Квартира 204 (Apartment 204)

      Он не хотел шуметь.       Но это продолжалось уже несколько дней. А может, и недель. Тоска расползалась по его позвоночнику, как какой-то изголодавшийся зверь, подтачивая края его контроля. Он пытался не обращать внимания. На то, как её смех доносился до него сквозь стены. На запах её кофе, плывущий по коридору. На мимолетные взгляды на лестничной клетке — глаза как весна, застигнутая грозовыми тучами, рот всегда слегка приоткрыт, будто она вот-вот попросит о чем-то, чего не может сказать вслух.       Он не хотел, чтобы она слышала.       Но он также и не пытался это остановить.       Теперь, в наступившей тишине, когда пот остывает на коже, а рука безвольно лежит на животе, он позволяет своим глазам закрыться. Разум без разрешения возвращается к ней — к тому, как она выглядела сегодня утром, полусонная и босая у почтовых ящиков, свитер сполз с одного плеча, словно она и не подозревала, как это опасно. Словно она не чувствовала напряжения, гудящего в воздухе между ними.       Он ворочается на кровати, рука скользит по животу, липкому от того, что он только что излил.       И тут — он слышит это.       Тихо.       Так тихо, что он едва не пропускает этот звук.       Вздох, высокий и дрожащий. Едва уловимый звук, хрупкий, женственный и… черт.       Его глаза резко распахиваются.       Это доносится из её квартиры.       Он задерживает дыхание. Не шевелится.       Звук повторяется — тише, но теперь его ни с чем не спутаешь. Сдавленный вздох. Ритмичный шорох пальцев, двигающихся по влажному телу. Её пальцев. Он ругается сквозь зубы, тело уже реагирует, несмотря на то, что он только что кончил. Кровь приливает горячо и быстро, член встает слишком резко, слишком твердо.       Проклятье.       Она ласкает себя. Прямо по другую сторону стены. Всего в нескольких шагах.       И он знает — он знает, — что она слышала его.       Сквозь стену проскальзывает тихий стон, обрывающийся в конце, словно она попыталась его подавить.       Его челюсть сжимается. Член наполовину пульсирует, дергаясь и возвращаясь к жизни с непристойной готовностью. Он представляет её — как её бедра приподнимаются над кроватью, бедра разведены, глаза закрыты, и она думает о нем. Или хуже того — не думает о нем. Просто возбуждена, потому что возбужден он. Потому что она услышала, как он потерял контроль, и внутри неё тоже что-то оборвалось.       Еще один стон — этот длиннее, требовательнее.       Он проводит рукой по лицу, запуская пальцы в волосы. Ему нужно перестать слушать. Нужно отвернуться, накрыться подушкой, заглушить этот звук.       Но он этого не делает.       Не может.       Он прижимает ладонь к стене. Слегка. Словно это приблизит его к ней. Теперь она тихо вскрикивает, ритм ускоряется. И он рисует её в мыслях — ноги разведены, два пальца ласкают влажные складки, рот приоткрыт, она тяжело дышит, глаза затуманенные и темные. Низкий рык вырывается из его горла прежде, чем он успевает его сдержать. Интересно, слышит ли она его? Хочет ли этого? Является ли это её ответом на вопрос, который он никогда не задавал, но всегда хотел задать?       И черт его дери, но ему хочется пойти туда.       Не для того, чтобы трахнуть её. Еще нет. Просто чтобы увидеть её такой. Посмотреть, как она теряет голову. Узнать, как она выглядит, когда так стонет. Но он остается — застывший в темноте, снова твердый, изнывающий от напряжения. Слушает, как чертов извращенец, как девчонка из соседней квартиры доводит себя до оргазма — из-за него.       И всё, о чем он может думать, это:       Завтра он не сможет смотреть на неё как прежде.       И, возможно, он и не захочет.       Возможно, он захочет большего.       Она чуть не роняет ключи, когда видит его.       Прямо там, у почтовых ящиков, босой и с отрешенным видом, с сигаретой за ухом и едва заметным следом сна, который всё еще окутывает его. Её бедра пульсируют по привычке.       Какаши оглядывается через плечо, словно уже знал, что она там.       — Доброе утро, — тянет он.       — Доброе, — сипит она слишком быстро. Затем прокашливается. — Привет.       Она занимает руки крошечным замком, касаясь костяшками пальцев холодного металла, пока сердце бешено колотится. Это не должно иметь значения. Прошлая ночь не должна иметь значения. Люди мастурбируют. У людей бывают соседи. Люди не всегда понимают, что тонкие стены их предают. Вот и всё. Вот только — он разговаривал. Низко и откровенно, прерываясь на тихие стоны, и её собственное тело вторило этому ритму под одеялом, пока изголовье её кровати не стукнуло в стену, как признание.       И теперь он здесь. Ухмыляется так, словно узнал все её секреты.       — Надеюсь, я не заставил тебя бодрствовать, — произносит он спустя мгновение, и его тон слишком притворно-непринужденный.       Кровь приливает к её лицу:       — Что?       Он достает сигарету из-за уха и крутит её между пальцами.       — Стены тут довольно тонкие, да?       Сакура замирает, её пальцы каменеют на дверце почтового ящика. Дыхание перехватывает.       — В следующий раз я постараюсь потише, — добавляет он, а затем, словно вдогонку: — Если только тебе не нравится этот шум.       Она смотрит на него в упор. Слова покидают её. Каждая клеточка её тела горит, сжимается, она чувствует себя под прицелом.       А Какаши, словно потеряв интерес к моменту, разворачивается на босых ногах и направляется обратно к лестнице, лениво бросая через плечо:       — Смотри не сожги свои тосты.       Солнце зашло. В коридоре тихо. Она уже проигнорировала три сообщения от коллег и одно от матери.       Сегодня у неё планы. Не из тех милых планов. И не из тех ответственных, вроде «приготовить обед на завтра и взбить подушки». Нет. Сегодня она играет роль злодейки. Мелочной, истекающей соком, порочной маленькой злодейки с влажными бедрами и затаенной обидой.       Она готовит сцену.       Приглушенный свет. Её любимый плейлист — но тихо, ровно настолько, чтобы скрыть дыхание, но не заглушить ту пошлость, что готова сорваться с её губ. Игрушка — заряжена и ждет. Кровать — намеренно придвинута вплотную к стене. К той самой общей стене.       Сакура стягивает майку так, словно та её оскорбляет. Медленно спускает шорты, наслаждаясь липкостью кожи и жаром, сворачивающимся в животе, как голод. Она ложится, широко разводит бедра и прижимает игрушку чуть выше того места, где это необходимо.       Она стонет — громко. Непристойно.       И еще громче, когда прижимает её вплотную и включает первую пульсацию.       — Ох, черт, да… прямо там… не останавливайся… не смей останавливаться…       Это всё для него.       Её голос как нож — сочащийся влагой и намеренный. Достаточно грязный, чтобы эхо разнеслось, даже будь стены толстыми. Она шумит. Она не сдерживает голос. Она хочет, чтобы он слышал, как звучит её киска, когда она трахает себя, влажная, горячая и изнывающая.       — Боже, так глубоко, — стонет она, выгибая бедра, когда игрушка нащупывает новую точку. — Растяни меня… глубже, ты же знаешь, как мне нравится…       Она вскрикивает, позволяя голосу сорваться остро и высоко, задыхаясь среди череды ругательств, затягивая процесс, пока голос не становится хриплым. Она даже не думает об оргазме. Не по-настоящему.       Она думает о его лице.       О том, как будет звучать его голос в следующий раз.       Он читал.       Или пытался. Но в тот момент, когда её первый стон пробил стену, его позвоночник выпрямился, словно его ударило током. После второго он отложил книгу в сторону. После третьего…       Он встал, и его член был настолько твердым, что он едва не опрокинул лампу со стола.       — Блять, — прошептал он.       Она делала это нарочно. Дело было не только в громкости — дело было в пошлости. В деталях. Каждое слово было зеркалом всего, что он воображал. Практиковал. Шептал собственному кулаку в темноте.       Она возвращала должок.       Каждый стон, каждое всхлипывающее «да, прямо там», каждый удар её бедер о каркас кровати — всё это было направлено на него. Он знал это. Чувствовал. И когда она вскрикнула, мокрая, сломленная, умоляя «трахнуть её глубже… сильнее», его колени подогнулись, и ему пришлось ухватиться за стену, чтобы удержаться на ногах. Ему казалось, что он чувствует её запах через гипсокартон. Ему казалось, что она течет прямо ему на язык.       — Ками, — пробормотал он, обхватывая себя рукой через спортивные штаны, уже промокшие от смазки. — Ах ты мелкая дрянь.       Его рука двинулась вниз, быстро и грубо.       Теперь ему было плевать, слышит ли она.       Пусть слышит.       Пусть знает, что натворила.       Она выходит из лифта ровно в тот момент, когда распахивается дверь на лестничную клетку.       Они едва не сталкиваются.       Сакура дергает сумку, прижимая её к боку, её рот уже приоткрывается для вежливого извинения — но тут она видит, что это он. Он. И извинение умирает в горле, сменяясь чем-то куда более опасным.       Какаши выглядит не менее растерянным. Он замирает, всё еще держась рукой за дверь, его дыхание поверхностное, будто он бежал по ступеням последние несколько этажей. Спортивная сумка висит на одном плече. Его майка насквозь пропитана потом. Одна серебристая прядь волос прилипла ко лбу. А эти чертовы глаза цвета грозовых туч?       Уставлены прямо на её губы.       Сакура облизывает губы. Смотрит, как напрягается его челюсть.       — Тяжелый день? — спрашивает он хриплым, обманчиво непринужденным голосом. Но она видит это — едва заметное подрагивание крыльев его носа. То, как он переносит вес. Он смотрит на неё слишком пристально, чтобы это было невинно.       — Достаточно, — бормочет она. — А у тебя?       Он пожимает плечами:       — Выпускаю пар.       Пауза.       Она перехватывает сумку повыше. Ремень трется о её плечо. Она знает, что он смотрит. Она хочет, чтобы он смотрел.       — Похоже, в тебе еще что-то осталось.       На его губах появляется улыбка. Острая. Знающая. Порочная.       Он наклоняется чуть ближе:       — Не ненадолго.       Затем проходит мимо неё по коридору — медленно, расчетливо, зная, что она смотрит ему вслед.       Она смотрит.       И всё её тело сжимается от этого.       В квартире тихо.       