназугава фыркает, возвращая себе спокойствие, надевает маску и не смейте ее снимать, разоружать. Только вот Игуро совсем с этим не согласен, вдирается к нему в пространство, игнорирует границы и все те заборы, которые он с такой любовью внутри себя строил. — А мог бы и оказать ему какой-то знак внимания, прощупать почву… — Слыш, я тебе сейчас лицо кулаком прощупаю! — Санеми подрывается с места, ладони плотно вжаты в стол, а маска опять разбивается, сыпется буквально под ноги и в который раз он понимает, что больше он все же вспыльчивый, чем спокойный. — Зря ты так, я же без издевок, — Обанай же говорит с ним спокойно, повадки товарища он уже успел изучить слишком хорошо, да и не боялся он его никогда. — Сядь и послушай меня лучше, ты мог бы попытаться с ним пообщаться… Дослушай! — он хмурится и повышает тон, когда замечает как Санеми приоткрывает рот для очередной тирады. — Есть же какая-то причина, почему ты так резко обратил на него внимание, даже если просто любопытство. — Да этот заносчивый ублюдок!.. — Ну Камадо же как-то с ним справился. Камадо… Малолетний выскочка, ради которого даже демона в живых оставили! И конечно же даже сам Томиока Гию решил снизойти и поручиться за эту семейку своей жизнью, еще и учителя своего на это подбил. Даже с братом его младшим дружбу завел и конечно же влезает почти каждый раз, когда он пытается отвадить Генью от охоты на демонов, добрый такой… Чего же сестрицу свою так бережет тогда от правосудия, лишь вопрос времени, когда она закусит человечиной. Как же бесит… Еще и виноватым его вечно выставляют, упрекая в излишней жестокости. Да он добрейший среди всех этих, а еще самый дисциплинированный! Санеми хмуро смотрит на товарища и, после затянувшейся паузы, садится обратно и выдыхает. В конце концов, Обанай его еще не подводил ни разу. — И что же ты мне предлагаешь? — Пообедайте вместе, можешь оказать ему какой-то знак внимания, я, например, подарил Канроджи чулки… — Я думаю Томиока не оценит чулки, — Шинадзугава дурашливо фыркает, чувствуя как напряжение потихоньку уходит с его тяжелых плеч. Возможно, он что-нибудь и придумает.

***

Сначала… Вернее, когда конкретно это началось, потому что с самого начала такого не было, Гию подумал, что он тронулся умом и нужно попить успокоительных. Это было что-то вроде… касания? Ну, он стоял как обычно чуть в стороне, а потом внезапно его ладони коснулись, и это обычно людей не трогает (как бы это не звучало), но вокруг него было полно места со всех сторон и он действительно не смог предположить для чего Санеми решил его коснуться, списав все на плохо рассчитанную траекторию, неожиданное смещение в какую-либо сторону и поправку на ветер (как бы это опять же не звучало). Со всяким может быть, даже Шиназугава может в какой-то момент зачем-то его коснуться. С кем не бывает… Второй раз он подумал на Токито с его туманными техниками, исчезновениями и все в таком духе. Его взяли за руку, но настолько быстро и легко, что осознал он это на несколько мгновений позже. Это вызывало вопросы, но немного походило на помешательство, все же возможно он оттачивал какой-то новый навык и были в курсе все, кроме него, потому что он ни с кем не общался. Кроме Камадо, но тот общался с ним силой и это, вроде как, не считается. На третий раз его ладонь оказалась на несколько секунд в грубой крупной ладони Шиназугавы и до конца собрания он, наверное, стоял со стеклянными глазами и ничего не слушал. Какого черта? С чего бы вообще ему понадобились эти держания за руки? Нет, не так. С чего бы Санеми Шиназугава внезапно решил подержать его за руку? И нет, он явно не просто сжал ее, как нечто неживое и чуть трофейное, где весь смысл в том, чтобы достать. Ладонь скользнула в ладонь мягко, как за руки держатся люди, так легко и невинно, будто они как минимум хорошие друзья, а как максимум… кровь приливала к щекам, на спине выступала испарина и единственное, что он мог — наблюдать за Столпом Ветра украдкой, смотреть на его отрешенность и безразличие, пока у него самого в голове отбивал непонятный набат. Это… Это нужно было переварить и обдумать. Где-нибудь подальше и без остальных Столпов, да и желательно так, чтобы даже на собрания не приходить. И стратегическое решение пришло в его голову незамедлительно. — Камадо, есть задание, хочешь сходить со мной?

