Сингулярность

В кабинете Девятого Предвестника стояла уютная, спокойная тишина, прерываемая только завываниями метели за окном, которая так успокаивала нервы в конце тяжёлой рабочей недели. На тяжёлом дубовом столе горела одна-единственная настольная лампа, мягко погружающая кабинет Банкира в полумрак. Он неспешно обмакнул перо в чернильницу, продолжая выводить своим аккуратным, ровным почерком очередной финансовый отчёт. Дотторе, пришедший к нему без приглашения, не удосужившись даже постучаться, к удивлению Девятого Предвестника молча стоял напротив большого панорамного окна, не торопясь заводить разговор. Доктор задумчиво смотрел куда-то сквозь пейзажи за окном, на заснеженный город. Маска покоилась рядом на столе, совершенно не нужная в этот момент откровения. Панталоне редко видел его настоящее лицо, и каждый раз оно казалось ему столь родным, любимым и при этом далеко забытым. Лицо Зандика было бледным, со следами вечной усталости вокруг глаз, но той ночью его взгляд был непривычно... чистым. Лишённым безумного блеска, надменности и эгоизма, присущего только ему. – Я почти закончил... Ты хотел о чём-то поговорить, Дотторе? – негромко спросил тогда Панталоне, перебирая бумаги, чтобы скрыть, как сильно его тревожит это затишье. – Ох и прибавил же ты мне хлопот со своим последним проектом. К тому же, в этот раз тебе потребовалось больше финансирования, чем обычно. Ты уверен в том, что результат оправдает эти средства? – Поверь мне, ты будешь крайне впечатлён его результатом, – тихо отозвался Доктор, явно отвлечённый от своих мыслей. Дотторе подошёл ближе, и его шаги были неестественно тихими. Сухая, прохладная ладонь легла поверх пальцев Панталоне, заставляя того выпустить перо. – Дотторе?.. – в голосе Банкира проскользнула непривычная уязвимость. – Всё готово, – Доктор нагло сдвинул бумаги в сторону, освобождая себе пространство, чтобы сесть на край стола. Дотторе наклонился, его дыхание коснулось щеки Панталоне. В этом не было банальной человеческой страсти, это была глубокая, разрушительная близость людей, которые безгранично доверяли друг другу, которые готовы были бросить вызов богам, законам этого проклятого мира. В каждом их жесте по отношению друг к другу всегда проскальзывало столько нежности, столько невысказанной любви. – Финал близок. Скоро небесный порядок рухнет. Я обещал тебе мир, где судьба - лишь пустая условность, которую можно переписать, - исчезнет. Я вырву у Селестии право распоряжаться нашими и чужими жизнями, избавлю этот мир от гнёта божеств. У тебя будет твоё возмездие. У меня - моё знание. – Твои расчёты точны? – спросил Панталоне, вглядываясь в алые глаза напротив, пытаясь найти в них подвох. Он чувствовал недосказанность, которая повисла между ними, как предгрозовой воздух. Дотторе что-то скрывал, что-то очень-очень важное. Омега любил так делать, любил врать, обманывать, любил уклончиво уходить от серьёзных тем, избегая их. Панталоне умел ловить его на этой лжи, умел понимать его, этого странного, самого интересного человека в его жизни. – Мои расчёты всегда точны, – уклончиво улыбнулся Доктор. Он бережно, едва касаясь, очертил пальцами скулу Панталоне. Сейчас это прикосновение обжигало сильнее льда. Панталоне понимал, что ему лгут, чувствовал это и намеревался было продолжить выяснять, что именно Дотторе от него скрывает, но тот перебил его, заставив в тот же миг забыть о ещё не высказанном вслух вопросе. – Поехали со мной. В Сумеру. Панталоне, обескураженный этим предложением, непонимающе посмотрел на Доктора. – Я? Зачем? Моё место здесь, за счетами. Я должен обеспечить логистику, финансирование... – Поехали со мной, Лоне, – повторил Дотторе, и в его голосе, обычно лишённом эмоций, появилась странная, пугающая мольба. – Я хочу, чтобы ты видел это. Чтобы ты лично видел, как сгорит дотла старый мир и как на его месте возникнет новый. Чтобы