Той самой тишиной, которая шипит под кожей. Ни телевизора. Ни музыки. Только едва слышное гудение холодильника и тяжелый, неровный ритм её дыхания. Сакура       стоит босиком в своей спальне. Свет выключен. Медицинские штаны спущены до середины бедер, майка перекручена и влажная от пота. Она упирается лбом в гипсокартон.       В их стену.       В ту, к которой прижата её кровать. К той, у которой, как она знает, стоит и его кровать тоже.       И с другой стороны она слышит это.       Сначала просто скрип пружин матраса. Звук смещающегося веса. Резкий, влажный звук — а затем снова, теперь уже ровный. Намеренный. Кожа о кожу. Затем его голос. Низкий. Баритон, пропитанный грехом.       — Чертовски хорошо…       Сакура ахает. Её пальцы скользят под край трусиков так, словно им там самое место. Словно ему там самое место. Никаких мягких всхлипов безликой женщины. Никаких томных стонов, вторящих его толчкам. Только Какаши. Только похотливые, ритмичные шлепки его ладони. Влажный, непристойный звук его кулака, скользящего по члену. Тяжелый вздох —       И то, как он разговаривает сам с собой.       — Блять, малышка… ты бы приняла меня так хорошо, да? Держу пари, ты узкая как ад. Держу пари, ты бы умоляла об этом.       Её бедра сжимаются. Она подавляет стон.       Он продолжает:       — Положить тебя на спину, раскрыть, растянуть тебя вокруг себя, пока ты не заплачешь — да, вот так. Проклятье, теки на меня, пока я уничтожаю тебя.       Пальцы Сакуры уже мокрые. Она водит ими по клитору, другая её рука сжимает простыни, матрас стонет под её коленями. Она слышит, насколько она влажная.       Она хочет, чтобы он тоже это услышал.       Поэтому она издает стон — тихий, но отчетливый.       Звуки из его комнаты прерываются. Затихают.       Тишина.       Затем…       — Ты ласкаешь себя, сладкая?       Его голос рваный. Отчаянный. Та самая гладкая, жесткая уверенность исчезла. Осталась только чистая нужда.       Она выдыхает так, словно её ударили:       — Д-да, — тяжело дышит она. — Весь день изнывала по этому… весь день думала о твоем члене.       Он стонет, утробно, словно этот звук вырвался из самой груди:       — Я проснулся твердым. Я думал о том, как нагну тебя на балконе, отодвину твои трусики в сторону и буду трахать, пока весь этот чертов дом смотрит, — он шипит, делая глубокие фрикции руками. — Ты думаешь о моем члене, когда ты на работе? Думаешь о том, как я заполняю тебя?       — Да, — ноет она. — Хочу оседлать тебя. Хочу твои пальцы себе в рот. Хочу кончить тебе на язык, пока ты шепчешь мое имя.       Шлепки его руки возвращаются, теперь быстрее. Грубее. Он больше не заботится о том, чтобы фильтровать пошлость в своем голосе:       — Блять, уверен, ты чертовски сладкая на вкус. Уверен, ты бы текла по моему подбородку, умоляла о добавке, нуждающаяся маленькая дрянь… я бы заставил тебя рыдать.       Оргазм прошивает её тело, как молния. Она давится им, крик застревает в горле, когда её тело сводит судорогой, спазмами, и её рука не останавливается, даже когда она рассыпается на части. Ногти оставляют полосы на бедре.       И сквозь всё это она слышит, как он рычит её имя. Хрипит его. Его голос ломается, разбивается вдребезги:       — Сакура… блять, блять… Сакура.       Его кровать скрипит от последнего толчка его бедер, и с его губ слетает прерывистое ругательство, когда он изливается.       Тишина.       Остается только их дыхание.       Рваное. Дрожащее. Зеркальное.       Сакура снова прижимается лбом к стене, прижав ладонь к гипсокартону, пульс гремит в ушах, как военный барабан.       На другой стороне она слышит, как его ладонь делает то же самое.       В коридоре тихо, когда звенит лифт.       Сакура выходит, крепко сжимая в руке ключи, в другой — наполовину забытый стаканчик с кофе навынос. Она держится на четырех часах сна и призраке оргазма, который всё еще отдается эхом в её теле.       Она сворачивает за угол.       Какаши.       Свободные черные джоггеры сидят низко на его бедрах. Облегающее худи застегнуто наполовину, волосы растрепаны так, словно он либо не спал, либо вообще не вылезал из постели. Прямо под ключицей виднеется след от укуса. Бледный, но свежий.       Их глаза встречаются.       И впервые ни один из них не улыбается.       Она знает, что он знает.       И он знает, что она знает.       Но никто из них не отступает.       — Доброе утро, — произносит он хриплым голосом. Темные глаза слишком долго задерживаются на её губах.       Сакура хмыкает. Холодно. Собранно.       — Хорошо спалось?       Уголок его рта дергается. Знающий взгляд лениво и медленно скользит вниз по её фигуре.       — В конце концов.       Она делает глоток кофе. Позволяет тишине растянуться, как резинка.       Он опирается на стену рядом с её дверью:       — Ты поздно легла.       — Ты шумел сильнее обычного, — бормочет она, не глядя на него. — Или, может, я просто была более внимательной.       Это вызывает у него ухмылку.       Не наглую. Не игривую.       Хищную.       — Что ж, — говорит он. — Надеюсь, это не было слишком сильным… беспокойством.       Её губы изгибаются в улыбке. Кокетливой. Почти жестокой.       — Это не было беспокойством, — она поворачивает ключ в замке. Замирает. Оглядывается через плечо и позволяет своему взгляду пройтись по его телу — медленно, оценивающе. — Вообще-то, это помогло мне уснуть.       Она закрывает дверь прежде, чем он успевает ответить.       И за ней она улыбается.       В ту ночь он не спал. И не планировал.       Потому что она больше не строила из себя недотрогу.       Уже нет.       Всё начинается сразу после полуночи.       Сначала Какаши слышит лишь тихий щелчок цепочки её лампы, скрип каркаса её кровати. Но затем раздается безошибочный звук:       Жужжание.       Низкое. Ритмичное. Навязчивое.       Его рука сжимает простыни.       Она стонет — и это совсем не похоже на то, что было раньше. Без попыток заглушить звук. Без стыда.       Намеренно.       Порочно.       Она произносит его имя. Громко. Задыхаясь.       — Какаши… ч-черт, прямо там…       Его член уже твердый, до боли упирается в бедро.       Затем…       — Ты ведь хочешь посмотреть, да?       У него перехватывает дыхание.       — Спорим, тебе бы понравилось увидеть мои разведенные ноги, увидеть, как я трахаю себя, думая о твоем члене…       Ритм вибратора ускоряется. Она ноет — абсолютно развратная.       Он встает с постели.       Подходит к стене. Прижимает ладонь к тому месту, где, как он знает, находится изголовье её кровати.       Её голос звучит прямо здесь:       — Охх, Какаши… милый, пожалуйста… ты нужен мне внутри, хочу чувствовать, как ты уничтожаешь меня…       Он рычит. Спортивные штаны слетают в секунды, кулак обхватывает член, двигаясь в такт её сорванным маленьким всхлипам.       — Тебе нравится? — вскрикивает она. — Ты слышишь это? Это заставляет тебя хотеть пробить стену и заставить меня кончить на твои пальцы вместо этого?       Он теряет контроль.       — Черт возьми, Сакура, — рычит он, ударяясь лбом о стену. — Ты, грязная маленькая дразнилка… продолжай говорить. Продолжай, блять, говорить.       И она продолжает. Она доводит себя до предела, громко и беззастенчиво, стоня его имя так, словно он уже глубоко в ней.       И когда она заканчивает, тяжело дыша и промокнув от влаги, она шепчет:       — Твоя очередь.       И он подчиняется. С хриплым стоном выкрикивая её имя, когда кончает на разделяющую их стену.       В здании царит тишина, нарушаемая лишь тихим гудением потолочных светильников и далеким стоном городского ветра, дребезжащего стеклами.       Сакура в лифте.       Без макияжа. В безразмерном худи — его худи, которое он, должно быть, оставил в прачечной несколько дней назад. Без бюстгальтера. Без трусиков. Просто влажные под хлопком бедра и пульс, который никак не хочет замедляться. Она убеждает себя, что просто спустилась проверить, нет ли посылки, а не потому, что услышала, как он вышел чуть раньше, и надеялась на случайную встречу.       Лифт звякает.       И он там.       Какаши. Капюшон поднят, спортивные штаны спущены низко на бедра, босой и похожий на греховный сон. Виден только один глаз — темный, как грозовое облако, и он уже скользит по ее ногам, словно все знает.       Он входит.       Она не двигается.       Никто из них не говорит ни слова.       Двери закрываются.       Тишина. Затем мягкое жужжание спускающегося лифта.       И его голос — низкий, как наждачка с дымом — прямо у ее уха.       — Любишь играть, да?       Сакура даже не моргает.       — Что?       — Твоя игрушка, — выдыхает он. — Прошлой ночью. Ты кончила так сильно… Я слышал, как текло по твоим бедрам.       Ее дыхание перехватывает.       И это достаточный ответ.       Он смеется — тихо и резко, словно битое стекло под босыми ногами.       — Ты грязная девчонка, милая. Кончать, когда я всего в нескольких дюймах от тебя.       Сакура поворачивается.       Не в сторону — к нему. Подбородок приподнят, губы приоткрыты, глаза затуманены похотью и вызовом.       — Ты сам начал, — шепчет она. — Мастурбировал так громко, что мертвых можно было разбудить. Стонал мое имя, как кобель во время течки.       Лифт останавливается на первом этаже.       Ни один из них не делает движения, чтобы выйти.       Какаши наклоняется ближе, едва касаясь губами ее уха.       — Хочешь увидеть его, правда?       — Я вижу его во сне, — отвечает она, даже не моргая.       — Спорим, ты представляешь его у себя во рту.       Она улыбается. Хищно.       — Хочу почувствовать, как он упирается мне в горло.       Он стонет. Всем телом, животный звук. Его рука сжимает поручень позади нее.       Она не касается его.       Но приподнимает подол худи.       Всего лишь мгновение — влажные бедра, никакого белья, изгиб ее лобка, промокший от желания.       У него сносит крышу.       Одна ладонь с силой врезается в стену рядом с ее головой, дыхание обжигает лицо.       — Продолжай играть с огнем, милая. Посмотрим, что будет.       — Может, я хочу сгореть.       Она выходит.       Оставляет его там — с каменным стояком и дыханием, будто он только что пробежал милю, с побелевшими костяшками пальцев на матовой стали.       