Аромат безумия

***

Тонкий луч солнца пробивался сквозь щель в старых, выцветших шторах, расчерчивая пыльный воздух на полосы света и тени. Где-то за окном, в трущобах окраины, уже лаяли собаки и гремел мусоровоз, но в маленьком домике было тихо. Тихо и душно от смешавшихся запахов. Чонгук проснулся первым. Не от звука, а от тяжести — сладкой, пьянящей тяжести чужого тела, прижимающегося к его боку. Он медленно, не дыша, опустил взгляд. Чимин спал. Спал, уткнувшись носом в изгиб его шеи, туда, где под смуглой кожей бешено колотился пульс альфы. Розовые, припухшие губы были приоткрыты, а дыхание вырывалось из них тяжёлое, слегка надсадное, будто даже во сне ему не хватало воздуха. Грудь омеги вздымалась и опадала под тонкой, сползшей с плеча простынёй, и каждое движение отзывалось лёгкой дрожью в теле Чонгука. Чонгук чуть повернул голову и замер. Улыбка тронула его губы — медленная, довольная, собственническая. Шея Чимина представляла собой настоящее произведение искусства. На бледной, почти светящейся в полумраке коже, расцвели лиловые и алые лепестки засосов. Чонгук видел отпечатки своих зубов там, где шея переходила в плечо, чуть ниже кадыка и, конечно, на самом видном месте, прямо поверх пахучей железы. Густая, тягучая волна удовлетворения прокатилась по телу альфы. Он пометил его везде. Каждый сантиметр этой бархатной кожи теперь кричал: «Моё». Но и Чимин не остался в долгу. Плечи и спина Чонгука горели. Он чувствовал это ноющей, приятной болью при каждом микро-движении. Острые ноготки омеги оставили на его лопатках и бицепсах длинные, рваные борозды. Царапины саднило от пота, но Чонгук ненавидел бы себя, если бы посмел пожалеть об этом. Он помнил, как Чимин выгибался под ним прошлой ночью, как сбивчиво шептал его имя, как в моменты наивысшего наслаждения впивался в его спину, оставляя эти метки, словно ставил своё личное, интимное клеймо. Это была не боль. Это была печать принадлежности. «Ты мой альфа», — прошептал тогда Чимин, закатив глаза. Воспоминание отозвалось жаркой вспышкой внизу живота. Чонгук наклонился и, едва касаясь, поцеловал растрепанную макушку. Аромат Чимина — сладкий, как засахаренный персик с примесью мускуса — ударил в нос, перебивая вонь дешёвого стирального порошка и плесени. Этот запах был лучшим наркотиком. Чимин был до абсурдного, до головокружения красивым. Даже сейчас, с опухшим лицом, со спутанными волосами и следами бурной ночи на теле, он выглядел так, словно сошёл с обложки журнала, который Чонгук никогда не мог себе позволить купить. И этот ангел, это совершенство, любил его, нищего сироту из трущоб. Любил безумно, вопреки всему. Взгляд Чонгука скользнул на старый, дребезжащий будильник на ящике, заменявшем тумбочку. Половина седьмого. Через час начнётся его смена на стройке, где он таскает мешки с цементом под палящим солнцем. А вечером — вторая работа, официантом в забегаловке, где пахнет прогорклым маслом. Работать на износ. До кровавых мозолей, до гудящих от усталости костей. Он ещё раз посмотрел на спящего Чимина, на дешёвое, но чистое постельное бельё, которое он купил специально для него, на стеклянную вазу с одиноким цветком на подоконнике — жалкая попытка создать уют в этой дыре. Чонгук стиснул челюсти. Нет, это не жизнь для его омеги. Чимин вырос в особняке, среди мрамора и хрусталя, а ютятся они в лачуге, где сквозняки гуляют по полу. Его родители смотрят на Чонгука как на грязь, прилипшую к дорогим туфлям их сына. Они хотят уничтожить его, забрать Чимина, запереть в своей золотой клетке. — Я добьюсь тебя, — прошептал Чонгук одними губами, касаясь скулы омеги костяшками пальцев. — Я заставлю их уважать меня. Ты будешь есть с золотых тарелок, которые я куплю тебе сам. Чимин заворочался, сморщил носик и, не открывая глаз, инстинктивно прижался крепче. Его рука скользнула по груди альфы, пальцы нащупали свежие царапины, и на лице омеги мелькнуло сонное, удовлетворённое выражение. — М-моё... — еле слышно выдохнул он, всё ещё пребывая в дрёме. Чонгук улыбнулся, накрывая его ладонь своей. — Твоё, — ответил он. Впереди был тяжёлый день. Но сейчас, в эти несколько минут тишины, Чонгук позволил себе просто быть счастливым. Он наклонился и поцеловал Чимина в висок, чувствуя, как сердце заходится в бешеном ритме. Осталось потерпеть. Он вытащит их из этой грязи. Чего бы это ни стоило. Даже если придётся украсть его у всего мира и спрятать ото всех. Чонгук двигался по крошечной кухне почти бесшумно — привычка, выработанная годами жизни в детдоме, где нельзя было привлекать лишнего внимания. Старая газовая плита загудела, разгоняя по комнате запах готовящегося риса и шкварчащего яйца. Он пожарил его так, как любил Чимин — чтобы белок схватился, а желток остался жидким, золотистым. На сковородке, помимо яиц, шипели тонкие ломтики дешёвой колбасы — всё, что он мог себе позволить сегодня. Но Чонгук аккуратно разложил их веером на тарелке, стараясь придать блюду хоть какой-то вид. Рядом поставил баночку персикового джема. Последнюю. Он купил её неделю назад, когда заметил, как Чимин задержал взгляд на витрине кондитерской. Сам Чонгук терпеть не мог сладкое, предпочитая горький чёрный кофе, но ради омеги готов был питаться объедками. Лишь бы тот улыбнулся. Скрип половиц заставил его обернуться. Чимин стоял в дверном проёме, закутанный в одну лишь простыню — ту самую, что сбилась за ночь. Волосы торчали в разные стороны, на щеке алел отпечаток подушки, а глаза были сонными и недовольными. Он слегка хромал, и морщился, касаясь босыми ступнями холодного дощатого пола. — Доброе утро, котёнок, — Чонгук выключил плиту и шагнул к нему. Чимин вскинул голову, прожигая альфу обиженным взглядом. Его губы, ещё хранившие припухлость от поцелуев, недовольно сжались. — Ты был груб, Чонгук. У меня всё болит так, будто меня переехал грузовик. Чонгук замер на секунду, а затем медленно, хищно улыбнулся. В глубине его тёмных глаз заплясали опасные искры. Он подошёл вплотную, нависая над хрупкой фигурой омеги, и упёрся ладонями в дверной косяк по обе стороны от его головы. — Я был груб? — его голос прозвучал низко, почти рычаще. — А ты заставил меня ревновать, Чимин. — Я?! — возмущению омеги не было предела. Он попытался оттолкнуть альфу, но лишь скользнул ладошками по голой, покрытой шрамами и свежими царапинами груди. — Когда это?! — Вчера. Когда ты снял трубку при мне и мило ворковал с этим... как его... Тэхёном. Сыном партнёра твоего отца. Чимин закатил глаза, драматично вздохнув. — Я говорил с ним о погоде, Чонгук! О чёртовой погоде! Папа заставил меня подойти к телефону, ты же знаешь. — Знаю. — Альфа наклонился и коснулся носом виска омеги, вдыхая его запах. — Поэтому ты всё ещё можешь ходить. Чимин задрожал, но не от страха, а от возбуждения, которое волной прошло по телу от этой близости. Он снова посмотрел исподлобья, надув губы. — Это всё родители, — пробормотал он, утыкаясь лбом в плечо Чонгука. — Они с ума посходили. Постоянно пытаются свести меня с какими-то парнями из «приличных семей». Вчера Тэхён, позавчера Минхёк... Завтра, наверное, притащат кого-нибудь из-за границы. Чонгук напрягся. Мышцы на его руках, бугрящиеся от постоянной физической работы, окаменели. Он взял Чимина за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — Если они приведут к тебе хоть одного альфу, который посмеет посмотреть на тебя дольше секунды... — его голос сорвался на свистящий шёпот, — я за себя не отвечаю, Чимин. Клянусь. Даже если это будет какой-нибудь старик... — Естественно нет! Они до этого не дойдут! — Чимин возмущённо стукнул его кулачком в грудь. — Ты вообще слышишь себя?! Старик?! Чонгук, они не сутенёры! Альфа моргнул, и его губы дрогнули в усмешке. Он знал, что Чимин прав. Родители хотели для сына идеальной партии — молодого, богатого и с положением. Но иррациональная ревность, замешанная на страхе потерять единственное