мы... успели. – Успели что? – Панталоне нахмурился, его начинало пугать это, в груди неприятно кольнула тревога. – Ты говоришь так, будто... – Будто это конец, – мягко закончил за него Дотторе. Он не ответил прямо, он вообще никогда не отвечал прямо. Вместо этого он прижался своими губами к губам Панталоне, поцелуй вышел смазанным, нежным. Полным этой безграничной, разрушающей их любви. – Ты единственный, Лоне. Единственный, кто не побоялся заглянуть в эту бездну вместе со мной. Единственный, кто не отверг меня, разглядел во мне человека, а не чудовище. И теперь я хочу подарить тебе свою победу над этим миром, хочу закончить эту историю правильно. В полумраке комнаты силуэт Дотторе выглядел смазанно, размыто, как в далёком воспоминании, за которое пытаешься зацепиться, хочешь остаться в нём подольше и не можешь. Панталоне пытался разглядеть эмоции на его лице и не мог сделать этого в темноте. Пытался найти логику в его словах, найти ответ на свои вопросы, но мысли тонули, не успевая связаться между собой. «Оно действительно стоит того, Зандик?» – мысленно повторил он. «Это действительно принесёт тебе покой, которого ты так жаждешь?» ... Дотторе отстранился от него, неуверенно вставая с края стола, словно не хотел на самом деле уходить, словно каждое осознанное движение давалось с трудом. – Мне пора идти, Лоне, – тихо сказал Доктор, когда оказался у самого выхода, даже не оборачиваясь к нему. Боялся, что не сможет уйти, боялся, что, увидев в глазах этого невозможного человека любовь, тревогу и непонимание, не сможет больше скрывать своего умысла. Не сможет врать. Дотторе мог поступить так с кем угодно, но не с ним. Не с человеком, который видел его насквозь и не отворачивался, не нарекал монстром. – Мы обязательно увидимся в новом мире. Обязательно... Дотторе ушёл, тихий стук каблуков эхом раздавался по коридорам Заполярного Дворца. И прежде чем он успел скрыться, Панталоне захотелось окликнуть его. Назвать по имени. Не «Доктор», не «Дотторе», а тем самым, забытым именем, о котором никто почти и не знал. «Зандик». Зандик, Зандик, Зандик... Имя застревает в горле комом непролитых слёз, перекрывая дыхание. Панталоне резко приходит в себя. В кабинете Девятого Предвестника по-прежнему стоит уютная, спокойная тишина, прерываемая только завываниями метели за окном. На тяжёлом дубовом столе горит одна-единственная лампа. Но по коридору больше не доносится стук удаляющихся вдаль шагов. Перо, которое Дотторе заставил его бросить, стояло в чернильнице, финансовые отчёты нетронутой ровной стопкой стояли на столе. Никто к ним не прикасался. Панталоне медленно опускает взгляд на свои руки. Пальцы едва заметно дрожат, когда он хватается за сигарету, которую далеко не сразу удаётся поджечь. Искра от пламени ярко вспыхивает в темноте и в ту же секунду гаснет. Панталоне нервно усмехается, затягивая горький табачный дым в лёгкие, который не помогает. Сходит с ума от безупречной логики и цифр, пытается переписать в своей голове то, что исправить уже невозможно. «Поехали со мной, Лоне. Я хочу, чтобы ты видел это...» Теперь то он понимает. Дотторе звал его не для того, чтобы разделить свою победу, как он тогда выразился. Он звал его, чтобы попрощаться. Чтобы Панталоне со своим вечным, ледяным прагматизмом удержал его? Отговорил? Или чтобы просто был рядом, когда финал окажется вовсе не тем, что они планировали? В Сумеру старый мир не сгорел. Сгорел сам Дотторе. Банкир закрывает лицо руками, погружаясь в свои мысли. Он ведь знал, с кем имел дело. Он всегда знал, что оригинал - тот самый Зандик, который когда-то доверил ему свои безумные идеи, свои мысли и любовь, которой в нём было так мало, давно раздробил себя на срезы, превратив собственную душу в расходный материал для великой цели. В Сумеру, слившись с Ирмансулем, погиб не просто «срез». Там окончательно развеялся в пепел тот, кто обещал ему новый