Клуб самоубийц

Школьный коридор «Неоригинальной Гимназии №67» пах дешёвым освежителем воздуха «Морской бриз» (который на самом деле вонял тухлыми водорослями и пластиком), потом подростков, у которых внезапно начались течки, и, почему-то, жжёным сахаром — кто-то опять пытался испечь печенье в кабинете химии, но взорвал микроволновку. Запахи смешивались в адский коктейль, от которого у нормальных людей слезились глаза, но у персонажей этого фанфика — только раздувались ноздри. Юри поправила очки в тяжёлой чёрной оправе, которые вечно сползали с её тонкого аристократического носа. Очки были такими большими, что занимали пол-лица, делая её похожей на интеллектуальную стрекозу, готовую укусить. Её тёмные волосы, собранные в строгий пучок, были так туго затянуты, что виски блестели от натянутой кожи. Она была высокой — метр восемьдесят с копейками, — с широкими плечами пловчихи и узкими бёдрами, которые вечно упирались в парты. Её школьная форма сидела на ней как броня: юбка ниже колен, жилетка без единой складки, белая рубашка, накрахмаленная до состояния картона. В руках она сжимала сборник стихов Анны Ахматовой — потрёпанный, с закладками из старых билетов. Она зашла в аудиторию 3-Б, известную как «Литературный Клуб», где пахло пылью, старыми книгами и отчаянием девочек, которые хотели писать «глубоко», но выдавали «розовое небо и грусть». — Всем привет! — раздался писклявый голос, такой высокий, что у Юри зазвенело в ушах. — Я Нацуки, и я не карлица, просто я компактная! Юри уставилась на розовую девочку с заколкой в виде клубники, которая сидела за первой партой, болтая ногами, которые едва доставали до пола. Нацуки была миниатюрной — метр пятьдесят пять в лучшем случае, — с круглым лицом куклы, огромными фиолетовыми глазами, которые моргали с частотой колибри, и бледно-розовыми волосами, собранными в два хвостика, похожие на сахарную вату, которую окунули в краску для розовых фламинго и оставили сушиться на солнце. Её форма была специально ушита — блузка с рюшами, юбка, которая задиралась при каждом движении, и гольфы с рисунком котиков, которые уже полиняли после второй стирки. В нос Юри ударил запах её феромонов — приторный, густой, клубничный ликёр с нотками ванили и чего-то кислого, как перебродивший компот. Омега. Определённо омега. Юри была альфой с мощным телосложением, которое совершенно не вязалось с её любовью к поэзии и слезам над строками о неразделённой любви. — Приятно познакомиться, — выдохнула Юри, чувствуя, как её альфа-инстинкты приходят в состояние боевой готовности. Её ноздри раздулись, челюсть напряглась, а внизу живота разлилось тёплое, тягучее ощущение, будто она выпила кипятка. — Ты очень… пахнешь. — Это моя клубника, — нахмурилась Нацуки, поправляя заколку, которая вечно норовила упасть. — Я всегда пахну клубникой, потому что я милая, и это мой бренд. Давай уже писать стихи, а не обнюхивать меня, альфа-переросток. У тебя слюни текут. Юри придвинулась ближе, положив свою тяжёлую, жилистую руку на парту. Её пальцы — длинные, с идеально подстриженными ногтями, — зависли в сантиметре от ладони Нацуки. Она мечтала о том, как засосёт её шею — тонкую, бледную, с едва заметной голубой венкой, — и будет шептать имена всех поэтов Серебряного века вперемешку с неприличными предложениями. — Ты такая красивая, Нацуки, — прошептала Юри с придыханием, её голос стал низким и хриплым. — Твои волосы похожи на сахарную вату, которую кто-то изнасиловал розовым пищевым красителем, а потом бросил умирать в луже клубничного сиропа. У тебя ресницы как у куклы, которую купили в дешёвом магазине, но она случайно