***

— Это так мило! — Мицури подпрыгивает на месте, а потом хватается ладонями за свои щеки. — Боже, какой же это чудесный и романтичный способ! Господин Игуро, разве это не чудесно? — она хватается за левую руку рядом стоящего Обаная и прижимается к нему всем телом, смотрит на него своими большими, блестящими глазами и нужно быть действительно слепым на оба глаза, чтобы не заметить как тот рядом с ней плывет. Они пересеклись как-то случайно в Доме Бабочки, Обанай сопровождал Канроджи, а она, увидев Санеми, решила расспросить лично о его не особо тайных воздыханиях к Томиоке… Ощущался этот вопрос, как удар по роже, а взгляд Игуро на него ясно сообщал, что если не Шиназугава сам, то он вместо него, сообщит об их разговоре при нем же и оставит на суд Столпа Любви все его терзания. Быть безучастным объектом общих обсуждений ощущалось еще более постыдным, чем прямое признание интереса, поэтому он попросил уединиться в пустой палате, чтобы рассказать о своих попытках подержать Гию за руку. Говорить об этом ощущается как самоистезание, будто лично засовываешь себе иголки под ногти. Он чувствует как горит его кожа, как дрожат кончики пальцев и проще выбить сотню демонов, чем один раз признаться вот в этом вот во всем. Тем более перед Обанаем и Канроджи. Но он, вроде как, старается держаться, старается не впадать в эмоции и голова должна быть в холоде, а сердце как-то уж все переживет. Он многое уже пережил, от многого отказался и это тоже оторвет от себя с мясом, если будет нужно. Сдерет кожу, зальет очередной заживляющей дрянью, а еще лучше вином, и будет до иступления сражаться с демонами, пока не упадет замертво. Он сам на это подписался. Сам решил пожертвовать жизнью, потому что зачем она ему вообще, пусть лучше Генья поживет, ему так будет спокойней. — Так какая уже разница? Он от этого чудесного способа сбежал вместе с Камадо… — Шиназугава фыркает, закончив свой рассказ, опирается спиной об стену, горбится и смотрит прямо себе под ноги, избегая прямого взгляда на парочку, потому что опять он чувствует себя слабаком, а потом сердится, чтобы в своей слабости не утонуть окончательно. — Это все твои советы! Глаза Обаная становятся заметно шире от такого замечания, он буравит взглядом товарища и, если бы мог, то надавал бы за такое по шее, Мицури же светится еще сильнее и прижимается к нему крепче, кажется, только яркие искры из глаз не летят. — Господин Игуро, а почему Вы меня так никогда за руку не держали? — она смотрит него настолько сладко, что натурально сводит зубы. У Санеми так точно, и он даже представить не может как с таким риском умереть, можно так сильно и так открыто любить. — Потому что мне недостаточно подержать тебя за руку две секунды, — Обанай берет ее ладонь в свою и переплетает их пальцы, а Мицури пищит, ее щеки краснеют и она, кажется, впадает в состояние любовного бреда, которое Санеми вообще по-другому никак охарактеризовать не может. — А я тебе разве это советовал? Я советовал пригласить на обед и проявить знак внимания, — он говорит с легким нажимом, сжимает пальцы своей любимой чуть крепче, а змей на шее шипит громче, будто даже холодная рептилия собралась его поучать. — Ну вот я и проявил… Шиназугава отводит взгляд в сторону, чувство будто он маленький мальчик и вынужден объясняться перед старшими. А он уже давно и не перед кем не объясняется! И делать этого уж точно не будет! Ну вот сегодня только последний раз перед Игуро, чтобы не расстраивать Канроджи, не больше. — Давай я тебя буду со спины за руку хватать, — голос Игуро все еще спокойный, но в нем уже чувствуются слабые нотки раздражения, Канроджи крепче жмется к нему, сжимает ладонь в ответ, хотя по нахмуренному лицу видно, что ей хочется как-то вмешаться и все разрешить. — Я не хватал! — Ну и он тогда не сбегал от тебя подальше… — Ах ты!.. — Мальчики, не ссорьтесь, — Мицури все-таки не выдерживает и влезает между ними, чтобы хоть немного сбавить градус, — может, ему нужно все как следует обдумать. Я думаю, он может обсудить это с Танджиро, он очень добрый и сердечный парень, наверняка… — Наверняка он подумал, что Санеми растерял остатки своего рассудка. В дверях палаты показывается Шинобу со стопкой свежих наволочек в руках. На губах привычная легкая улыбка, а Санеми хочется вот прям здесь и сейчас провалиться сквозь землю. Вот с ней этот вопрос он обсуждать уж точно не хочет, не хочет, чтобы она даже на секунду об этом задумалась. Кочо… ядовитая, как и ее клинок, не стоит обманываться милым личиком и тонким лезвием, ее сила более изощренная и ужасающая. Ее язык действительно подобен змеиному и уедливые подколки его сейчас способны натурально добить. — И давно ты подслушивала? — Санеми чуть склоняет голову на бок, чувствует как подрагивают от нервного перевозбуждения ладони и как же на самом деле хочется просто сбежать и забыть все эти разговоры и решения, как страшный сон. Жил он без всего этого, еще поживет… — Вы так кричали… — улыбка лучистая, глаза прищурены, а тон ехидный до того, что только яда стекающего по ее подбородку не хватает. Она знала за чем шла и появилась ровно в тот момент, в который появиться хотела. — Зря ты советовался об этом, все же Обанай оказывал знаки внимания Канроджи, а не кому-то вроде пня, — она улыбается открыто и поднимает вверх указательный палец, — у них немного другое восприятие реальности.

