...
17 июня 2026 г., 04:30
— Слышь, с дороги съеби.
Первую секунду он привычно считает, что обращаются не к нему: а кто бы посмел? Он — новый Бог этого мира; мессия, прибывший на Землю нести возмездие и справедливость. Он — основа и защита этой страны; он — сильнее и значимее любого во Вселенной.
Он — Хоумлендер.
— Да ёбаный в рот…
На плечо ложится рука, с силой его разворачивая. Джон — да, теперь только Джон, и никак иначе — отмирает, вскидывая взгляд: обращались определённо к нему. Джон ожидает мгновенного узнавания, сменяющегося страхом; сбивчивыми извинениями и поспешным ретированием куда-нибудь от него подальше — лучше б в другую часть галактики: но не видит ничего, кроме зарождающейся агрессии в прищуренных глазах высоченного мужика (похожего на самого стереотипного байкера в потёртой кожанке) напротив.
Официально — Хоумлендер мёртв.
— Прошу… прощения, — выдавливает Джон сквозь зубы и освобождает проход, сдвинув тележку. Завис, проверяя срок годности выкладываемых (конечно же, как заявлено в навязчивой рекламе, со спелыми кусочками клубники) йогуртов.
— Понабрали, — буркает мужик под нос, расслабив захват и протискиваясь мимо Джона дальше вдоль полок, заставленных дешёвыми продуктами.
Официально — Хоумлендер сдох в той мясорубке, устроенной Бутчером в овальном кабинете Белого дома. Фактически — выжил после пробитой монтировкой башки, потеряв силы и став… да обычным смертным, в общем-то. Никаких больше полётов, неуязвимости и красных лазеров из глаз — что раньше непременно разрезали бы мужика с лёгким флёром дымка; с восхитительным чавкающим звуком мужик бы развалился на две идеальные ровные половины, заливая грязную плитку пола магазина кровью, — другие покупатели бы кричали, разбегаясь в панике и запинаясь об выпавшие кишки.
Для Хоумлендера — услада. Для Джона — просто фантазии, дабы сократить чуть время до конца тянущейся бесконечно смены.
Хамить в ответ Джон не собирался, предпочитая проглотить и давясь молчаливо злостью, — раньше пытался, естественно, не зная, как иначе: не умел общаться без угроз и сглаживать возникающие (в очередях, например) конфликты — пока не получил раз-другой по ебалу от тех, кто был сильнее, и не понял, научившись.
— Ты сегодня опоздал, вычту из зарплаты, — сообщает босс, когда Джон, надевая кепку, чтобы стать ещё незаметнее, собирается уходить. Бессмысленно, в целом: его и так никто не узнавал — мало ли похожих на Хоумлендера по Америке ходит; ну, как тех оставшихся ненормальных косплееров, по-прежнему ему преданных и не принявших окончательно сторону Старлайт.
Для Войт публичный суд над ним — та ещё проблема: это значит вскрыть всю грязь, включая Препарат V, сделки с правительством, убийства и их сокрытия. Для сильных мира сего выгоднее вычеркнуть его из реальности, усилиями Стэна Эдгара начав для Войт и суперов новый этап. Без Хоумлендера и визгов его оставшихся ещё сторонников.
Джон живёт под своим настоящим именем, которое никому ни о чём не говорит, в бедном квартале в разъёбанной квартире со сломанным смесителем в ванной. Джон понятия не имел, как его починить; так же как и не знал, как зарабатывать деньги, что-то покупать и оплачивать счета: пересиливая себя, спрашивал, получая ожидаемую реакцию, самая безобидная из которых: ты отсталый, что ли, какой-то, посмотри в инете чё там как.
Джон подрабатывает то тут, то там, вынужденный говорить «да, сэр» кому-то типа низенького мужичка с бейджиком, ровненько закреплённым на застиранной клетчатой рубашке, заправленной в бежевые не по размеру тому брюки.
Пожалуй, участь похуже смерти, не дарованной ему тогда милосердно Бутчером.
Застёгивая куртку, Джон коротко кивает боссу (представляя, как голова того с хрустом лопается, орошая стены алым, стоит лишь слегка сомкнуть пальцы), выходя на промозглую улицу и укрываясь воротником от сырого осеннего ветра, гоняющего по дороге неубранный мусор.
Поначалу Джон считал, что поступил правильно: он сохранил свою жизнь, а значит — однажды — вернёт себе всё остальное: то, что принадлежало ему по праву. Найдёт Препарат V (и даже самый первый его аналог, всё же воссоздав формулу, если придётся) — и тогда мир воспламенится праведным огнём его гнева; он прикончит каждого с ним не согласного; распотрошит и выставит напоказ в назидание всем старлайтерам. А Бутчера… Бутчера он оставит себе напоследок.
Бутчера, настоявшего на том, чтобы не запрятать его в любой тюрьме для суперов до конца его дней под неустанным наблюдением и не запихать в капсулу для криосна, в которой (наверняка) до сих пор прохлаждался Солдатик, а вышвырнуть в мир, перед этим с самодовольной усмешкой кинув под ноги ключ от его новой квартиры и пару сотен мятых долларов.
Джон полагал, что выиграл себе время, — а Бутчер сильно ошибся, недооценив, на что Джон способен; Бутчер не видел в нём больше угрозы, а потому просчитался.
— Джо-он, — тянул с ухмылкой Бутчер, исправно его навещая (кто-то же должен был его проверять); разваливался в скрипящем кресле и откидывался на спинку, открывая бутылку нефильтрованного и затягиваясь крепким табаком.