оказалась коллекционной. И эти твои глаза — будто два фиолетовых фонаря, которые светят мне в самую душу, где у меня склад старых стихов и разбитых сердец. — Заткнись и пиши, — буркнула Нацуки, но её щёки покрылись пунцовым румянцем, который спускался даже на шею. Она отвернулась к тетради, но её пальцы слегка дрожали, а запах клубники стал гуще, почти удушливым. — Не надо мне тут поэм, я пришла писать про грусть и дождь, а не слушать твои альфийские сопли. Их отношения развивались стремительно — со скоростью звука, который ломает стекла. На следующий день они уже целовались в библиотеке, между стеллажами с детективами и кулинарными книгами. Юри задыхалась от запаха клубники, впиваясь засосами в тонкую белую кожу омеги, оставляя на её шее багровые пятна, похожие на кляксы. Её руки сжимали плечи Нацуки так сильно, что на коже оставались синяки — идеальные отпечатки пяти пальцев. — Ты моя, — рычала Юри, её голос срывался на низкие обертоны, которые вибрировали в груди. — Только моя, и я убью любого — любого, включая библиотекаря с его тележкой, — кто посмотрит на тебя дольше двух секунд. Я вырву ему глаза и скормлю их голубям. Нацуки вздрагивала, сжимая в руках собственную юбку, которую Юри уже задрала до самого пояса. Ей нравилось быть жертвой. Ей нравилось дрожать — мелко, как осиновый лист, — и чувствовать, как сильные руки альфы сжимаются вокруг её хрупкого тела, которое весило килограммов сорок пять в мокром виде. Она кусала губы и стонала так громко, что проходивший мимо учитель физкультуры постучал по двери и сказал: «Дети, не ломайте стеллажи, у нас бюджет». Но Юри не знала главного, самого сокровенного, самого грязного секрета. По ночам, когда школьный фонарь на улице мерцал красным (этот фонарь вообще был сломан и моргал в ритме техно), Нацуки снимала свою милую школьную форму с рюшами и надевала сексуальное бельё — чёрное кружево, которое резало кожу и оставляло красные полосы на её талии. Она стояла на углу 5-й улицы, прямо под неоновой вывеской «Круглосуточный ларёк», глядя на тени, которые тянулись из подворотен. — Тридцать уебаксов за минет, — говорила она механическим голосом, заученным до автоматизма. — Сорок за полноценный, пятьдесят, если вы инвалид на коляске, — потому что у меня кинк на колёса и скрипящие тормоза. Для беременных — скидка десять процентов, я люблю наблюдать, как живот трясётся, это вдохновляет меня на грустные стихи. Её клиентами были все. Учитель математики, который приезжал на мопеде, директор школы, который менял парики, даже робот-доставщик пиццы, который по ошибке привёз заказ на тот адрес. Но особенно — особенно — она любила роботов. Именно там, в тени закусочной «У Джо», где пахло жареным луком и отработанным маслом, она встретила его — Игрушечного Фредди. Он стоял за углом, переминаясь с ноги на ногу, его металлический корпус поблёскивал в свете фонарей, а глаза — огромные, белые, с чёрными точками-зрачками — вращались с жутким скрипом. Металлический медведь с выпученными глазами двигался рывками, как кукла на пружинах, и от него пахло старой пиццей, машинным маслом и подгоревшим сыром. Его механические пальцы, заканчивающиеся острыми металлическими штырями, сжали её плечи, и Нацуки взвизгнула от боли и возбуждения — этот визг эхом разнёсся по пустынной улице. — Ты пахнешь как пицца, — проскрежетал Фредди, его голос звучал как испорченный динамик. — Я люблю пиццу и омег. Ты — омега, да? Я чую твой запах за километр, даже через запах жареной картошки. — Бета, — соврала Нацуки, её голос дрожал, но не от страха, а от предвкушения. — Я просто дешёвая шлюха, Бета-версия. У