***

— Господин Гию? Томиока переводит взгляд на Танджиро, который все же решился нарушить их длительное молчание. Хотя все же стоит отдать ему должное, он очень старался не говорить. Что удивительно, всю дорогу и все то время, что они идут в лесу. Они будто бы уже свыклись друг с другом и Гию справедливо подумал, что так и выглядит в их случае притирка, когда оба приятно молчат. Раньше он, если и работал в паре, то предпочитал Шинобу, она тоже не была слишком говорливой, а те редкие шпильки, без которых не обходится, кажется, ни одна ее фраза, были не настолько проблемными и в целом очень даже терпимыми. — Чего тебе? — Томиока оборачивается к младшему, на лице которого сразу же расцветает улыбка и становится даже как-то спокойно. Чтобы не тревожило его голову, это вряд ли что-то уж слишком серьезное. — А можно Вас спросить кое-что личное? — Камадо шепчет практически заговорчески, хитро щурится и это даже вызывает умиление, будто младший брат, которого у него никогда не было, но, быть может, это смогло бы принести ему немного радости среди его однотонных дней. Впрочем, когда он смотрит на обоих Шиназугав и их не шуточные драки, то эта мысль пропадает как-то так же быстро, как и появилась до этого. Может и правда, Столпам и охотникам действительно близких заменяет та самопожертва ради общего будущего, сброс оков от чужого горя и если рядом никого нет, то и ранить своей кончиной ты никого не сможешь. Все они теряли близких, семьи и друзья стали теми жертвами, которые вынудили их взять катану и сражаться ради, никто добровольно к ним не попал… разве что тот парень с кабаньей головой, но и он за свою жизнь многого натерпелся еще с младенчиства. Даже Обанай и Канроджи среди них выглядят уж слишком неестественно, и остается только гадать: любовь у них настолько сильная, или все же глупость. — Ты же все равно спросишь… Гию выдыхает, вырываясь из своих мыслей, даже представить не может с чем может быть связан вопрос. Зная Танджиро, в его голове «личный вопрос» может касаться абсолютно всего и быть даже личным мнением на счет какой-то абстрактной ситуации, которая, скорее всего, и не произойдет никогда в их жизнях. Проще согласится, пусть спрашивает, да и, если честно, любой вопрос может быть озвучен кем-угодно, а вот правдивый ответ на него, и ответ вообще, уже дело добровольное и совсем необязательное. — А как давно Вы с Шиназугавой встречаетесь? Гию от такого почти спотыкается о свою ногу. Вот уж точно личный вопрос и, да, на такой вопрос некоторые люди совершенно справедливо не отвечают. Он и Санеми… Санеми и он… вряд ли можно представить себе что-то более абсурдное и совершенно не вяжущееся с ними. Да они даже не разговаривают! О каких еще встречаниях речь?! — Ты чего мелешь? — и если это Кочо так решила подшутить над ними, чтобы никто без нее не скучал на заданиях, то это даже здорово получилось, ни о какой скуке теперь и речи быть не может. — Ну… — Танджиро неловко чешет затылок, а на щеках проступает легкий румянец, — он Вас так трогательно за руку берет на собраниях, я думал это ваше приветствие… — Ты вообще как это увидел, на собрание Столпов ты еще не допущен, — Гию хмыкает, это могут быть просто чужие пересуды и пересказы, которые каждый воспринимает так, как ему воспринимать хочется. Пусть. Поговорят и перестанут. Если, конечно, и сам Шиназугава решит перестать. — Так и собрание еще не началось, вы приходили, а мы как раз уходили, я просто заметил, что Шиназугава использует технику, вот и заинтересовался… — Это не имеет смысла, у нас с ним… — Томиока на секунду задумывается, пытаясь подобрать правильные слова, — непростые отношения. — Да, вы особенные друг для друга, — Камадо неловко смеется, но сразу же прекращает, замечая разъяренный взгляд Столпа на себе. — Жить надоело? — А Вы просто присмотритесь, он ведь это… выражаться не умеет, — Танджиро легко улыбается, намереваясь сгладить созданую им же ситуацию, — даже к Генье плохо относится, хотя он сам говорит, что мало боится старшего брата, потому что знает его лучше.