сокровище, данное ему жизнью, застилала разум. Он резко обнял Чимина, прижимая к себе так крепко, что у того перехватило дыхание. — Ты лишь мой, — прорычал он прямо в растрепанную макушку. — От макушки до пяток. Моя пара. Мой омега. И если я работаю как проклятый на двух работах... если я каждое утро ухожу, оставляя тебя в этой дыре... то только ради одного. Чонгук отстранился, взял лицо Чимина в свои натруженные, грубые ладони. Его глаза пылали. — Я добьюсь всего. У меня будет своя компания. Я перегрызу глотку любому, кто встанет на моём пути. И однажды... однажды я стану главным в этом чёртовом городе. И тогда весь город будет кланяться тебе. Чимин слушал, затаив дыхание. В такие моменты Чонгук казался ему не просто сиротой-разнорабочим, а королём, которого пока не признали. Его тёмные глаза были похожи на два бездонных омута, и в них тонула душа омеги. — Мне не нужен кланяющийся город, — прошептал Чимин, гладя альфу по щеке. — Мне нужен ты. — Ты получишь и меня, и город, — Чонгук поймал его ладонь и поцеловал центр, туда, где кожа была самой нежной. — А теперь завтрак, котёнок. Тебе нужны силы. Кто знает, может, ночью мне снова придётся напоминать тебе, чей ты. Чимин залился румянцем и шлёпнул его по плечу, но в глазах у него плясало предвкушение. Скоро. Очень скоро. Им придётся пройти через ад, чтобы быть вместе. Но Чонгук готов был сжечь этот ад дотла. Раздался резкий, требовательный стук в дверь. Не просьба, не вопрос — приказ. Чонгук замер с лопаткой в руке. Каждое утро в этом районе начиналось одинаково: крики соседей, лай собак, шум машин. Но этот стук выбивался из привычной какофонии. Он был чужим. Высокомерным. Чимин, сидевший за крошечным столом и осторожно, из-за боли в пояснице, тянувшийся к чашке с кофе, мгновенно побледнел. Он узнал эту манеру стучать. Узнал этот дорогой, приторный аромат розы и сандала, просочившийся сквозь щели старой двери. — Нет... — прошептал он, и вилка выпала из его ослабевших пальцев. — Только не сейчас... Чонгук медленно, с пугающей плавностью хищника, отложил лопатку и вытер руки о грубое кухонное полотенце. Его лицо окаменело. Дверь распахнулась, не дожидаясь приглашения. На пороге, в обрамлении убогого дверного проёма, стоял Ким Сокджин. Он был прекрасен той холодной, фарфоровой красотой, которая не имеет ничего общего с теплом. Идеально уложенные чёрные волосы, шёлковый шарфик, небрежно накинутый на плечи, и дорогой костюм, цена которого равнялась арендной плате за этот домик за несколько лет. Его глаза, такие же раскосые и красивые, как у Чимина, быстро пробежались по комнате. Он смотрел на облупившиеся стены, на треснувший потолок, на закопчённую плиту, на которую Чонгук копил полгода. И его красивое лицо исказила брезгливая гримаса. — Боже мой... — выдохнул Сокджин, не переступая порог, словно боялся испачкать туфли о дощатый пол. — Это даже хуже, чем я себе представлял. Это... конура. Настоящая конура. Чимин дёрнулся, пытаясь встать, но резкая боль внизу живота и бёдрах заставила его зашипеть и схватиться за край стола. Он попытался накинуть на себя спадающую простыню, чтобы прикрыть горло, усеянное засосами, но было поздно. Глаза Сокджина, хищные и острые, мгновенно выхватили каждую метку на теле сына. Растрёпанные волосы, опухшие губы, следы пальцев на бёдрах, видневшиеся из-под сползающей ткани, и, главное, — эта болезненная скованность движений. — Ах ты... — голос омега-папы сорвался на шипение. Он наконец перевёл взгляд на Чонгука, застывшего у плиты. — Животное. Чонгук молчал. Только желваки ходили ходуном на его скулах. — Ты посмотри, во что ты превратил моего сына! — Сокджин всё-таки шагнул внутрь, брезгливо обходя разбросанные вещи. — Он еле ходит! Он синяках! Ты... ты дикарь. Одержимый маньяк, а не альфа. Мой любимый сыночек, моя кровь, не достоин такого обращения! — Папа, прекрати... — Чимин попытался встать между ними, но Чонгук одним движением руки мягко, но непреклонно отодвинул его за свою спину. — Ваш сын, — голос Чонгука был тих, но в нём звенел металл, — находится там, где хочет находиться. И с тем, с кем хочет быть. Сокджин рассмеялся. Это был сухой, безжалостный смех, похожий на хруст раздавленного фарфора. — Хочет быть? В этой дыре? Без горячей воды? Без прислуги? С альфой, который даже не может купить ему нормальную еду, не говоря уже о кольце? Ты хоть понимаешь, кто он? Ким Чимин — наследник империи Кимов. А ты — никто. Сирота из сточной канавы. Чимин вздрогнул от этих слов, как от пощёчины. Он выглянул из-за плеча Чонгука, и глаза его наполнились слезами злости и стыда. — Папа, хватит! Ты ничего не знаешь! Чонгук работает на двух работах, он ухаживает за мной, он... он мой истинный! — Истинный? — Сокджин скривился. — Природа ошиблась. Такое случается. И это можно исправить. Чонгук сделал шаг вперёд. Всего один, но пространство комнаты будто сжалось. Сокджин инстинктивно отступил, натолкнувшись спиной на дверной косяк. Запах альфы — грозовой, пахнущий металлом и диким зверем — заполнил убогое жилище, перебивая элитный парфюм. — Исправить? — переспросил Чонгук. Его голос вибрировал на низких частотах. — Попробуйте. Только помните, господин Ким: на дорогих туфлях очень плохо бегать. — Ты угрожаешь мне? — глаза Сокджина расширились. — Мне?! — Папа! Папа, прекратите оба! — Чимин, превозмогая боль, встал между ними, раскинув руки. Простыня окончательно слетела с его плеча, обнажая багровые следы укусов. Сокджин закрыл рот рукой, глядя на это. — Пожалуйста... папа, я люблю тебя, но я люблю и его. Не заставляй меня выбирать. На несколько секунд повисла абсолютная тишина. Сокджин буравил взглядом сына, потом снова перевёл его на Чонгука. На его лице отразилась целая гамма чувств: отвращение, гнев, страх и... крошечная, задавленная капля бессилия. — Ты разбиваешь мне сердце, Чимин, — произнёс он наконец ледяным тоном. — Твой папа Намджун будет в ярости. Завтра мы пришлём машину. Ты поедешь на обед с очень уважаемым альфой. И ты будешь вести себя прилично. Иначе... — Сокджин бросил уничтожающий взгляд на Чонгука, — иначе мы найдём способ стереть этого пса в порошок. У нас есть ресурсы. Он резко развернулся, не прощаясь, и выскользнул за дверь, оставляя за собой лишь шлейф дорогих духов и привкус пепла на губах. Дверь захлопнулась. Чимин стоял, дрожа, по щекам текли слёзы. Чонгук тут же оказался рядом, прижимая его к своей груди, укутывая в свои объятия, как в броню. — Я не поеду, — всхлипнул Чимин. — Не поеду... Чонгук не отвечал. Он гладил его по волосам, глядя на захлопнувшуюся дверь горящими, абсолютно чёрными глазами. Внутри него зрело решение, тёмное и страшное. План, от которого он открещивался до последнего. «Они не оставляют мне выбора», — подумал он, целуя Чимина в висок. — «Раз они не хотят отдавать тебя мне добровольно... я украду тебя у всего мира». Его рука сильнее сжалась на талии омеги. Работа на износ больше не была решением. Нужно было действовать жёстче. Грязнее. Так, как учили улицы. — Я обещал тебе город, — прошептал он, ни к кому не обращаясь. — Я начинаю прямо сейчас. Сокджин почти успел дойти до своего блестящего седана, припаркованного у обочины разбитой дороги. Его трясло. Трясло от ярости, от унижения, от этого звериного взгляда мальчишки-сироты, который посмел смотреть на него сверху вниз. Омега-папа сжал переносицу, пытаясь унять сердцебиение. — Ничего, — прошептал он себе, роясь в сумочке в поисках телефона, чтобы позвонить мужу. — Намджун быстро решит эту проблему... В этот момент дверь дома с грохотом распахнулась. Чонгук вышел. Но не один. На руках у него, закутанный в какую-то старую куртку, висел Чимин. Ноги омеги болтались в воздухе, он цеплялся за плечи альфы и растерянно хлопал глазами, не успев осознать, что происходит. — Чонгук? Что ты... поставь меня! — Чимин попытался вырваться, но стальная хватка не дала ему и шанса. Сокджин