меня нет этих ваших феромонов, у меня только скидки для инвалидов. Есть у тебя какая-нибудь неисправность? Может, у тебя программа сбоит, и ты думаешь, что я — кусок салями? Но Фредди не поверил — его сенсоры зашкаливали от её запаха. Он был роботом-маньяком, который в свободное время взламывал банкоматы и смотрел «Секс в большом городе» на замедленном воспроизведении. Он трахал её в подсобке «Пицца Плейс», на полу, среди коробок с ананасами и коробок для пиццы. Он заливал маслом её волосы, и они склеивались в жуткие сосульки, он тыкал её носом в кнопку «Старт» на своём животе, пока она молила его о пощаде. Но внутри, в самой глубине её извращённой души, ей это нравилось. Кинк на мольбы и BDSM были её единственной радостью — она даже придумала специальный код: если она говорила «Пожалуйста, остановись, я больше не вынесу» — это означало «Сильнее, я сейчас кончу». И Фредди, будучи роботом с ограниченным словарём, воспринимал это буквально, что делало процесс ещё более безумным. В это же время в другой вселенной, в школе «Яуебаннеумеющийпридумыватьназвания №228», Рэд сидел на подоконнике и смотрел на горизонт. Эта школа была построена прямо над магическим разломом, поэтому по ночам из унитазов доносились стоны, а на стенах появлялись надписи на эльфийском. Рэд был омегой-птицей, но не обычной — он был кардиналом с ярко-красными перьями, которые торчали во все стороны, делая его похожим на взбешённый помпон. Его клюв был острым, чёрным, и он вечно подёргивался от нервного тика. На его груди, там, где у людей была грудная клетка, красовался пучок перьев, который он красил в пурпурный, чтобы выглядеть «более зловещим». Он ненавидел всё. Он ненавидел свиней, потому что они хрюкали слишком громко. Он ненавидел рогатки, потому что однажды в него выстрелили из неё — попадание, правда, пришлось в задницу, оставив синяк, который он называл «поцелуем судьбы». И особенно он ненавидел свою собственную жизнь омеги, которая заставляла его пахнуть яблоками и мёдом — таким сладким и приторным запахом, что пчёлы вились вокруг него стаями, и он вынужден был носить с собой ракетку для мух. — Почему я должен быть омегой? — бормотал он, сжимая свои красные перья, которые выпадали от стресса. — Почему я должен пахнуть яблоками и мёдом, как ебаный пирог? Я хочу быть доминантным альфой-убийцей с запахом серы и крови! Я хочу, чтобы при моём приближении беременные женщины хватались за живот и падали в обморок — от страха, а не от моих феромонов! Но его организм решил иначе. Он был омегой. Низким — метр шестьдесят с кепкой, — с тонкими, как спички, ногами, которые вечно подкашивались, и крыльями, которые не могли поднять его выше полуметра от земли. Он вечно истекал смазкой — его железы работали как насосы, и он вынужден был подкладывать в трусы прокладки для недержания, которые он покупал в аптеке с прилавка «для пожилых». А потом он увидел его — через магический портал, который открылся в туалете мальчиков, когда он смывал унитаз. Вода закрутилась против часовой стрелки, засверкала, и в зелёной дымке мелькнул силуэт огромной лошади. Это был Биг Макинтош. Красный, мускулистый жеребец с яблочным клеймом на правой ляжке, которая была такой круглой и упругой, что Рэд упал на колени прямо в лужу. Конь был ростом с автобус, с копытами размером с тарелки и гривой, которая струилась на ветру, как в рекламе шампуня. Рэд влюбился с первого взгляда, с первого звука, с первого же вдоха — даже через портал он учуял запах яблок и сена, смешанный с запахом лошадиного пота. — О, большой красный конь, — простонал Рэд, падая на колени и царапая кафель