***

Поймать вора за руку на горячем — довольно неплохая формулировка для того, что он собрался делать, если, конечно, вор не передумал и от идеи своей не отказался. Гию идет на собрание достаточно уверенно, он уже знает чего ожидать, что делает это один человек и что он не параноит и ничего ему не кажется. Можно, конечно, подойти и самому спросить, но он честно не уверен, как на этот вопрос отреагирует сам Шиназугава, признает ли это и не сбежит ли после вопроса. Да и так сам Гию в последний момент не струсит, придумав себе очередную интересную отговорку, проблему или еще что-нибудь такое, что позволит ему усиленно делать вид, что он ничего не замечает. Проблема ведь даже не в том, что замечает он, замечают другие и вот уже Камадо радостно спрашивает как долго встречаются они с Шиназугавой. То есть, вопрос встречаются ли они вообще уже даже не стоит и это уж очень сильно смущает. Хотя бы тем, что его согласия вступить в отношения никто и не спрашивал. Томиока становится привычно чуть поотдаль от Токито и Химеджимы, надеясь лишь на то, что его план не провалится… с другой стороны, если провалится, это будет означать, что Шиназугаве наскучило и совсем скоро слухи сами по себе утихнут. Секунда и Гию чувствует мимолетное касание, он сразу же сжимает чужую ладонь в своей, а потом еле стоит на ногах, когда Санеми по инерции продолжает свое движение с ветряными потоками, но все же останавливается, чувствуя как его держат. Так они и застывают на месте, оба бледные, смотрят на свои ладони и дальше дороги уже точно нет (была ли она вообще?) — Отпусти, — Шиназугава отмирает первым и тянет свою руку, замечая любопытные взгляды остальных. Это будто прилюдное признание поражения и он бы сам предпочел смерть прямо на этом месте. Поймали, как мальчишку. Поймал сам Гию при свидетелях и уже не отвертеться, что показалось, надумал и не зазнавайся. Не отступить назад. — Если скажешь зачем ты меня хватаешь за руку, — Томиока чуть хмурится, смотрит уверенно, хотя у самого немного дрожат коленки от волнения. Просто если это какая-то шутка, то он больше ни за что на свете и никогда в жизни не появится ни на каких общих собраниях. Какой же стыд… — Да кому ты нужен?! — Санеми все же вырывает свою руку со злости, щеки чуть пунцовые. — Получается, что тебе, — и Гию говорит это настолько спокойно, что тело Шиназугавы пробивает крупная дрожь. Да как он!.. Да что он вообще!.. Но сам прекрасно понимает, что да, ему и нужен, если он послушал Обаная, стремился подержаться за руку, а теперь краснеет, как мальчишка, который впервые принес цветок красивой девочке. — Тебе жить надоело! Санеми рычит и между ними повисает пауза, они смотрят друг на друга пристально, будто эти гляделки способны хоть что-то пояснить без слов и лишить их радости откровенного разговора. — Так… зачем? — Технику отрабатываю, — он презрительно фыркает, никогда и ни за что в жизни он не вынесет свои чувства на большую публику, а потом скалится, обнажая белые зубы. — Судя по всему, слишком успешно.