Ночь густая, давит на квартиру, словно удушливый туман. Воздух трещит от статики — опасное электричество повисло между стенами, между ними.       Сакура только что вернулась после своей дерзкой выходки — оставив его в лифте, словно недоеденное блюдо. Она намеренно ушла, но каждый шаг давался труднее предыдущего. Пульс стучал в венах, невыносимое крещендо, которое и не думало прекращаться.       Теперь, вернувшись в свою комнату, она чувствует его.       Словно он там, прямо за дверью, в тени. Смотрит.       Дышит.       Она вздрагивает.       Не только от прохладного воздуха комнаты — от него.       Она знает, что он ждет. Знает, что он ближе, чем когда-либо. Ее тело вибрирует от этого знания, как натянутая струна, готовая лопнуть.       Руки дрожат, когда она опускает их вниз — трусиков нет. Мягкая, влажная ткань худи ничуть не утихомиривает горящий внутри пожар. Пальцы находят жар между ног, скользя между складок.       Звук непристойный — влажный. Мягкий. Порочный.       Она раздвигает себя, с идеальной точностью лаская клитор. Тело ноет от потребности в разрядке, но этого мало. Самой всегда будет мало, без него.       Дверь позади нее кажется толще, чем она помнила. Перед ней труднее устоять.       Но затем — этот звук.       Тихий стук в дверь.       Шлюзы ее сдержанности с треском распахиваются.       Сакура отвечает не сразу. Ее пальцы двигаются быстрее, жаднее. Глаза зажмурены, дыхание прерывистое, рваное. Ритм ее прикосновений безжалостен, словно она пытается вырезать из себя то, что ей не принадлежит.       Но стук повторяется.       Она ахает — чувствует его по ту сторону. Знает, чего он хочет. Знает, что он чувствует.       — Открой дверь, милая.       Его голос — жидкая тьма, так близко. Словно край света уходит из-под ее ног.       Она не двигается.       Продолжает — пальцы кружат быстрее, сильнее. Теперь она слышит его дыхание, хриплое и глубокое, по ту сторону двери. Он слушает.       Сакура чувствует его — чувствует его запах сквозь дерево. Его аромат, похожий на дым и пот, накатывает на нее волнами. Это слишком. Это всё. Ее стены рушатся вокруг нее, и остается только он.       — Ну же, Сакура, — рычит он, достаточно громко, чтобы заставить ее содрогнуться. — Я знаю, что ты хочешь этого. Ты так чертовски отчаялась.       Ее сердце трепещет, беспорядочно, дико, пока пальцы работают быстрее, а влажный звук кажется почти кощунственным в тишине комнаты.       Но все же — он ждет.       Отчаянная часть ее хочет закричать, хочет умолять, но она не станет. Не может. Еще нет.       Она близко, но не позволит себе сорваться.       Еще нет.       Его голос падает — низкий, издевательский, но полный жара.       — Ты не кончишь, пока я не позволю, верно? Ты просто играешь с собой. Дразнишь. Дразнишь меня.       И от этих слов ее решимость трещит по швам:       — Я хочу тебя. Ты мне нужен.       Слова вырываются хрипом из глубины горла, такие же сырые и грязные, как желание, которое копилось внутри нее днями, неделями. Он слышит это в ее голосе. Слышит — и отвечает рыком, который разрывает воздух в клочья:       — Хорошая девочка. А теперь кончи для меня.       Ее дыхание останавливается.       Кажется, будто каждая фибра ее тела объята пламенем, наслаждение накатывает волнами. Пальцы не замедляются ни на секунду, оргазм наступает мгновенно, сокрушая ее. Тело дрожит, она чувствует силу его контроля, то, как он мысленно выпотрошил ее даже из-за двери.       И в этот момент она слышит его.       Резкий вдох.       Прошептанное ругательство.       Снова его голос — на этот раз исходящий первобытной нуждой:       — Теперь ты меня чертовски довела.       Сердце колотится. Кожа горит. Она все еще чувствует его там — так близко.       Дверь — всего лишь стена.       И она не останавливается.       Между оргазмом и тем, что последовало за ним, нет паузы.       Она все еще дрожит, пальцы погружены между бедер, влажные и мокрые, когда дверь открывается.       Не стук. Без предупреждения.       Просто медленный, преднамеренный щелчок замка — словно он знал, что будет открыто. Словно она хотела, чтобы он застал ее открытой.       Так оно и было.       Он переступает порог так, словно владеет землей под ее ногами, словно он уже похоронен в ее жаре. Его глаза горят, за ними бушует шторм — грозовой свет и тени, пот и грех.       Какаши закрывает за собой дверь. Не говорит.       Просто смотрит.       Сакура не двигается. Она все еще на кровати, бедра разведены, худи едва прикрывает грудь, раскрасневшаяся и текущая, зрачки расширены во весь глаз. Он смотрит, как ее рука все еще описывает тесные круги по клитору. Смотрит, как она дразнит себя под его взглядом, словно хочет быть наказанной за то, что ее поймали. Он ничего не говорит.       А потом — стонет.       Это гортанный, искренний звук. Его рука ложится на член, уже проступающий влагой сквозь спортивные штаны. Он обхватывает себя через ткань, медленно и крепко. Комната превращается в расплавленный металл.       — Ты знала, что я приду, — бормочет он сокрушенным голосом. — Ты, черт возьми, знала.       — Надеялась, — ее губы изгибаются, измученные удовольствием. — И я не остановилась.       