своим клювом. — Ты такой большой. Твои копыта такие мощные — я хочу, чтобы они раздавили мои рёбра и оставили на мне следы, как на асфальте. Твоя шея такая длинная, я хочу зарыться в твою гриву и задохнуться от восторга. Твои зубы, о, эти лошадиные зубы — я хочу, чтобы ты укусил меня за плечо и оставил след, который заживёт шрамом на всю жизнь. Ты — мой краш, ты — мой соулмейт, ты — моя причина дышать! Я напишу об этом стихи! Глаза Рэда загорелись разноцветным блеском, как новогодняя гирлянда. Он начал писать стихи о Биг Макинтоше везде, где только мог. В тетрадях, на стенах, на своей коже — он выцарапывал стихи на груди бритвой, чтобы чувствовать боль, которая, по его мнению, делала поэзию глубже. Он писал: «О, как яблоки пахнут в твоей гриве, как я хочу в твоей заднице быть в ломкой ивы» — рифма хромала, но он был одержим. Он ревновал коня к его сестре Эпплджек, к её яблокам, к воздуху, которым тот дышал. Он ревновал его даже к траве, которую Биг Макинтош ел, потому что трава касалась его губ, а Рэд — нет. — Ты будешь моим, — шептал Рэд, вырезая на своей груди острой бритвой букву «М». — Если я не смогу быть с тобой, я убью эту школу. Я всех их убью — учителей, учеников, завхоза, который вечно не докладывает яблоки в столовой. Я вырежу их как свиней, которых ты, наверное, тоже ненавидишь, потому что они хрюкают и отвлекают тебя от поедания овса. Он превратился в Яндерэ-омегу. Его комната была увешана фотографиями Биг Макинтоша, которые он распечатывал на принтере по ночам. Он рыдал по ночам, представляя, как Биг Макинтош покрывает его, как пахнет его яблочный пот, как его копыта сжимаются на его бёдрах, как он говорит «Агась» — и от одного этого слова у Рэда всё внутри переворачивалось. Но в реальности Биг Макинтош существовал в мире пони и даже не подозревал о существовании какой-то красной бешеной птицы с психическими расстройствами, которая мастурбирует под звук его голоса, зацикленный на репите. Рэд начал планировать — не просто убийство, а ритуал. В тёмной комнате, при свете кровавой луны (которая была просто красным фонарём за окном), он наточил нож и включил запись с голосом Бига на полную громкость. Голос звучал из динамика: «Агась… агась… агась…» — бесконечное, зацикленное «агась», которое звучало как мантра. — О да, — стонал Рэд, массируя свои бёдра, покрытые редкими перьями, которые выпадали от волнения. — Скажи мне ещё раз «Агась», ебаная ты красная уебанская лошадь, и я кончу, а потом пойду убивать. Я убью их всех — и беременных в том числе! Особенно беременных! У них такие круглые животы, они напоминают мне твои яблоки, и это бесит меня до чёртиков! В школьной столовой «Неоригинальной Гимназии №67» Юри и Нацуки сидели за одним столом. На стенах висели плакаты со здоровым питанием, которые никто не читал, а в воздухе витал запах пережаренных котлет и капусты. Нацуки прижималась к альфе, как маленькая розовая пиявка, выпрашивая кусочек её бутерброда. Её пальцы цеплялись за рукав Юри, её глаза были влажными и просящими — идеальная омежья манипуляция. — Дай поесть, — хныкала она, и в этом хныканье было столько искусственной беспомощности, что даже стены пошатнулись. — Я устала после ночной смены. У меня живот урчит как у беременной бегемотихи, а у тебя бутерброд с маслом и красной икрой — ты же знаешь, что я обожаю икру, потому что она оранжевая, как моя заколка. — Какой смены? — нахмурилась Юри, её брови сдвинулись к переносице, сделав лицо суровым и немного испуганным. — А… ну… в библиотеке! — соврала Нацуки, отводя взгляд и теребя воротник блузки. — Я же люблю книги. Особенно те, где герои