застыл. Телефон выпал из его рук и упал в дорожную пыль. — Эй! Ты что делаешь?! — его голос сорвался на визг. — Поставь моего сына немедленно! Чонгук даже не посмотрел на него. Его лицо было каменным, нечитаемым. Только на скулах ходили желваки, а в тёмных глазах плясало опасное, безумное пламя. Он нёс свою драгоценную ношу к старой, ржавой колымаге, припаркованной чуть поодаль. Машина, купленная за бесценок и державшаяся на честном слове и изоленте, сейчас казалась колесницей. — Чонгук! — закричал Чимин, в его голосе появились истеричные нотки. — Что ты делаешь? Куда ты меня несёшь?! — Подальше отсюда, — рыкнул альфа, рывком открывая пассажирскую дверь. — Прости, котёнок. У меня нет времени ждать, пока они нас разлучат. Сокджин бросился к ним. Его дорогие туфли на тонкой подошве скользили по гравию, шарфик развевался на ветру, идеальная укладка развалилась. Но ему было плевать. — Ты псих! Отпусти моего сына! Чимин! Чимин, детка, не садись в машину! Но Чонгук уже усаживал упирающегося, плачущего Чимина на пассажирское сиденье. Омега цеплялся за его руку, глядя то на безумное лицо любимого, то на бегущего к ним папу. — Папа! — крикнул он, и в этом крике было столько боли, что сердце Сокджина разорвалось на куски. — Я найду тебя! — Сокджин вцепился в ручку двери со своей стороны, пытаясь открыть, но Чонгук уже заблокировал замки. Омега-папа колотил кулаками по стеклу, по которому поползли первые трещины. — Ты слышишь меня, мразь?! Я найду его и верну! Тебя посадят, ты понял?! Я подключу все связи! Всех судей! Ты сгниёшь в тюрьме, животное! Чонгук прыгнул на водительское сиденье и завёл мотор. Двигатель взревел, выплюнув облако чёрного дыма. Сокджин закричал. Это был не просто крик — это был вой раненого зверя. Он рвал на себе шарфик, бил ладонями по стеклу, пытался зацепиться за зеркало заднего вида. — Чимин! Чимин, детка моя, не уезжай! Папочка тебя любит! Папочка всё исправит! Чимин рыдал на сиденье, прижимая ладони к лицу. Он видел через стекло искажённое горем и яростью лицо папы. Видел, как тот, споткнувшись, упал на колени прямо в грязь, но тут же вскочил, цепляясь за ручку двери. Машина дёрнулась и рванула с места. Сокджин побежал следом. Он бежал, задыхаясь, спотыкаясь, по разбитому асфальту трущоб. Его идеальные туфли слетели с ног, чулки порвались. Он кричал проклятия вперемешку с мольбами. — Чимин! Чимин, сыночек! Машина, набирая скорость, скрылась за поворотом. Сокджин остановился посреди дороги. Пыль оседала на его дорогой костюм, на разбитые колени, на залитое слезами лицо. Он стоял и смотрел в пустоту, тяжело дыша. Его трясло так, что зуб не попадал на зуб. — Папочка... — прошептал он в пустоту, и голос его надломился, как сухая ветка. Он медленно осел на землю, не чувствуя ни холода, ни грязи. Перед глазами проносились картинки: крошечный Чимин, делающий первые шаги по мраморному полу их особняка. Чимин, хлопающий в ладоши при виде праздничного торта. Чимин, засыпающий у него на коленях, пока Сокджин гладил его по шёлковым волосам. Их любимый принц. Их маленькое чудо, которое они с Намджуном баловали и холили, покупали ему лучшие игрушки, возили на лучшие курорты, укутывали любовью так, что весь мир завидовал. Ким Сокджин уткнулся лицом в свои расцарапанные, грязные ладони и заплакал. Горько, навзрыд, по-детски. — Я верну тебя, — шептал он, размазывая тушь по щекам. — Слышишь, Чимин? Папа клянётся. Я положу на это всю империю Кимов. Я найду тебя. И этот ублюдок заплатит. За каждую твою слезинку. За каждую секунду страха. Папа вернёт своего принца домой... во что бы то ни стало. Где-то высоко в небе, равнодушное к человеческому горю, светило солнце. А ржавая колымага с похищенным наследником империи неслась прочь из города, унося с собой судьбы, сломанные любовью, одержимостью и войной миров. Ржавая колымага неслась по разбитому шоссе, подпрыгивая на каждой выбоине. Ремонт подвески Чонгук откладывал уже полгода — не на что было. Сейчас эта тряска казалась насмешкой судьбы: они сбегали от империи Кимов на машине, которая вот-вот развалится на куски. Чимин сидел на пассажирском сиденье, сжавшись в комок. Его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Слёзы текли по раскрасневшимся щекам, капали на старую куртку Чонгука, в которую альфа его закутал. Он смотрел в окно на пролетающие мимо трущобы, но видел только одно: лицо папы, упавшего в грязь. Лицо, полное отчаяния. — Чимин, — голос Чонгука прозвучал низко, почти спокойно. — Не плачь. — Не плачь?! — омега резко повернулся к нему, и в его заплаканных глазах вспыхнул гнев. — Ты... ты только что похитил меня на глазах у моего папы! Ты хоть понимаешь, что они с тобой сделают?! — Это должно было случиться, — альфа даже не моргнул. Его руки крепко сжимали руль, разбитые костяшки побелели. — Давно. Слишком давно. Я устал ждать, пока они нас разлучат. Машина вильнула, и Чимин вцепился в сиденье. — Но ты... Чонгук, я волнуюсь не за себя! — голос омеги сорвался на крик, полный боли. — Я волнуюсь за тебя! Мои родители уничтожат тебя! Ты не понимаешь, какие у них связи! Папа Намджун... он же альфа, он влиятельный, он сотрёт тебя в порошок! А я не смогу тебя спасти! Слышишь?! Я не смогу защитить тебя в этот раз! Чонгук на секунду прикрыл глаза. В груди что-то болезненно сжалось. Его маленький, избалованный принц, которого он только что вырвал из золотой клетки, плакал не о себе. Он боялся за него. За альфу из трущоб. За сироту без гроша в кармане. — Чимин... — выдохнул он. — Что «Чимин»?! — омега всхлипнул, утирая нос рукавом куртки. — Ты даже не смотришь на дорогу! Мы разобьёмся! Чонгук действительно не смотрел. Его глаза были прикованы к лицу Чимина — заплаканному, опухшему, но всё равно самому красивому на свете. На то, как дрожали его пухлые губы. На то, как блестели мокрые ресницы. Альфа отпустил руль. Одной рукой. Всего одной. Машина снова вильнула, но он уже не обращал на это внимания. — Чонгук! — закричал Чимин, хватаясь за приборную панель. — Ты с ума сошёл! Держи руль! Но альфа уже не слушал. Его ладонь легла на затылок омеги, пальцы зарылись в спутанные шёлковые волосы. Он рванул Чимина к себе, перегибаясь через коробку передач. И впился в его губы. Это был не нежный поцелуй. Не утешающий. Он был жадным, голодным, отчаянным. Страстным до боли. Чонгук целовал его так, будто хотел выпить всю душу, будто пытался впечатать в него свою клятву, свой страх, свою безумную, всепоглощающую любовь. Чимин задохнулся. Его руки упёрлись в грудь альфы, но лишь на секунду — а потом пальцы сами собой скользнули вверх, обхватывая шею, зарываясь в жёсткие чёрные волосы на затылке. Он ответил. С такой же силой. С таким же отчаянием. Машина виляла по пустой дороге, скрежетала покрышками, но им было всё равно. В этом поцелуе было всё: крик «я не отдам тебя никому», и безмолвное «прости», и несокрушимое «я люблю тебя, идиот». Чонгук оторвался от его губ только тогда, когда лёгкие начало жечь. Он тяжело дышал, прижимаясь лбом ко лбу омеги. Машина медленно выровнялась, в последний момент избежав столкновения с отбойником. — Ты спрашиваешь, смогу ли я защититься? — прошептал альфа хрипло. Его глаза горели в полумраке салона. — Ты — моя жизнь, Чимин. Без тебя меня не существует. Если они убьют меня, я воскресну и приду за тобой с того света. Понял? Чимин всхлипнул, глядя в эти чёрные, безумные, бесконечно любимые глаза. По его щекам снова потекли слёзы — но теперь это были слёзы облегчения пополам с ужасом перед будущим. — Ты псих, — прошептал он. — Мой любимый псих. Чонгук усмехнулся и, наконец, перехватил руль второй рукой. — Знаю. А теперь пристегнись, котёнок. Нам ехать долго. И когда мы доберёмся... я никуда тебя не отпущу. Никогда. Машина, урча мотором, уносилась в неизвестность. А где-то позади, в клубах дорожной пыли, осталась прежняя жизнь. Империя Кимов. И война, которая только начиналась.