— Уильям Бутчер, — отвечал с широкой улыбкой Джон, считая, что полностью контролирует ситуацию. Бутчер мог наслаждаться его падением сколько угодно, заваливаясь к нему когда вздумается и прокуривая его «апартаменты» насквозь, — Джон продумывал план своего триумфального возвращения, поэтому мельтешение Бутчера — всего лишь досадная неприятность.
В конце концов, взаимный обмен колкостями тоже по-своему помогал.
Пока от одного только имени Бутчера у Джона не начал дёргаться глаз, а толковых идей, как всё исправить, по-прежнему не возникало.
Джон останавливается, пряча поглубже руки в карманах; слегка оборачивается, ловя в мутной витрине собственное отражение: похудевший осунувшийся мужик с недельной щетиной, почти чёрными под глазами синяками от бессонницы и чуть скошенным от того, что был сломан, носом; под кепкой не видно — но ныне ни следа от идеального блонда, поддерживаемого стилистами Войт, и проступающая отчётливо седина. На этот счёт Бутчер тоже не единожды проходился.
Хоумлендер непременно бы оскорбился; Джон же не особенно задумывался над своей внешностью сейчас.
Оказалось, что не подохнуть от голода задача куда более первоочерёдная, нежели безупречный образ. Выяснилось, что его тело дрожало от холода, тряслось от температуры, болело от ударов и порезов и ныло от особенно изнурительной работы. Уязвимое и приземлённое; а оттого — вызывающее к самому себе непомерное отвращение.
Он продолжает путь; уголок глаза снова подёргивает — Джон считает, это к появлению Бутчера. Как примета. Всегда почему-то сбывающаяся.
Однажды Джон задал тому вполне резонный вопрос.
— Почему ты всё-таки не убил меня, Уильям? За Бекку… За этого, как там его?.. Французика. Что за тупое погоняло, — хмыкает, не удержавшись. А красиво тот всё же помер, получив смертельную дозу радиации. Нужно было остаться и посмотреть — в том числе на реакцию остальных. Было бы что прокручивать в памяти, когда дома одному становится особенно тоскливо и остаётся разве что только рассматривать с отлаивающимися кусками обоев стену.
Бутчер устремляет на Джона взгляд. Сначала в его лице что-то гаснет, словно затемнённое несуществующей тенью, и лишь после уголок губ дёргается вверх.
— Потому что, Джон, для тебя смерть — слишком много уважения. Слишком дохуя, я бы сказал.
— Врага не нужно уважать, — пожимает Джон плечами. Как банально. — Всё, что от тебя требовалось, — избавиться от меня. Пока я жив — ничего не закончилось. Если это месть — да, она работает. До поры до времени. А потом ты начнёшь считать трупы друзей, жалея, что, когда был шанс, не поступил иначе.
Бутчер хмыкает, делая глоток пива из бутылки коричневого стекла.
— Тогда давай так. — Бутчер щёлкает зажигалкой, делает глубокую затяжку и затем произносит: — Ты на коленях стоял. Захлёбывался кровью и умолял о пощаде. Прекрасное было зрелище. И наобещал всякого. Я не забыл.
— Насчёт Войт — обращайся к Стэну Эдгару: предложение было в силе только в тот момент.
— Кто б тебя уже тогда слушал, — хохочет Бутчер. — И не всрался мне Войт; я о другом.
— Жрать дерьмо в прямом эфире? — Джон недоверчиво приподнимает бровь. Что ж, если понадобится… Да кому это вообще может быть интересно; никто не вспоминает Хоумлендера; кому он сейчас нужен. Словом, он подумает.
— Да нет… — Взгляд Бутчера, направленный на Джона, настолько тяжёлый, что того непроизвольно передёргивает. Бутчер продолжает: — Ты обещал мне отсосать.
Тишина, как кажется Джону, настолько осязаема, что он слышит, как тлеет табак на кончике сигареты. Он нервно усмехается.
— Серьёзно? — Бутчер в лице не меняется, и Джон старается как может звучать непринуждённо: — И что, сейчас?..
— Если хочешь. — Бутчер возвращается к бутылке. — Но я могу и подождать, пока ты прокрутишь в своей черепушке эту мысль и сам предложишь.
Джон надеялся, что это шутка, но после ухода Бутчера сказанное в голове и правда тщательно прокрутил. Представил, как проводит языком по взбухшим венам вдоль тяжёлого члена, берёт в рот, не беспокоясь особо о зубах, коих не хер как много осталось (да так и не заменённых на хотя бы вставные за неимением средств). Может, придётся немного потерпеть, если Бутчер начнёт долбиться им в глотку, — и сам окажется виноват, если он заблюёт ему его огромные сапоги. Глотаешь вязкий предэякулят и после — горячую горькую сперму. Вроде ничего сложного, если для благой цели. Просто сделка.
И всё же Джон надеялся, что это шутка, — да и Бутчер в дальнейшем тему не поднимал. Впрочем, что-то подсказывало, что Бутчер ни хера не шутил. Если и впрямь придётся — он в отместку Бутчера трахнет; когда вновь приобретёт сверхспособности, естественно.
Иногда, правда, Джону казалось, что Хоумлендер никогда уже не вернётся — и отметал эту мысль.
Когда Джон добирается до дома, поднимаясь по железной проржавевшей лестнице на второй этаж, совсем темнеет. Свет в квартире погашен — но сквозь щель в двери отчётливо тянет прогорклым табаком.
Он нацепляет добродушную улыбку, как когда рад видеть старого доброго друга, и толкает с трудом поддающуюся дверь. Хоумлендер входил в любое помещение как хозяин. Квартира Джона ему даже не принадлежала.
Джон задерживает дыхание — и ступает внутрь.