умирают от несчастной любви. Я там переставляла стеллажи. Тяжело, знаешь, у меня руки болят. Но в этот момент за соседний столик сели двое. Рэд (в перьях, которые клочьями торчали в разные стороны, потому что он их не расчёсывал) и… Игрушечный Фредди, который решил перевестись в эту школу из вселенной FNAF, потому что там сгорела пиццерия, и ему некуда было деваться. Фредди был огромным — два метра металла, — с одной рукой, которую оторвали в драке с другим роботом (и он не спешил её чинить, потому что ему нравилось выглядеть «инвалидным», это привлекало клиентов с кинком на ампутацию). От него пахло гарью, машинным маслом и подгоревшим тестом. Фредди уставился на Нацуки — его глаза зажглись красным, и из динамиков раздался скрежещущий голос. — Ты! — прорычал Фредди так громко, что на соседних столах задребезжали тарелки. — Моя любимая шлюха! Ты бросила меня ради этой сисястой тетрадки с очками? Ты же мне клялась на кнопке «Старт»! Нацуки побледнела так сильно, что стала одного цвета с бумагой. Её розовые хвосты задрожали, а клубничный запах резко сменился кислым, уксусным — запахом страха и стыда. Юри вскочила, защищая свою омегу. Она была выше Фредди на полголовы, и её плечи напряглись, сделав её похожей на шкаф. — Кто ты такой, металлический урод? — зарычала она, её голос был низким, как гром перед грозой. — Отойди от неё, или я прочитаю тебе стихи о смерти, и они будут такими унылыми, что твои программы самоликвидируются! — Я тот, кто трахал её вчера, — ответил Фредди, его механическая челюсть распахнулась в зловещей улыбке. — И позавчера. И во вторник. И она орала так, что в пиццерии думали, что это новая сигнализация. У неё на левом бедре родинка в виде клубнички — проверь, если не веришь. Я бы и другие приметы назвал, но не хочу травмировать несовершеннолетних. Юри замерла. Её лицо, и без того бледное, стало белым, как мрамор. Она медленно повернулась к Нацуки, которая сидела, вжавшись в стул, и тихо плакала. — Это правда? — спросила Юри голосом, полным сожалений. Её голос дрожал, как струна, которую вот-вот порвут. — Я… я делала это ради денег! — закричала Нацуки, её голос сорвался на фальцет. — Мой отец — альфа-деспот! Он бьёт меня линейкой за двойки и требует приносить выручку, чтобы покупать себе пиво и диски с записями концертов группы «Король и Шут»! А если я не приношу — он отбирает у меня заколки и смотрит на меня с таким укором, что я хочу провалиться сквозь землю! Юри чувствовала, как её мир рушится, как карточный домик, который она строя два дня, а потом дунул ветер. Она была идеалисткой. Она хотела нежной романтики, стихов о луне и закатах на крыше, она хотела держать Нацуки за руку и читать ей Бродского. А получила проститутку, у которой кинк на инвалидность (потому что Фредди был без одной руки, и ей это нравилось — она даже говорила ему «оставь культю, так горячее»), и на беременных (она просила их приходить на встречи с животом на девятом месяце, чтобы пощупать их и при этом плакать о бренности бытия). — Ты… ты занималась сексом с роботом? — прошептала Юри, и в этом шёпоте было столько боли, что даже Фредди на секунду замолчал. — И с отцом? — Это была сделка, — рыдала Нацуки, комкая салфетку в кулаке. — Я просто хотела купить маффины в школьной столовке! Там такие маффины, с шоколадной крошкой, они стоят сто рублей, а у меня было только пятьдесят, и он сказал, что если я отработаю — он купит мне целую коробку! Я не думала, что это зайдёт так далеко! Юри медленно встала из-за стола. Её лицо превратилось в каменную маску — ни эмоций, ни слёз, только холодная пустота. Она взяла свои книги и