***

Стеклянные двери конференц-зала разлетелись с грохотом, ударившись о мраморные стены. Все головы повернулись разом. Секретари застыли с планшетами в руках, члены совета директоров прервали доклад на полуслове. В проёме стоял Ким Сокджин. Безупречная маска светского омеги треснула и осыпалась. Волосы растрёпаны, тушь размазана чёрными дорожками по фарфоровым щекам, на дорогом костюме — грязь и пыль трущоб. Он тяжело дышал, губы дрожали, а в глазах стояли слёзы, которые он больше не пытался сдержать. Намджун поднялся мгновенно. Его широкоплечая фигура, облачённая в идеально скроенный костюм, возвысилась над столом. Альфа-отец, глава империи Кимов, человек, который одним звонком мог обрушить рынок акций, — сейчас он видел только своего мужа. — Всем выйти, — произнёс он ледяным тоном. — Живо. — Но господин Ким, мы не закончили обсуждение кво... — Я сказал — вон! Рык альфы прокатился по залу ультразвуком. Члены совета, молодые и старые, повскакивали с мест, роняя бумаги. Никто не посмел возразить. За тридцать секунд огромный зал опустел. Последний секретарь закрыл двери, и щелчок замка отозвался эхом в наступившей тишине. Намджун пересёк расстояние до мужа в три размашистых шага. Его большие, сильные руки обхватили Сокджина, прижимая к груди. Тот уткнулся лицом в лацкан его пиджака, сотрясаясь от рыданий. — Тише... тише, родной... — голос Намджуна из ледяного превратился в бархатный, обволакивающий. — Я здесь. Я держу тебя. Что случилось? Сокджин попытался заговорить, но слова тонули в рыданиях. Его пальцы судорожно цеплялись за рубашку альфы, сминая дорогую ткань. — Чимин... — выдавил он наконец. — Наш мальчик... он... Намджун замер. Всё внутри похолодело. Он отстранил мужа ровно настолько, чтобы заглянуть в его заплаканные глаза. Его собственное лицо окаменело. — Что с Чимином? — Этот зверь... этот сирота... Чонгук... — Сокджин захлебнулся воздухом. — Я приехала туда, в эту конуру, где они живут... Намджун, это ужасно... там даже полы гнилые... а Чимин, наш принц, ходит еле-еле, весь в синяках и укусах... они... Он замолчал, икая от слёз. Намджун осторожно вытер большим пальцем мокрую дорожку с его щеки, но в глазах альфы уже разгорался тёмный, опасный огонь. — Продолжай, Сокджин. — Я сказала ему... сказала, что мы пришлём машину за Чимином завтра... что он поедет на обед с уважаемым альфой... а он... — голос Сокджина сорвался на вой. — Он выбежал из дома с Чимином на руках! Запихнул его в свою ржавую машину! Я пыталась остановить! Я бежала за ними! Намджун, я упала... я кричала... а он просто увёз нашего сына! Намджун медленно вдохнул. Очень медленно. Воздух в зале, казалось, сгустился до состояния бетона. — Он похитил его, — произнёс альфа. Это был не вопрос. — Увёз прямо у тебя на глазах. — Да! — Сокджин снова разрыдался. — Он псих! Одержимый маньяк! Я боюсь за нашего малыша! Что он с ним сделает?! Куда он его повёз?! Намджун, умоляю, верни мне сына! Сокджина трясло. Он был на грани истерики, его колени подгибались. Намджун подхватил мужа, не давая упасть, и крепко прижал к себе. Одна рука легла на спину, поглаживая по вздрагивающим позвонкам. Вторая — на затылок, успокаивающе массируя напряжённые мышцы. — Послушай меня, — проговорил Намджун тихо, но в голосе звенела сталь. — Послушай меня внимательно, любовь моя. Сокджин всхлипнул и поднял заплаканное лицо. Намджун смотрел на него с бесконечной нежностью, которая так контрастировала с гневом, клокочущим под поверхностью. Он всегда был таким. Идеальным. Надёжным. Его скалой. Его альфой. — Ты — лучший муж, о котором только может мечтать человек, — прошептал Сокджин сквозь слёзы. — И лучший отец для Чимина... а я... я позволила этому случиться... — Ты ни в чём не виноват, — отрезал Намджун. — Слышишь? Не смей. Ты пытался его остановить. Ты сражался за нашего сына. Он подвёл мужа к столу, усадил в своё кресло — огромное, кожаное, обитое дорогой тканью. Сам опустился на корточки перед ним, взял его руки в свои. Намджун не привык стоять на коленях ни перед кем. Но перед этим человеком — всегда. — Я обещаю тебе, Сокджин, — его голос стал жёстким, как алмаз. — Я найду нашего сына. Я верну его домой. И я сотру этого щенка в порошок. Я использую каждую связь, каждый ресурс, каждую копейку империи. Пусть поднимут охрану. Пусть проверят каждую дорогу. Пусть оповестят полицию и частных детективов. Он сжал ладони мужа и заглянул прямо в его заплаканные глаза. — Наш принц вернётся домой, Сокджин. Я клянусь тебе своей жизнью. Чимин снова будет с нами. И этот мальчишка... этот сирота... он заплатит. За каждую слезинку Чимина. За каждую секунду твоего страха. За то, что посмел тронуть то, что принадлежит Кимам. Сокджин закивал, глотая слёзы. Он наклонился вперёд, утыкаясь лбом в плечо мужа, и Намджун обнял его снова — крепко, надёжно, как обнимал двадцать лет назад, когда они только начинали свой путь. — Мы найдём его, — повторил альфа, гладя мужа по волосам. — Мы обязательно найдём нашего мальчика. А за панорамными окнами небоскрёба солнце клонилось к закату. Где-то далеко, на разбитой дороге, ржавая колымага уносила их сына всё дальше. Но Намджун уже потянулся к телефону. Империя Кимов пришла в движение. Охота началась.