Он подходит к изножью ее кровати, и этого достаточно, чтобы она выгнула бедра, подставляя ему блестящее, припухшее месиво своей киски. Ей теперь чужд стыд. Она — молитва, возносимая богу в ее дверном проеме.       — Дай мне посмотреть, — рычит он.       Она убирает руку и раздвигает себя шире, пальцами растягивая складки, блестящие от собственной смазки.       — Вот что твой голос делает со мной.       Он стонет и стягивает штаны. Его член освобождается — толстый, налитой и уже влажный. Она ахает при виде него. Он обхватывает себя рукой. Медленно. Яростно — начинает двигать рукой. Комната наполняется звуками: его кулак, работающий на члене, ее влажные пальцы, скользящие по чувствительной плоти, их дыхание, сырые, ноющие звуки нужды.       Какаши смотрит на нее так, словно хочет запомнить каждый изгиб, каждую дрожь.       — Потри для меня этот хорошенький клитор, милая.       Сакура подчиняется со стоном, одной рукой лаская сосок, а другой кружа по клитору, быстро и отчаянно.       — Быстрее, — приказывает он, подстраивая руку под ее ритм. — Представь, что это мой рот. Представь, что я прижал тебя и заживо съедаю.       Она скулит, выгибая спину, бедра подергиваются.       — Я бы вылизывал эту податливую пизду языком, пока ты ходить бы не смогла, — его голос рваный, резкий. — Ты бы плакала по мне. Кричала бы. И я бы не остановился. Даже после того, как ты умоляла бы.       — К-Какаши… — ее голос ломается, дрожит.       — Ты ведь сейчас снова кончишь, да? — шипит он. — Сделай это. Прямо, блять, сейчас. И смотри на меня, пока делаешь.       Оргазм прошибает ее, как удар молнии, позвоночник выгибается, бедра вздрагивают. Ее крик влажный и беспомощный, тело содрогается, пока она сцеживает оргазм на пальцы.       И для него этого достаточно.       Он стискивает зубы, рыча, когда кончает — горячие, густые струи брызжут на ее обнаженные бедра, на живот. Его тело дергается, напряженное и подавляющее, пока он покрывает ее кожу всем, что сдерживал.       Оба тяжело дышат, глаза дикие.       Он не вытирает ее. Он проводит пальцами по своей сперме на ее животе — и подносит к ее рту. Она охотно открывает его, слизывая все с его пальцев. Теперь нет нерешительности. Нет места скромности.       — Хорошая девочка, — шепчет он.       Между ними воцаряется минутная тишина.       Она все еще тяжело дышит, ноги липкие от его семени, рот припух от того, что она чисто облизала его пальцы, как кающаяся грешница у алтаря. Он не шевелился и не говорил ни слова с тех пор.       Затем — он забирается на кровать. Медленно. Как хищник, выслеживающий добычу. Как волк, пробирающийся в ее логово. Она не отступает. Она приветствует это.       Раздвигает ноги еще шире, выставляя напоказ истерзанное, промокшее месиво между бедер. Ее клитор все еще дергается от перевозбуждения, пизда трепещет, умоляя о заполнении.       — Ты уверена в этом? — рычит он, голос низкий, почти благоговейный.       — Да, — выдыхает она. — Пожалуйста, да. Я не могу… мне нужно…       Он целует ее.       Не нежно. Не ласково.       Он пожирает ее.       Его рот врезается в ее со всей накопившейся яростью и голодом человека, который голодал на виду у всех, кто наблюдал за ней, слышал ее, чувствовал ее возбуждение через тонкие стены и еще более тонкую сдержанность. Его язык вонзается в ее рот, заявляя на него права, и она стонет ему в губы, вцепляясь в его волосы, бедра беспомощно покачиваются под тяжестью его тела сверху.       Она чувствует вкус его члена на своем языке. Свою смазку на его рту. Это грязно. Порочно.       И идеально.       Какаши отстраняется только для того, чтобы посмотреть на нее — по-настоящему посмотреть. Его взгляд впитывает ее: розовый румянец на щеках, влажный блеск пизды, изгиб шеи, слезы, выступившие на глазах от того, как сильно она хочет этого, хочет его.       — Перевернись, — приказывает он.       Она подчиняется мгновенно, перекатываясь на живот, высоко поднимая задницу, вжимаясь щекой в подушку. Ее руки тянутся назад, чтобы пошире раздвинуть ягодицы для него, показывая точно, куда ему нужно войти. Он стонет, почти рычит, пристраиваясь позади нее. Сжимает ее бедра достаточно крепко, чтобы оставить синяки. Потирает головку члена о ее складки, размазывая его собственную сперму и ее смазку у входа. Когда он толкается внутрь — это один затяжной, грубый толчок.       — Ч-черт… — задыхается она, выгибаясь, ноги дрожат.       Он упирается в самое дно внутри нее, засадив по самую рукоять, и замирает на мгновение. Просто чувствуя. Просто существуя внутри ее жара. Она такая влажная, такая тесная, обнимает его изнутри, как бархат и грех. Она пульсирует вокруг него, словно ее тело уже знает его ритм. Бедра качаются назад, начиная движение.       Жестко. Безжалостно. Каждый толчок врезается в нее, подталкивает вперед по кровати, вырывая грязный стон из ее горла. Она вскрикивает, ногти царапают простыни, задница без стыда подается назад навстречу его ударам. Шлепки кожи, влажные звуки соития их тел — это непристойно.       — Тебе это нравится? — процеживает он сквозь зубы, трахая ее с сосредоточенной яростью. — Нравится, когда тебя так используют?       — Да… боже… да, не останавливайся…       — Собираешься кончить на мой член, как маленькая шлюшка? — рычит он, резко подавая бедра вперед, втираясь глубоко.       — Да! Да… пожалуйста… трахай меня жестче…       Он тянется вперед, хватает ее за волосы, тянет вверх, так что она выгибается спиной к его груди. Одна рука скользит к ее горлу, едва уловимо сжимая. Она задыхается, глаза закатываются.       — Скажи это, — рычит он ей в ухо. — Скажи мне, чья это пизда.       — Твоя… Какаши… твоя, твоя…       Он отпускает все ограничения. Снова переворачивает ее, желая видеть ее лицо, когда будет кончать. Он откидывает ее ноги назад, складывая ее пополам, и трахает сквозь это — толчки глубокие, грубые, каждый сотрясает кровать. Она кричит для него, всхлипывает, ломается. Оргазм снова накатывает на нее, спина выгибается дугой, ногти впиваются в его руки.       И следом кончает он — с низким, яростным рыком, бедра дергаются, член пульсирует глубоко внутри нее, когда он изливает в нее все, что у него есть.       Горячо. Бесконечно. Присваивая ее.       Он так и не вытащил.       Она все еще под ним, ноги разведены, его сперма медленно вытекает из истерзанной, припухшей щели между бедер. Внутренняя сторона ее бедер липкая, раскрасневшаяся, дрожащая. Она сама дрожит.       А у него все еще стоит.       Какаши не шевелится, только прижимается губами к пульсу на ее шее. Его дыхание тяжелое, неритмичное — словно он борется с собой. Не за контроль. С этим уже покончено. Он пытается не сломать ее.       Но она извивается под ним. Оглядывается назад, волосы прилипли к лицу от пота, глаза затуманенные и такие голодные. Губы припухли, искусаны до красноты.       — Еще раз, — шепчет она. — Пожалуйста.       Этого оказывается достаточно.       Он снова переворачивает ее на живот и вбивается обратно одним наказывающим толчком.       Она кричит.       Не от боли — от чистого шока от того, как глубоко он заходит, как мгновенно снова заявляет на нее права. На этот раз нет никакой прелюдии. Никакой нежности. Никаких церемоний. Только грубое, непреклонное присвоение. Ее тело уже истощено и изранено, но она принимает это — хочет этого — выгибаясь навстречу ему, как сучка во время течки.       И он дает ей это.       Первобытно. По-животному.       Его рука вцепляется в ее волосы и дергает голову назад, обнажая горло. Зубы скребут по коже, оставляя след из слюны и угрозы пустить кровь. Он шепчет пошлости ей в ухо, и каждое слово ложится как клеймо:       — Думаешь, кто-то еще сможет трахать тебя так?       Толчок.       — Думаешь, кто-то еще сможет заполнить тебя так глубоко?       Толчок.       — Пусть только попробуют. Я им, блять, шеи переломаю.       И он говорит это серьезно. Голос звучит безумно.       Она стонет — нет, всхлипывает. Ее тело разваливается под ним, перевозбуждение граничит с болью, но оно продолжает нарастать. Влажные звуки того, как ее пизда всасывает его в себя, то, как она сжимается каждый раз, когда он подается назад — это вульгарно.       Какаши плюет на свою руку и протискивает ее между ее бедер, быстро и жестко, с безжалостной эффективностью калеча ее клитор. Она содрогается в конвульсиях.       — Я чувствую, как ты сжимаешься. Снова устроишь мне здесь беспорядок, милая?       Она давится стоном. Ее бедра трясутся.       — Отлично, — рычит он. — Я еще не закончил с тобой.       Он продолжает.       Он использует ее.       Он трахает ее через еще один оргазм. И еще один.       Пока она не начинает всхлипывать в простыни, пуская слюни и бормоча бессвязный бред. Пока ее киска не становится красной, садcross-eyed и текущей по бедрам. Пока он наконец не вытаскивает, только для того, чтобы снова перевернуть ее и запихнуть в нее два пальца, проталкивая сперму глубже.       — Не растрать ни капли, — шепчет он.       Глаза прикованы к его глазам. Вызывая его.       Тогда он целует ее — с открытым ртом, язык жадный и вторгающийся, словно ее рот тоже принадлежит ему. Его член все еще твердый между ее бедер, скользкий от нее, от него и от всего, чем они являются. Он водит им по ее промокшим складкам, головка цепляет ее измученный вход.       Она скулит.       — Все еще хочешь больше? — шепчет он.       Она кивает, заплаканная, грязная, затраханная — и улыбается.       — Тогда я уничтожу тебя, милая, — говорит он низким и густым голосом. — Уничтожу тебя так чертовски сильно, что ты забудешь собственное имя.       И на этот раз — он делает это медленно.       Рваными толчками. Безжалостно.       Он заставляет ее проговаривать все, чего она хочет, все, о чем она фантазировала, когда слышала его через стены. Заставляет умолять использовать ее как подстилку. Заполнять ее, пока с нее не потечет. Разделать ее так основательно, чтобы на следующий день она не могла ходить.       А Какаши? Он боготворит ее.       Как Бог боготворит свою жертву — окровавленную и сломленную, святую в своем разрушении.       