сборник стихов, который теперь казался ей насмешкой. — Прощай, Нацуки, — сказала она, и её голос звучал как пощёчина. — Я не могу быть с той, кто продаёт себя за кексы и маффины. Это ниже моего достоинства. Я поэтесса, а не сутенёр для роботов-инвалидов. Она ушла, оставляя Нацуки в слезах. Романтика умерла в тот день, уступив место грубому сексу, измене и осознанию того, что любовь не победила — победила тупая коммерческая выгода. Рэд видел всё это. Он видел драму, он видел слёзы, он видел, как Юри разбивает сердце розовой шлюхе — но ему было плевать. Он чувствовал только одно — пришло время действовать. Его тетради были заполнены планами, нарисованными кровью и чернилами. Он знал, где лежит пожарный топор — в кладовке за спортзалом, под грудой старых матов. — Сегодня мы зачистим школу, — объявил он своим игрушкам — плюшевому зайцу с оторванным ухом и резиновому пауку, — которых он считал живыми. Он разговаривал с ними серьёзным тоном, будто они были его генералами. — Мы откроем портал в Эквестрию, залезем в задницу этой лошадиной реальности и заберём моего коня. Я сяду на него верхом, и мы поедем в закат, а за нами будет гореть эта школа, и все беременные будут кричать «пожалейте животики!». Он ворвался в актовый зал, где проходила репетиция хора. Там стояли тридцать учеников с открытыми ртами, готовящиеся спеть «В лесу родилась ёлочка», и учительница музыки с палочкой. Бритва в его руке сверкала, отражая свет софитов. — Никто не тронет моего краша! — заорал он, размахивая лезвием. — Никто! Даже если вы беременны — я сделаю вам аборт собственным клювом! Началось самое мерзкое, самое кровавое побоище в истории школьных AU. Рэд резал учеников — одного за другим, приговаривая: — Запомните, вы все умрёте от руки омеги с эпиляцией! Я ненавижу ваши улыбки, ваши феромоны, ваши рюкзаки с пони! А этот — ты с инвалидной коляской — ты вынужден сидеть, а я вынужден летать с этими облезлыми крыльями! Мы равны в нашем страдании, но ты умрёшь первым! Его перья были перепачканы кровью, они слиплись в грязные пучки, от которых пахло железом и ужасом. Цундерэ-учительница попыталась его остановить, но он проткнул её учебником по биологии, который пролетел по воздуху и застрял в её плече. — Это вам за гетеронормативность! — крикнул он, хотя в школе не было ни одного гетеро персонажа — все были омегами, альфами или роботами с проблемами самоидентификации. — А это — за то, что ты заставляла меня петь на уроке! У меня голос как у скрипучей двери, но ты смеялась! Рэд пробирался к порталу, который снова открылся в туалете — на этот раз в женском, потому что магия не разбирает полов. За ним гнались полицейские, которые выбежали из участка через дорогу. Но он был безумен — его безумие имело форму красной птицы, которая выла и брызгала слюной. Он нёсся, сжимая в руках фотографию Биг Макинтоша, на которой конь позировал с яблоком в зубах. Портал открылся. Рэд упал прямо к копытам своего возлюбленного — в мир пони, где пахло цветами, радугой и счастьем, от которого у него затошнило. Он истекал кровью, его крылья были обломаны, но он полз к красному жеребцу, оставляя за собой кровавый след. — Я пришёл за тобой, — прошептал он, истекая кровью, его голос был похож на хрип умирающего кота. — Я убил тридцать человек, чтобы быть с тобой. Я оставил кровавый след через весь коридор, и полиция за мной, но мне плевать — я люблю тебя, Биг Макинтош. Твой голос — «агась» — стал моим гимном. Биг Макинтош смотрел на него с ужасом. Он был просто конём. Он не понимал, почему красная облезлая курица с бритвой пытается его трогать. Его большие карие глаза