***

Старый, заброшенный дом встретил их тишиной и запахом сырости. Где-то капала вода, ветер гулял сквозь разбитые окна, затянутые рваными клочьями занавесок. Но здесь было безопасно. Здесь их никто не мог найти. По крайней мере, так думал Чонгук. Он уложил Чимина на скрипучую, продавленную кровать — единственную мебель в этой гнилой комнате. Пружины жалобно застонали под их общим весом. — Моё, — выдохнул Чонгук хрипло, нависая над омегой. — Ты моё. Никто. Никогда. Не заберёт. Его поцелуи были грубыми, жалящими. Зубы царапали кожу, губы впивались в шею, плечи, ключицы. Чимин стонал, извиваясь под ним, и его острые ногти вновь оставляли на спине альфы алые росчерки — болезненное, собственническое клеймо. Кровать скрипела всё громче, в такт их дикому, яростному ритму. Чонгук брал его грубо, отчаянно, будто пытался впечатать в саму свою душу. С каждым толчком он шептал одни и те же слова, как молитву, как заклинание: «Моё. Моё. Моё. Никому не отдам». Чимин стонал в голос, запрокидывая голову на рваной подушке. По щекам его катились слёзы — не от боли, а от невыносимой, разрывающей сердце любви пополам со страхом. Почему-то в голове билась только одна мысль: «Это наша последняя ночь. Я чувствую. Последняя». Он не знал, откуда взялось это предчувствие. Но оно душило его, заставляло царапать Чонгука ещё сильнее, ещё глубже, будто он мог оставить на нём метки, которые не сотрут даже тюремные стены. Чонгук поймал его губы в момент своего финала. Поцелуй вышел смазанным, влажным, полным отчаяния. Он кончил, изливаясь в самое нутро омеги, и продолжал целовать, целовать, целовать — пока тело била крупная дрожь, пока сердце не начало пропускать удары. — Я люблю тебя... — еле слышно выдохнул Чимин в его губы. — Я убью каждого, кто... Дверь сорвало с петель. Грохот. Крики. Слепящие лучи фонарей ворвались в комнату, разрывая интимный полумрак. Чонгук среагировал за долю секунды — звериный инстинкт, отточенный улицами. Он рванул на себя рваное одеяло и накрыл Чимина с головой, пряча его обнажённое, покрытое его метками тело от чужих глаз. — Никому не смотреть! — рявкнул он, натягивая штаны в одно движение. Его голос перекрыл шум, разрезал воздух, полный угрозы и альфа-приказа. Четверо мужчин в тёмной форме — охрана Кимов — ввалились в комнату. Чонгук выпрямился во весь рост, заслоняя собой кровать с закутанным, дрожащим Чимином. Его грудь вздымалась, на спине, покрытой свежими царапинами, играли мышцы, в глазах горел безумный, чёрный огонь. — Попробуйте подойти, — прорычал он тихо, и это было страшнее крика. — Я сломаю шею каждому, кто прикоснётся к нему. Чимин под одеялом зажмурился, сжимаясь в комок. Слёзы текли по щекам, но теперь к ним примешалась ледяная, всепоглощающая ярость. Не на Чонгука. На этот мир. На судьбу, которая дала им так мало времени. Старший из охраны, суровый альфа с сединой на висках, шагнул вперёд. — Господин Чонгук. Вы арестованы за похищение несовершеннолетнего омеги. Отойдите от него. Сопротивление бесполезно. Дом окружён. Чонгук усмехнулся. Это была жуткая, волчья усмешка. — Несовершеннолетнего? Ему двадцать. И он моя истинная пара. — Он медленно сжал кулаки, хрустнув костяшками. — Вы все вторглись в наше логово. Вы напугали моего омегу. Это вы преступники. — Господин Чимин, — обратился начальник охраны, игнорируя альфу. — Ваш отец, господин Ким Намджун, приказал доставить вас домой. Вы в безопасности. Пожалуйста, выйдите из-за этого... человека. Из-под одеяла не донеслось ни звука. Только едва заметное дрожание ткани. Чонгук расставил руки, словно пытаясь закрыть собой не только Чимина, но и весь этот проклятый мир. — Он не выйдет, — отрезал он. — Он останется со мной. Даже если мне придётся прорываться через вас с голыми руками. Он не шутил. В его глазах читалась готовность умереть прямо здесь. Но Чимин, спрятанный за его спиной, вдруг тихо всхлипнул: — Чонгук... не надо... Этот тихий голос ударил альфу сильнее любого оружия. Он замер на миг, не оборачиваясь. Только плечи напряглись, как струны. — Ты мой, Чимин, — повторил он, но в голосе впервые зазвучала горечь. — Что бы ни случилось. Ты мой. Слышишь меня? Охрана двинулась вперёд. Времени не осталось. — Чонгук, пожалуйста... — голос Чимина дрожал, но он заставил себя высунуться из-под одеяла. Его глаза, заплаканные и красные, встретились с безумным взглядом альфы. — Пожалуйста, остановись. Не надо. Они просто хотят меня вернуть... давай поговорим с ними... я поговорю с папой, он поймёт, если я объясню... Чонгук медленно повернул голову. Его зрачки были расширены так, что почти поглотили радужку. Он смотрел на Чимина — своего Чимина, который сейчас просил его сдаться — и что-то внутри него сломалось окончательно. — Поговорить? — его голос был тихим, почти ласковым, и от этого становилось ещё страшнее. — Ты хочешь поговорить с ними? С людьми, которые хотят нас разлучить? Которые называли меня грязью? Ты... просишь меня... сдаться? — Я не прошу сдаться, я прошу... — ТЫ ПРОСИШЬ МЕНЯ ОТДАТЬ ТЕБЯ! — взревел Чонгук так, что стены дрогнули. И бросился на охрану. Первый удар — прямой в челюсть ближайшему альфе. Хруст костяшек, брызги крови. Второй — локоть в висок другому. Тело рухнуло на пол, как мешок с песком. Чонгук двигался как зверь, как разъярённый волк, загнанный в угол. Третий охранник попытался схватить его сзади, но альфа впечатал его головой в стену. Штукатурка посыпалась дождём. — ЧОНГУК! — закричал Чимин, выскакивая из-под одеяла. — ОСТАНОВИСЬ! УМОЛЯЮ! Но Чонгук не слышал. Он был в состоянии аффекта, в кровавом тумане. Четвёртый охранник — тот самый, с сединой на висках — попытался утихомирить его электрошокером. Треск разряда. Чонгук увернулся и схватил мужчину за горло. — Ты... — прорычал он, сжимая пальцы. — Ты посмел войти в наш дом... Глаза охранника расширились. Он захрипел, царапая стальную хватку. Лицо его начало синеть. — Чонгук, нет! — Чимин босыми ногами подбежал к нему, вцепился в его руку, пытаясь разжать пальцы. — Ты убьёшь его! Пожалуйста! Чонгук! Ради меня! Ради меня остановись! Но альфа уже не контролировал себя. Раздался мерзкий, влажный хруст шейных позвонков. Тело начальника охраны обмякло и рухнуло на пол. Глаза, остекленев, уставились в гнилой потолок. Тишина. Чимин замер. Его руки всё ещё сжимали бицепс Чонгука, но пальцы онемели. Он смотрел на мёртвое тело и не мог вдохнуть. — Чонгук... — прошептал он одними губами. — Что ты... что ты наделал... В этот момент в дом ворвалась вторая группа захвата. Шестеро спецназовцев в бронежилетах. Чонгука скрутили мгновенно — он даже не сопротивлялся. Его взгляд был прикован к Чимину. К его бледному, искажённому ужасом лицу. — Котёнок... — прохрипел он, пока ему заламывали руки за спину и защёлкивали наручники. — Не бойся... я... Его ударили дубинкой по рёбрам, заставляя замолчать. Чимин вскрикнул и бросился к нему, но его перехватили, закутали в чью-то куртку, оттащили в сторону. — Чимин! Чимин! Голос отца. Намджун и Сокджин вбежали в дом. Сокджин, с размазанной тушью и безумными глазами, первым кинулся к сыну. Он схватил Чимина в охапку, прижал к себе так крепко, что затрещали кости. — Сыночек... сыночек мой... — рыдал он, гладя его по спутанным волосам, целуя в лоб, в щёки, в виски. — Живой... живой... папа здесь... папа с тобой... Намджун стоял над ними, широко расставив ноги, и смотрел на Чонгука, которого выволакивали из дома. Его глаза, полные ледяной ярости, на мгновение встретились с глазами арестованного. — Ты — труп, — произнёс он одними губами. Без крика. Без эмоций. Просто констатация факта. Чонгук усмехнулся разбитыми в кровь губами. Его взгляд сместился на Чимина. Всего на секунду. Но в ней было всё. Чимин смотрел на него, рыдая в плечо папы. Он видел, как его альфу, его одержимого, безумного, любящего Чонгука, швыряют в полицейский фургон. Наручники. Кровь на лице. И этот взгляд. Взгляд, который говорил: «Не плачь. Я всё равно вернусь за тобой». Двери фургона захлопнулись. Сокджин наконец отстранился, но лишь чтобы взять лицо сына в свои ладони. Он вглядывался в него, ощупывал, проверял каждую царапину. — Цел... — выдохнул он с облегчением. — Наш мальчик цел... — Но он... — Чимин всхлипнул, глядя на то место, где только что стоял Чонгук. — Папа... он убил человека... из-за меня... Намджун присел на корточки рядом с ними. Его большая, тёплая ладонь легла на плечо сына. — Ты полюбил убийцу, Чимин, — произнёс он тихо, но в голосе не было осуждения. Только горечь. — Мы предупреждали тебя. Мы пытались уберечь. — Ты не виноват, — добавил Сокджин, прижимая сына к груди снова. — Ты не виноват, что этот зверь вскружил тебе голову. Мы с папой тебя вылечим. Мы вернём тебя домой. Всё будет хорошо. Но Чимин слышал их как сквозь толщу воды. В его ушах всё ещё звенел хруст шейных позвонков. В его глазах всё ещё стояло лицо Чонгука в момент ареста. — Куда его отправят? — прошептал он. Намджун помрачнел. Он поднялся во весь рост и посмотрел на удаляющийся полицейский конвой. — В самую худшую тюрьму, — ответил он жёстко. — Для особо опасных. Там сидят убийцы, психопаты и те, у кого нет надежды. Я лично прослежу, чтобы ему дали максимальный срок. Он никогда больше не приблизится к тебе, Чимин. Никогда. Чимин закрыл глаза. По его щекам текли беззвучные слёзы. «Я люблю тебя», — пронеслось в его голове. — «Даже если ты убил. Даже если ты за решёткой. Я никогда не перестану любить тебя». Но он промолчал. Потому что знал — эти слова разобьют сердца его родителей. А они и так были разбиты. Сирены стихали вдали. Ржавый дом погрузился в тишину, нарушаемую только всхлипами Сокджина и безмолвным плачем Чимина.

***

Тюрьма «Хвансон» — место, о котором не говорили вслух даже самые суровые заключённые. Колония строгого режима, затерянная в горах, где отбывали срок убийцы, насильники, психопаты и те, от кого общество решило избавиться навсегда. Серые бетонные стены, ржавые решётки, вечная вонь пота, плесени и безысходности. Чонгука бросили в общую камеру на второй день. Он знал, что это приказ Кимов. Знал с той самой секунды, когда охранник, мерзко ухмыльнувшись, снял с него наручники и толкнул в тёмное, вонючее помещение, битком набитое заключёнными. — Свежее мясо, — протянул кто-то в глубине камеры. — Симпатичный. Молоденький. Чонгук медленно выпрямился. Его глаза обвели помещение. Десяток мужчин. Крупных, покрытых татуировками, с голодными, оценивающими взглядами. С ними были те, кто сидел за убийства, совершённые с особой жестокостью. Идеальные исполнители для заказа. — Ким Намджун передаёт привет, — тихо сказал один из них — здоровенный альфа с выбитыми передними зубами и шрамом через всё лицо. — И просил передать, что ты отсюда не выйдешь. Никогда. Чонгук усмехнулся. Та самая, волчья усмешка. — Передайте господину Киму, — произнёс он, разминая шею, — что я выйду. И когда я выйду, я приду за его сыном. Первый удар он получил сзади. Тяжёлый кулак врезался в почку, и боль взорвалась в теле фейерверком. Но Чонгук не упал. Он развернулся и впечатал локоть в лицо нападавшего, чувствуя, как хрустит чужая носовая кость. И начался ад. Их было пятеро. Пятеро здоровенных, матёрых уголовников, которые годами выживали в этом аду. Они набросились на него одновременно, с разных сторон, как стая шакалов. Чонгук дрался. Дрался так, как никогда в жизни. Каждый удар, который он наносил, сопровождался одной мыслью: «Чимин. Чимин. Чимин». Ему сломали два ребра. Он продолжал драться. Ему рассекли бровь, и кровь заливала глаз. Он продолжал драться. Его повалили на бетонный пол и начали избивать ногами. Он закрыл голову руками и считал: «Чимин. Чимин. Чимин». — Сдохни, щенок, — рычал кто-то над ним. — Ты здесь никто. Ты сгниёшь здесь, и твой сладкий омежка найдёт себе настоящего альфу. Вот тут Чонгук взревел. Он сбросил с себя двоих нападавших одним рывком и вцепился зубами в ногу третьего. Кровь брызнула на серый бетон. Заключённый заорал. Чонгук выплюнул кусок плоти и вскочил на ноги, пошатываясь, но всё ещё живой. — Кто ещё? — прохрипел он, разводя руки в стороны. — Кто ещё хочет передать привет Ким Намджуну?! В камере повисла тишина. Оставшиеся на ногах заключённые переглянулись. Они видели многое. Но чтобы человек с переломанными рёбрами, с залитым кровью лицом стоял и улыбался — такого они не видели. — Ты псих, — выдохнул кто-то. — Я одержимый, — поправил Чонгук. — Запомните это. И передайте всем, кого ещё пришлют за мной. Я выйду отсюда. Я заберу своего омегу. И каждый, кто встанет между нами... Он обвёл взглядом поверженные тела на полу. — Закончит как они. Дверь камеры распахнулась. Охранники, которые всё это время спокойно наблюдали за избиением, наконец соизволили вмешаться. Чонгука скрутили и потащили в карцер — ледяную бетонную коробку без окон, без кровати, без света. — Приятного отдыха, ублюдок, — бросил надзиратель, захлопывая стальную дверь. Чонгук остался в полной темноте. На бетонном полу. С переломанными рёбрами. С разбитым лицом. В луже собственной крови. Он перевернулся на спину и уставился в невидимый потолок. — Чимин, — прошептал он в темноту. — Я выдержу. Ради тебя. Я выйду отсюда. И тогда... тогда никто нас не разлучит. Клянусь. И темнота поглотила его.