***

— Тебе чего? Гию смотрит на Шиназугаву, который явно преградил ему единственный выход из каморки в Доме Бабочки, где Шинобу любезно оставила ему новую аптечку для следующего задания. — Поговорить пришел. Я… — он осекается, видно, что ему сложно даются слова, решался он долго и место встречи подобрал такое, чтобы не было возможностей отступить ни у кого. — Я просто хотел бы сказать тебе кое-что… Кое-что личное и важное… нет, это не важно, просто, возможно, мы поговорим и нам будет легче… вернее, мне… да черт! — Это как-то связано с тем, что ты хватаешь меня за руку, — Гию наклоняет голову чуть вбок, — Камадо спрашивал меня недавно, в отношениях ли мы, раз ты приветствуешь меня столь интимным рукопожатием, — Санеми кажется, что он метафорически всаживает ему катану прямо промеж глаз этой фразой. — Да ты!.. — Санеми хватает его за плечо и грубо встряхивает, но договорить физически не может — голова пустая-пустая, один лишь ветер и глухое эхо. Все это между ними вообще очень пустое. Столп ветра тяжело упирается своим лбом в лоб Томиоки, дышит грузно и натурально хочет задохнуться. Он пришел сюда, чтобы… чтобы что? Зачем он вообще сюда пришел? Поговорить? И о чем, если и двух слов связать не может? Он настолько привык с ним ссориться, настолько привык к едким остротам между ними, что нормальный разговор уже кажется настоящим кощунством. — Шиназугава, — его тихий и спокойный голос, в нем хотелось утонуть, задохнуться наконец-то и больше не думать ни о чем на свете, не бередить душу, которую так старательно ото всех прятал, не отрывать корки с ран, которые до сих пор кровят и ноют, будто и не слышали никогда о заживлении. Будто издевательство, где тело его покрыто старыми рубцами и новыми шрамами, а душа даже древние раны залечить не может. — Извини… Сложно сказать за что конкретно и зачем вообще он извиняется, но Гию только слабо кивает. Что бы сейчас не нашло на Санеми, оно просто хотело немного человеческого тепла или хотя бы того рода принятия, когда ты просто позволяешь человеку погреться о себя. Вторая рука укладывается на другое его плечо и щеки Томиоки ярко вспыхивают, когда он оказывается в объятиях Столпа Ветра. Его кожа пахнет хлопком, чистотой, а еще горьковатым зеленым чаем, сердце колотится до того сильно, что Гию, кажется, ощущает его в своей груди. Впервые между ними что-то подобное. Близость, объятия, попытка личного разговора, потому что оба ни за что не признают насколько тяжело открыться. Проще умереть. Проще сгинуть в пасти демона, быть порубленным и перемолотым, проще пережить множественные переломы и тяжелейшее лечение, чем личный разговор. Это чувствуется, как отбросить катану добровольно, повернуться спиной к противнику и пусть делает что хочет! Отпустит, искалечит, убьет. Томика обвивает его талию в ответ, укладывает голову на плечо, дышит в изгиб чужой шеи, чувствуя как мужчина вздрагивает, как под его прикосновениями напрягается крепкая порезанная спина. Они отстраняются друг от друга спустя несколько минут, смотрят друг на друга с каким-то неверием и того рода надеждой, которой надеются только обреченные. У обоих блестят глаза, кожа раскаленная до предела и хотелось бы верить, что все это не марево и не сон в горячке. И реальность между ними осознается вместе с голосом Танджиро, который врывается в их головы, заставляя вздрогнуть, будто пойманых на горячем. — Теперь Вам следует пригласить господина Гию на холодную собу, — младший улыбается лучисто, щурит глаза, но предусмотрительно отставляет плетеную корзину в сторону от себя, готовый в любую секунду бежать. — Камадо… — Шиназугава натурально рычит, впивается в него разъяренным взглядом фиалковых а потом резко разворачивается. — Я тебе сейчас уши оборву!