расширились до размера тарелок, а ноздри раздулись от запаха крови. — Eeyup? — неуверенно произнёс он, и это было единственное слово, которое он знал. — Я люблю тебя, — выдавил Рэд и попытался поцеловать его в копыто, обмазывая его своей слюной и кровью. Но Биг Макинтош, будучи альфой с простой деревенской психикой, который только и делал, что ел яблоки и работал на ферме, испытал такой когнитивный диссонанс — смесь отвращения, страха и непонимания, — что просто упал на спину, закатил глаза и разбил голову о камень, лежащий рядом. Смерть основного персонажа. Самоубийство по глупости и шоку. Его ноги дёрнулись в последний раз, и запах яблок, исходящий от него, смешался с запахом смерти. — НЕТ! — закричал Рэд, его крик был таким пронзительным, что в соседнем лесу проснулись птицы. — Ты не смеешь! Я убил ради тебя целую школу! Я перерезал беременную завхоза — и она была на восьмом месяце, я видел, как живот дёргается! Я изнасиловал инвалида на коляске, потому что он сказал, что ты просто лошадь! А ты умираешь от испуга?! Он смотрел на мёртвое тело своего краша. Красная шерсть, которая казалась ему мягкой и манящей, теперь была холодной. В его груди что-то оборвалось — не сердце, нет, оно давно превратилось в чёрный кусок льда. Мечты разрушены. Соулмейт мёртв. Жизнь не имеет смысла. Рэд выхватил нож и воткнул его себе в грудь, в то место, где было вырезано «М». Кровь хлынула фонтаном, орошая траву. — Мы будем вместе… в аду… — прошептал он, падая на землю рядом с трупом коня. Его клюв раскрылся в последнем вздохе, и он прошептал: — Агась… На заднем плане, в закрытой комнате школьной библиотеки, Юри перечитывала стихи Нацуки, которые она нашла в её шкафчике. Стихи были ужасными — она писала про «клубничные слёзы» и «розовую боль», — но Юри плакала. Она плакала навзрыд, уткнувшись в потрёпанный сборник Ахматовой. Она не хотела отворачиваться, но ревность и отвращение взяли верх. Она знала, что Нацуки теперь одна — без неё, без Фредди, без денег на маффины. Но Юри была горда, её гордость была выкована из стали и строк о несчастной любви. Она не простит проституцию, особенно проституцию с роботами и отцами-насильниками. — Прощай, моя маленькая шлюха, — прошептала она и разорвала фотографию Нацуки, на которой та улыбалась и держала кекс. — Ты была моей музой, а стала моей трагедией. Я напишу об этом поэму, но ты умрёшь в ней от белой горячки в первой же строфе. Нацуки сидела в комнате Игрушечного Фредди, который заряжался от розетки, издавая жужжащий звук. Она курила сигарету — дешёвую, с ментолом, — и смотрела в стену, на которой висел постер с единорогом. Её хвосты растрепались, заколка с клубникой упала и лежала на полу в пыли. Она выглядела как потерянная кукла, которую выбросили на помойку. — Я никому не нужна, — сказала она в пустоту. — Ни Юри, ни отцу, ни людям. Только роботу, который видит во мне замену пицце с ананасами. Он называет меня «кусок мяса» и говорит, что я пахну как салями. И я думаю, он прав. Фредди моргнул лампочками, его глаза засветились жёлтым. — Хочешь ещё кинк на ягодицы? — предложил он механическим голосом. — Я могу пристегнуть себя к стулу, чтобы ты почувствовала себя доминантной, хотя мы оба знаем, что это не твоё. — Пошёл ты, — ответила она, швырнув пепельницу в стену. Пепел осыпался на ковёр, который и так был в масляных пятнах. Но внутри она знала, что вернётся. Она вернётся к нему, к его металлическим рукам, к его запаху пиццы и пота, к его жуткому смеху. Потому что тупая хрень всегда притягивает ещё более тупую хрень — это был закон вселенной, который работал безотказно. И это был конец.