***

Особняк Кимов Чимин сидел на подоконнике своей огромной, идеально обставленной комнаты и смотрел в окно. Шёл дождь. Крупные капли били по стеклу, стекали вниз, оставляя извилистые дорожки, похожие на слёзы. Он не знал, что происходит в тюрьме «Хвансон». Родители тщательно скрывали от него всё. Никаких новостей. Никаких газет. Телефон отобрали. Доступ к интернету заблокировали. Он был в золотой клетке, невидимые прутья которой сжимались всё туже. — Чонгук... — прошептал он, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Каждую ночь он плакал. Утыкался лицом в подушку, чтобы не слышали родители, и рыдал до изнеможения. Он вспоминал его руки. Его голос. Его безумные глаза. То, как он целовал его в машине, забыв о руле. То, как рычал «ты моё», вжимая в скрипучую кровать. То, как его уводили в наручниках. Дверь тихо скрипнула. — Сыночек... Сокджин вошёл неслышно, ступая по пушистому ковру. Он сел рядом с сыном на подоконник и осторожно погладил его по волосам. Чимин не ответил. Просто продолжал смотреть в окно. — Ты опять не ел, — мягко произнёс Сокджин. — Повар сказал, что ты не притронулся к ужину. — Я не голоден. — Чимин... — в голосе омеги-папы прозвучала боль. — Мы же хотим как лучше. Мы хотим тебя спасти. Этот человек... он же убил человека. Голыми руками. Он опасен. — Он защищал меня, — прошептал Чимин. — Он защищал нас. — Убив?! Чимин наконец повернулся. Его глаза, опухшие от бесконечных слёз, встретились с глазами отца. — Папа... — его голос дрогнул. — Пожалуйста. Отпустите его. Я прошу вас. Я сделаю всё, что вы хотите. Я выйду замуж за того альфу, которого вы выберете. Я буду послушным. Я откажусь от него на словах. Только... только отпустите его. Не дайте ему умереть там. Сокджин побледнел. Его губы сжались в тонкую линию. — Ты не понимаешь, о чём просишь. — Я понимаю, — Чимин схватил его за руку. — Я всё понимаю. Он сирота. У него никого нет, кроме меня. И у меня никого нет, кроме него. Папа, я люблю его. Я не могу без него. Я... Он разрыдался, утыкаясь лицом в колени отца. Сокджин обнял его, прижимая к себе, и в его собственных глазах заблестели слёзы. — Мы не можем, — прошептал он дрожащим голосом. — Твой папа Намджун никогда не согласится. И я... я тоже боюсь. Боюсь за тебя. Ты наша единственная драгоценность. Наш принц. Мы не можем доверить тебя человеку, который способен убить. — Но он убил, защищая меня! — в отчаянии воскликнул Чимин. — Если бы не вы... если бы вы не послали охрану... ничего бы не случилось! Сокджин отшатнулся, как от пощёчины. На его лице отразилась такая боль, что Чимин тут же пожалел о своих словах. — Прости, — прошептал он. — Прости, папа... я не хотел... — Ты прав, — тихо ответил Сокджин. — Мы послали охрану. Мы начали эту войну. Но Чимин... война уже идёт. И мы не можем её остановить. Твой папа Намджун... он уже всё решил. Чонгук не выйдет из тюрьмы. Никогда. Чимин замер. Его сердце пропустило удар. — Что... что это значит? Сокджин отвёл глаза. — Ничего. Забудь. Просто... просто попытайся жить дальше. Он встал и быстро вышел из комнаты, оставляя Чимина одного. А тот сидел на подоконнике, глядя в дождливое небо, и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Он не знал, что в этот самый момент его альфа лежал на бетонном полу карцера, весь в крови, с переломанными рёбрами, и шептал его имя. Он не знал, что на Чонгука объявлена охота, и каждый день в тюрьме может стать последним. Но он знал одно: он не сдастся. Даже если весь мир будет против. Даже если придётся умолять, ползать на коленях, обманывать. Он спасёт своего альфу. Чего бы это ни стоило.

***

Это была третья попытка. Первая случилась в столовой, когда кто-то подсыпал толчёное стекло в его баланду. Чонгук заметил блеск в мутной жиже и выплеснул миску в лицо подавальщику. Вторая — в душевой. Двое амбалов попытались забить его заточенными зубными щётками, пока вода заглушала крики. Он вышел оттуда с рассечённым плечом, но своими ногами. А двоих вынесли на носилках. Сегодня была третья. Чонгука подловили в коридоре по пути в карцер. На этот раз Ким Намджун не поскупился. Шестеро. У одного — заточка. У другого — удавка. Остальные просто должны были держать. Он дрался. Бил, ломал, кусался, плевался кровью. Но заточка вошла под рёбра — туда, где ещё не зажили старые переломы. Мир взорвался болью. Чонгук рухнул на колени, зажимая рану ладонью, но кровь всё равно хлестала сквозь пальцы — горячая, тёмная, его собственная. — Сдохни наконец, — прошипел кто-то над ухом. Но надзиратели на этот раз вмешались быстрее. Кому-то из них, видимо, заплатили недостаточно. Или наоборот — приказали не доводить до смерти, чтобы продлить мучения. Чонгука оттащили в лазарет, где тюремный врач, вечно пьяный и безразличный, зашивал его на живую. Когда он очнулся после операции, первое, что он увидел — тюремный потолок. Серый. В трещинах. И знакомый запах. Тонкий, нежный аромат персика и мускуса, который не мог существовать в этом аду. — Чимин... Это было не видение. Омега стоял в дверях лазарета, бледный как полотно. За его спиной маячил надзиратель — видимо, Ким Намджун не знал об этом визите. Как Чимину удалось выпросить встречу? Через скандал? Через истерику? Через угрозу голодовки? Это было неважно. Он был здесь. Чимин смотрел на него. На его лицо, превратившееся в сплошной синяк. На зашитую рану, из-под которой всё ещё сочилась кровь. На переломанные пальцы. На то, во что превратился его альфа. И он заплакал. — Чонгук... — выдохнул он, делая шаг вперёд. — Что они... что они с тобой сделали... — Котёнок, — голос альфы был слабым, но в нём звенела такая нежность, какой не ожидаешь услышать от человека, которого пытаются убить уже третью неделю. — Ты пришёл... Чимин бросился к его койке. Его трясло. Он упал на колени рядом с продавленным матрасом и схватил забинтованную, изуродованную руку альфы в свои ладони. — Посмотри на себя, — рыдал он. — Ты на грани смерти. Каждый день. Каждый день они пытаются тебя убить. И всё из-за меня. Из-за моих родителей. Из-за того, что я просто... существую в твоей жизни. — Чимин... — Нет, послушай! — он поднял заплаканное лицо, и в его глазах стояла такая боль, что Чонгук замер. — Давай... давай расстанемся. Пожалуйста. Скажи им, что ты отказываешься от меня. Что я тебе не нужен. И тебя выпустят. Ты выйдешь. Ты будешь жить. А мы... мы забудем друг друга. Тишина. Долгая. Страшная. Чонгук смотрел на него. Сквозь заплывший глаз. Сквозь пелену боли. Сквозь жар, поднимающийся от гниющей раны. Он смотрел так, будто Чимин только что вонзил ему нож глубже, чем все тюремные заточки вместе взятые. — Не смей, — произнёс он. Тихо. Но в этом шёпоте было больше ярости, чем в любом крике. — Не смей так говорить. — Но ты умираешь! — закричал Чимин, срываясь в истерику. — Ты умираешь из-за меня! Я каждую ночь лежу без сна и думаю: вдруг сейчас, в эту секунду, его убивают? Вдруг я больше никогда его не увижу? Я схожу с ума, Чонгук! Я не могу так! Альфа медленно, превозмогая боль, поднял перебинтованную руку и положил её на щёку омеги. Шершавые бинты пропитались слезами мгновенно. — Послушай меня, — прохрипел он. — Мы созданы друг для друга. Ты это знаешь. Я это знаю. Весь этот чёртов мир пытается нас разлучить, но посмотри — ты здесь. Ты пришла ко мне, даже когда всё против нас. Это судьба, Чимин. Мы связаны. Навсегда. — Вся моя жизнь... всё это... — Чимин захлёбывался слезами. — Всё из-за меня. Если бы не я, ты бы не сидел здесь. Тебя бы не пытались убить. Тот человек... тот охранник... он мёртв из-за меня. Всё, к чему я прикасаюсь, превращается в ад. — Неправда. — Правда! Я разрушаю тебя, Чонгук! Альфа сжал его щёку чуть сильнее — насколько хватало сил в изломанных пальцах. Его заплывший глаз блестел лихорадочным, безумным светом. — Приди ещё, — сказал он. — Пожалуйста. Ты — единственное, что держит меня здесь. Не на этом свете. Здесь, в этом аду. Я выживаю ради тебя. Каждый удар. Каждый шов. Каждую каплю крови. Я терплю, потому что знаю: где-то там мой омега ждёт меня. Приди ещё, Чимин. Дай мне увидеть тебя. И я выдержу всё. Чимин смотрел на него сквозь пелену слёз. На его изуродованное лицо. На его разбитые, но всё ещё тянущиеся к нему руки. На его глаза, в которых горел тот самый огонь — одержимый, страшный, негасимый. И он понял. — Ты окончательно сошёл с ума, — прошептал он дрожащими губами. Чонгук посмотрел на него. Долго. Медленно. А потом его разбитые губы растянулись в той самой волчьей ухмылке. — Верно, — ответил он. — Ради тебя. Я сошёл с ума ради тебя. И ни капли об этом не жалею. Чимин зарыдал в голос и уткнулся лицом в его грудь — туда, где не было ран и бинтов. Туда, где всё ещё билось сердце. Сильное. Упрямое. Безумное. — Я люблю тебя, — всхлипнул он. — Я так сильно тебя люблю, что ненавижу себя за это. — Не смей ненавидеть, — прошептал Чонгук, целуя его макушку. — Ненавидь этот мир. Ненавидь своих родителей. Ненавидь эту тюрьму. Но не себя. И не нас. Мы выстоим, котёнок. Обещаю. Дверь лазарета распахнулась. Надзиратель рявкнул: — Время вышло! Посетитель, на выход! Чимин вцепился в альфу, не желая отпускать. Его отрывали силой. Он кричал, вырывался, протягивал к нему руки. Чонгук смотрел на него с койки, не в силах подняться, и в его глазах стояло обещание. — Я приду ещё! — крикнул Чимин уже из коридора. — Я буду приходить, пока они не сдадутся! Пока не отпустят тебя! Слышишь?! Чонгук закрыл глаза. Улыбка всё ещё держалась на его губах. — Слышу, — прошептал он в пустоту. — Я слышу тебя, моя жизнь. Дверь захлопнулась. Тишина. Только капанье трубы и тяжёлое дыхание избитого, но не сломленного альфы. Он выдержит. Он выйдет. И тогда... тогда никто не встанет между ними.