Ее бедра дрожат. Она обмякла и стала податливой под ним, дыхание прерывистое, глаза стеклянные от оргазма за оргазмом. Она даже не вздрагивает, когда он хватает ее за колени и снова широко разводит их, прижимая к груди. Он просто смотрит на нее.       Ее вагина — сплошное месиво. Красная. Припухшая. Промокшая. Из нее вытекает его сперма вперемешку с ее смазкой, кожа на внутренней стороне бедер липкая и блестящая. Клитор все еще подергивается.       Она ждет, что он снова трахнет ее.       Но он этого не делает.       Какаши опускается на колени, как мужчина перед алтарем.       И начинает лизать.       Без предупреждения, без нежности. Он начинает с того, что слизывает собственную сперму, сочащуюся из нее. Медленно. Влажно. Намеренно. Словно собирается прочувствовать на вкус каждую часть устроенного им разгрома.       Она ахает. Пытается уползти.       Он хватает ее за бедра, тащит обратно. Рычит.       — Ты, блять, будешь лежать смирно.       И она лежит.       Потому что его язык везде — лижет, вонзается, пробует самый центр ее разрушения. На этот раз он не пытается довести ее до оргазма. Он просто ест ее. Терзает ее.       Присваивает ее.       Он водит языком по ее щелке так, словно умирает от голода.       Затем…       — Надо было сделать это с самого начала, — бормочет он ей в пизду, голос охрипший, пьяный от нее. — Надо было зарыться лицом в эту сладкую щелку, пока ты не кончила бы мне на язык, как сучка во время течки.       — Чертовски отдает мной на вкус, — бормочет он, трется членом о матрас ради трения, отказываясь прекращать ласкать ее языком. — Ты так полна мной. Грязная девочка. Моя девочка.       Его голос заплетается от похоти, грязный, как сточные воды, прекрасный в своем падении.       — Тебе это нравится? Нравится твой вкус с моей спермой внутри?       Она даже говорить не может.       Он щелкает по ее клитору — резко, наказующе.       — Отвечай мне.       Она вскрикивает. Неистово кивает.       — Да… да, Какаши…       — Скажи это.       — Мне нравится, — стонет она. — Боже, я обожаю это. Я хочу, чтобы ты был во мне постоянно. Хочу пахнуть твоей спермой. Хочу течь ею каждый день, портить трусики, портить всё.       — Твою мать, — выдыхает он.       Он распластывает язык и пожирает ее клитор. Все ее тело взмывает над кроватью. Он не останавливается. Не дает ей продохнуть. Его нос вжимается в ее лобок, и он трется лицом о ее пизду, словно пытается залезть внутрь нее.       А потом он стонет.       Эта вибрация сокрушает ее.       Она кричит, бьется — очередной оргазм прошибает ее, как разряд молнии, ноги сжимаются вокруг его головы и бешено трясутся.       Но он не останавливается.       Продолжает лизать.       Продолжает пировать.       Даже когда она всхлипывает от интенсивности. Даже когда умоляет о пощаде. Даже когда ее смазка льется из нее, покрывая его подбородок, щеки, язык.       Когда он наконец отстраняется, его лицо мокрое насквозь.       И он улыбается.       Безумно. Красиво. Греховно.       Он ползет вверх по ее телу, ловит ее рот в поцелуе — и заставляет ее снова почувствовать вкус самой себя. Своей смазки. Своей боли. Своей радости. Своей грязи. Всего этого.       Почти 4 часа утра.       Город заснул, но квартира 204 — нет.       Они запутались в простынях, которые пахнут потом, кожей и секретами, растянувшись поперек кровати, как два человека, которые забыли, что вообще-то должны были держать дистанцию. Окно приоткрыто. В щель проскальзывает ветерок, принося гул далеких машин и запах дождя на асфальте.       Сакура лежит на животе, голая, если не считать одеяла, наброшенного на бедра. Веки тяжелые, но пальцы продолжают рассеянно поглаживать край матраса. Она чувствует себя выскобленной дочиста, до самых костей.       Позади нее Какаши шумно выдыхает и сдвигается, звук его тела рядом — шорох, вздох, ровное тепло, удерживающее ее на месте.       Она чувствует, как его рука скользит вниз по изгибу ее спины. Лениво. По-хозяйски.       — Ты спишь? — спрашивает он, голос хриплый, как гравий под лунным светом.       — М-м-м, — она не открывает глаз. — Едва ли.       — У тебя все будет болеть.       — Ты говоришь это с такой гордостью.       — Я горжусь, — он запечатлевает поцелуй на изгибе ее позвоночника. — А еще я заинтересован в твоем восстановлении. Пей воду. Спи. Тянись.       — Не знала, что встречаюсь с личным тренером.       — Ты и не встречаешься.       Она оглядывается через плечо, приподняв брови.       — …Пока что, — добавляет он, на этот раз тише.       На мгновение повисает тишина. Она смотрит, как за окном мигают уличные фонари. Чувствует, как сердце замирает в груди.       — Что это вообще такое? — бормочет она.       — Не знаю, — признается он. — Но я не хочу останавливаться.       Тогда она поворачивается к нему, устраиваясь у него на груди так, словно именно там ей всегда и суждено было оказаться. Его руки без колебаний обнимают ее. В тишине и темноте они не целуются. Не разговаривают. Просто дышат — два волка, свернувшиеся в кольцо после охоты, больше не скалящие зубы.       Когда она наконец засыпает, то делает это под стук его сердца под щекой — ровный и настоящий, похожий на что-то, что стоит удержать.