мир. Человек, который заставил Банкира поверить, что богов можно свергнуть, что с Небесным Порядком и его проклятыми законами можно бороться. У них были одни цели, одни желания... У Панталоне осталось его возмездие. У Дотторе осталось его знание. Но на душе оставалось все так же скверно. Панталоне встаёт, подходит к панорамному окну и прижимается лбом к холодному стеклу. Снежный город внизу кажется вымершим, похороненным под толщей льда. Ему хочется убедить себя, что всё идёт по плану. Что смерть оригинала - лишь необходимая издержка, математическая погрешность на пути к падению Селестии. Что это было предсказуемо. Что гибель последней его частички души - такая же необходимость, как и смерть остальных сегментов Доктора, каждого из которых он любил по-своему. Но тишина в ответ, упрямая, звенящая, бьёт наотмашь. Он ведь сам позволил этому случиться. В памяти, словно прощальный подарок или проклятие, оставленное Вторым Предвестником на подкорке его сознания, всплывают слова. Они звучат негромким, пугающе мягким голосом Зандика, который Панталоне уже никогда не сможет услышать наяву. «Ты проживёшь ещё долго, Панталоне. Целую вечность без меня. Ты будешь вглядываться в лица прохожих, надеясь на что-то, что на мгновение вернёт меня к тебе. Лунные ночи покажутся тебе странно пустыми, потому что, когда ты позовёшь меня по имени, ответа не последует». Ты знал, на что шёл. Ты знал, чем закончится этот эксперимент, знал и прощался со мной. «Как мне тебя называть? Зандик? Или лучше Дотторе?» «Как хочешь. Прощай, Феофан. На этот раз навсегда». «Знаю. Прощай, Зандик». Услышал ли это Зандик, когда его тело обращалось в пепел прямо на его глазах? В тот последний, страшный миг, когда ветер Сумеру уносил остатки его земного воплощения, знал ли он... чувствовал ли, что Панталоне был единственным во всём Тейвате, кто видел в нём не монстра, не безумного Доктора и даже не инструмент для свержения богов? Единственным, кто признавал его чистый, пугающий талант и любил саму его изломанную, истерзанную душу. Панталоне судорожно сжимает пальцы, вспоминая, как серые хлопья проскальзывали сквозь его ладони, когда он, рванув вперёд, попытался обнять его в последний миг. Их невозможно было удержать, как невозможно удержать утекающее сквозь пальцы время. Даровало ли это признание хотя бы каплю долгожданного покоя его душе? Смог ли Зандик в своём финальном, разрушительном акте преданности науке переписать собственную судьбу Еретика, проклятого небесами, или так и остался её заложником до самого конца, запертый в бесконечном цикле собственного безумия? У него не было ответов на эти вопросы. Но Панталоне, человек, который никогда не верил богам и уповал лишь на материальное, сейчас отчаянно, до боли в груди хотел верить. Он хотел верить, что там, за гранью этого проклятого, фальшивого мира, где небесный порядок больше не имеет власти над человеческой волей, Дотторе наконец обрёл умиротворение. Что его вечный, карающий самого себя разум наконец затих, найдя покой, которого он так искал всё это время. – Если ты стал ничем, Зандик... то пусть это "ничто" хотя бы не причиняет тебе боли, – беззвучно шепчут губы Банкира в пустоту кабинета. Он закрывает глаза, позволяя единственной слезе скатиться по своей щеке. Позволяя этой хрупкой вере успокоить мечущиеся в страшной агонии от горя мысли. Если Дотторе купил свою свободу ценой собственного существования, Панталоне примет это. Он сохранит память о человеке, который бросил вызов судьбе, даже если сам этот человек стал лишь горсткой пепла, развеянной по когда-то родной ему земле. Он переживёт своё горе, обязательно переживёт, потому что теперь душа любимого им человека обрела долгожданный покой, слившись воедино. И, может быть, сможет переродиться под новым именем, не обречённым страшной судьбой. Может, они действительно смогут увидеться в этом "Новом мире", как того хотел Зандик.