***

Месяц. Всего один месяц в аду под названием «Хвансон». Но для Чон Чонгука он стал перерождением. От прежнего парня — одержимого, но всё ещё сохранявшего остатки человечности — не осталось ничего. Тюрьма обточила его, как вода обтачивает камень: грубо, безжалостно, оставляя только самую суть. А суть его была проста: выжить. Выйти. Забрать Чимина. Первое, что бросалось в глаза — татуировки. На левой стороне груди, прямо над сердцем, чёрными витиеватыми буквами было выбито: «Чимин». Не просто имя. Клятва. Надпись пульсировала вместе с сердцем, будто само имя гнало кровь по венам. А на спине... Тюремный татуировщик, запуганный до полусмерти, работал трое суток. Теперь со спины Чонгука смотрело лицо. Его лицо. Чимина. Глаза, губы, изгиб скул — всё было выбито с фотографической точностью, которую мог позволить себе только одержимый. Когда Чонгук двигался, мышцы под кожей играли, и лицо омеги будто оживало. — Ты больной ублюдок, — сказал ему как-то один из заключённых, увидев татуировку. Чонгук ничего не ответил. Просто посмотрел. И этого взгляда хватило, чтобы тот человек больше никогда не поднимал глаз в его присутствии. За месяц Чонгук убил одиннадцать человек. Тех, кого подсылал Ким Намджун. Тех, кто просто смотрел не так. Тех, кто осмелился произнести имя Чимина вслух. Охрана закрывала глаза. Кому-то платили Кимы, но теперь кому-то платил кто-то другой. Таинственный покровитель. Чонгук не знал его имени. Не знал лица. Только голос по телефону — низкий, с хрипотцой, явно принадлежащий альфе. Он вышел на связь через неделю после третьего покушения. «Ты нужен мне живым, Чон Чонгук,» — сказал он тогда. — «Кимы — худшие. Они уничтожили не одну жизнь. Пришло время платить по счетам. Я обеспечу тебе крышу. Ты обеспечишь мне результат. Когда выйдешь — поговорим.» Чонгук не доверял никому. Но ресурсы были нужны. И он согласился. Теперь у него была власть. Еда. Охрана среди заключённых. Отдельная камера, больше похожая на комнату в дешёвом отеле. И репутация. Репутация человека, которого лучше не трогать. Человека, который стал королём этой крысиной ямы. Но Чимин... Чимин пытался прийти. Три раза. Три гребаных раза Чонгук ждал его в комнате свиданий, и три раза ему отказывали. То «нет разрешения», то «карантин», то «посетитель не явился». Чонгук крушил мебель. Ломал кости тем, кто приносил дурные вести. Но это не помогало. Пока наконец... — Посетитель, — буркнул надзиратель, открывая дверь его камеры. — Комната для свиданий. Иди. Чонгук поднялся. Медленно. Хищно. Его глаза, холодные и тёмные, сузились. Он ничего не сказал. Просто пошёл. Чимин стоял посреди комнаты для свиданий — маленькой, но чистой, с парой стульев и столом. Он нервно теребил край рубашки и кусал губы. За этот месяц он похудел. Под глазами залегли тени. От прежнего избалованного принца остался только отблеск. Дверь распахнулась. Чонгук вошёл. Замер на пороге. Их взгляды встретились. Секунда. Две. Три. А потом он сорвался. Два быстрых шага — и Чимин оказался прижат к стене. Чонгук схватил его за запястья, поднял их над головой, вжимая в холодную поверхность. Губы альфы впились в его губы — жадно, яростно, словно пытались восполнить каждый день разлуки за одну секунду. Чимин застонал в поцелуй. Его тело отозвалось мгновенно — предательски, сладко, знакомо. Он выгнулся навстречу, отвечая с той же отчаянной силой. Поцелуй длился целую вечность и одну минуту одновременно. Чонгук оторвался первым, тяжело дыша. Его лоб прижался ко лбу омеги. — Я скучал, — прохрипел он. — Три раза. Три раза я ждал. Ты не приходил. — Меня не пускали! — Чимин всхлипнул. — Я пытался. Я умолял. Я угрожал. Но папа... он блокировал все запросы. Только сегодня... — Ш-ш-ш, — Чонгук прижал палец к его губам. — Ты здесь. Этого достаточно. Чимин опустил взгляд. Его пальцы скользнули по груди альфы, расстёгивая тюремную рубашку. Он замер. Над сердцем билось его имя. Чёрное. Вечное. — Чонгук... — выдохнул он, и его глаза расширились. — Что это? — Ты, — просто ответил альфа. Чимин обошёл его, дрожащими пальцами задирая ткань выше. И увидел спину. Увидел своё лицо, выбитое на коже. Каждая чёрточка. Каждая деталь. — Ты реально сумасшедший, — прошептал он. В его голосе смешались ужас и благоговение. — Ты... ты псих. Ты безумец. — Я твой безумец, — Чонгук обернулся и поймал его губы снова. На этот раз мягче. Но только на секунду. — И я не собираюсь больше ждать. Он оглядел комнату. Та самая комната для свиданий, которую его покровитель «переоборудовал» специально для таких случаев. Здесь была кровать. Мягкая. Настоящая. И шкаф с одеждой. И ванная. И стены, обитые звукоизоляцией. И главное — огромное зеркало на стене напротив кровати. Чонгук усмехнулся. Его покровитель знал, что делает. — Раздевайся, — приказал он низким голосом. Чимин вздрогнул. Но не от страха. От возбуждения, которое волной прокатилось по телу. Он медленно, не отрывая взгляда от глаз альфы, начал расстёгивать пуговицы. Чонгук не стал ждать. Он рванул ткань, не заботясь о сохранности дорогой рубашки. Пуговицы посыпались на пол. За ними последовали брюки. Бельё. Всё полетело в сторону. — На кровать, — рыкнул он. — На четвереньки. Лицом к зеркалу. Чимин повиновался. Его тело дрожало. Его разум плыл. Он опустился на мягкий матрас и встал так, как велели. И замер, увидев отражение. В зеркале он видел себя: раскрасневшегося, с припухшими от поцелуев губами, с голодным, отчаянным взглядом. А за своей спиной — его. Чонгука. Огромного, покрытого шрамами и татуировками. С его лицом на спине. С его именем над сердцем. Чонгук встал сзади. Его руки легли на бёдра омеги, сжимая до синяков. — Смотри, — приказал он. — Смотри, как я беру то, что принадлежит мне. И вошёл. Резко. Грубо. До самого основания. Чимин вскрикнул, хватаясь за простыни. Его тело, непривыкшее за этот месяц, отозвалось острой вспышкой боли и наслаждения. Чонгук не дал ему времени привыкнуть. Он начал двигаться — жёстко, быстро, с той самой животной силой, которая стала ещё грубее, ещё яростнее, чем раньше. — Ты видишь? — прорычал альфа, наклоняясь к его уху и заставляя смотреть в зеркало. — Видишь мою спину? Это ты. Всегда ты. Каждую ночь в той грёбаной камере я фантазировал, как беру тебя. Как ты стонешь подо мной. Как выкрикиваешь моё имя. Чимин стонал в голос, не в силах отвести взгляд от зеркала. Он видел всё: как татуированное лицо на спине Чонгука двигается в такт толчкам. Как член альфы входит в него, снова и снова. Как его собственное тело выгибается навстречу, прося ещё. — Чонгук... Чонгук, пожалуйста... — задыхался он. — Пожалуйста что? — альфа вбивался в него с такой силой, что кровать скрипела и билась о стену. — Скажи. Скажи мне, чего ты хочешь. — Я хочу... я хочу тебя... всегда... — рыдал Чимин, царапая простыни. — Не останавливайся... пожалуйста... — Я и не планировал. Чонгук трахал его так, будто пытался впечатать в саму вселенную. Будто хотел, чтобы каждый атом тела омеги запомнил, кому он принадлежит. Он наклонился и впился губами в шею Чимина, туда, где под кожей билась пахучая железа. Зубы сомкнулись, оставляя новую метку поверх старых. Чимин кричал. Громко. Так громко, что наверняка слышали все за пределами этой комнаты. Охранники. Другие заключённые. Может быть, даже весь этот чёртов мир. Но ему было плевать. — Пусть слышат, — прошептал Чонгук, читая его мысли. — Пусть знают, чей ты. Он перевернул омегу на спину, не выходя из него, и вошёл снова под новым углом. Теперь Чимин видел его лицо. Видел безумие в его глазах. И отражался в них сам — такой же безумный. Такой же одержимый. — Я люблю тебя, — всхлипнул он, обнимая альфу за шею. — Я так сильно тебя люблю... — Я знаю, котёнок, — Чонгук вбивался в него всё быстрее, всё глубже. — Я знаю. Ты моя жизнь. Ты моя смерть. Ты моё всё. И когда Чимин кончил с громким, сорванным криком, когда его тело сжалось вокруг члена альфы в последнем спазме, Чонгук последовал за ним. Он излился глубоко внутрь, рыча что-то неразборчивое, и рухнул на омегу, придавливая его своим весом. Тишина. Только тяжёлое дыхание. Только стук двух сердец в унисон. — Теперь они точно знают, — прошептал Чимин, пряча лицо на его груди, где билось татуированное имя. — Пусть, — ответил Чонгук. — Я хочу, чтобы знали все. Ты мой. И когда я выйду отсюда... я больше никогда тебя не отпущу. Чимин прижался к нему крепче. Его рука скользнула по спине альфы, по его собственному лицу, выбитому на коже. — Когда ты выйдешь, — тихо сказал он. — Я буду ждать. — Я знаю, — Чонгук поцеловал его в висок. — И я выйду. Ради тебя. Чего бы это ни стоило.

***

Два года назад. Чон Чонгук ненавидел богатых. Ненавидел их лощёные лица, их дорогие машины, их смех — пустой и звонкий, как фарфоровые колокольчики. Ненавидел их за то, что они смотрели сквозь него, будто он был пустым местом. Будто он не человек, а функция. Подай, принеси, убери, исчезни. Но именно богатым он мыл машины. Автомойка «Премиум-Шайн» находилась в элитном районе Сеула, куда простые смертные даже не заезжали. Чонгук попал туда случайно — через знакомого детдомовца, который знал другого знакомого. Работа была адская: по двенадцать часов на ногах, руки вечно в химии, кожа трескалась до крови. Но платили чуть больше, чем в других местах, а ему нужно было выживать. В тот день шёл дождь. Мелкий, противный, осенний. Чонгук в своей потрёпанной униформе тащил шланг через мокрый асфальт, когда на мойку въехал белый «Мерседес» — сверкающий, идеальный, как и всё, что принадлежало Кимам. Из машины вышел он. Чимин. Чонгук замер. Шланг выпал из рук, ударившись об асфальт с глухим стуком. Вода текла под ногами, дождь мочил волосы, но он не чувствовал ничего. Он просто смотрел. Омега был прекрасен до неприличия. Пухлые губы, блестящие от бальзама. Шёлковые чёрные волосы, уложенные волосок к волоску. Идеальная кожа, светящаяся даже в сером дневном свете. Одежда — явно дизайнерская, сидящая по фигуре как вторая кожа. Он выглядел так, будто сошёл с рекламного щита. И пахло от него... Чонгук втянул воздух и едва не застонал. Сладкий персик. Мускус. Что-то тёплое, невыносимо манящее. — Эй, — голос омеги был звонким и чуть капризным. — Ты что, уснул? Мойте машину быстрее, я опаздываю. Чонгук моргнул. Его сердце колотилось где-то в горле. — Ты смотришь на меня как сумасшедший, — фыркнул Чимин, скрещивая руки на груди. — У тебя вообще мозги есть? Или только вода в голове? Чонгук промолчал. Просто кивнул и наклонился за шлангом. Его руки дрожали. В тот вечер он не мог уснуть. Перед глазами стояло лицо омеги. Его голос. Его запах. Чонгук понимал, что это глупо. Невозможно. Богатый наследник империи и нищий сирота с автомойки — это даже не сказка. Это насмешка. Но на следующий день он пришёл на работу на час раньше. И на следующий. И на следующий. Только чтобы увидеть, как белый «Мерседес» заезжает на мойку. Чимин приезжал часто. Иногда один. Иногда с друзьями — такими же богатыми и надменными. Сначала он просто игнорировал странного мойщика, который сверлил его голодным взглядом. Потом начал раздражаться. — Опять ты, — говорил он, выходя из машины. — Ты что, следишь за мной? — Я здесь работаю, — отвечал Чонгук, и это было правдой. Лишь отчасти. — Ну так работай, а не смотри. Но прошла неделя, вторая, третья. И Чимин заметил кое-что странное. Этот парень — высокий, с тёмными волосами и ещё более тёмными глазами — был груб со всеми. С клиентами, с коллегами, с начальством. Огрызался. Рычал. Однажды чуть не сломал руку какому-то альфе, который попытался унизить его при всех. От него шарахались. Но с Чимином он был... другим. Он помнил, какой кофе тот любит. И однажды, когда Чимин забыл бумажник, просто заплатил за мойку из своего кармана — жалких грошей, которые он зарабатывал за целый день. Он открывал перед ним дверь. Приносил зонт, когда начинался дождь. И молчал, когда Чимин капризничал, просто глядя на него с каким-то странным, необъяснимым теплом. — Почему ты такой? — спросил однажды Чимин, когда они остались вдвоём на пустой мойке. — Какой? — Со всеми — зверь. Со мной — щенок. Чонгук помолчал. А потом поднял на него глаза — честные, горящие. — Потому что ты другой, — сказал он просто. — Ты не такой, как все. Чимин тогда фыркнул и отвернулся. Но его сердце пропустило удар. Они начали пересекаться чаще. Случайно? Нет. Чимин начал приезжать на мойку без повода. Просто посидеть в машине, пока Чонгук работал. Просто поболтать о пустяках. Он узнал, что Чонгук — сирота. Что он живёт в крошечной квартире в худшем районе города. Что у него нет никого. И чем больше он узнавал, тем сильнее что-то внутри него сжималось. Теплело. Тянулось к этому мрачному, грубому, безумно преданному альфе. Первый поцелуй случился под дождём. Они стояли за мойкой, в переулке. Чимин снова забыл зонт. Чонгук накинул на него свою куртку — старую, выцветшую, но чистую. Дождь лупил по плечам, стекал по лицу. Они стояли слишком близко. — Ты вся дрожишь, — прошептал Чонгук, глядя на его губы. — Это от холода, — соврал Чимин. — Нет, — альфа медленно поднял руку и коснулся его щеки. — Не от холода. И поцеловал. Это было не нежно. Не осторожно. Чонгук целовал так, будто ждал этого всю жизнь. Будто боялся, что Чимин исчезнет, стоит ему закрыть глаза. Дождь хлестал по ним, смешиваясь с первым, робким стоном омеги. А когда они оторвались друг от друга, Чимин посмотрел в его глаза и понял: он пропал. В ту же ночь Чонгук отвёл его на рассвет. Они поднялись на холм на окраине города, туда, где заканчивались трущобы и начиналось небо. Чонгук держал его за руку — крепко, но нежно. И когда солнце взошло, заливая золотом серые крыши, он тихо сказал: — Смотри. Это единственное, что у меня есть. Но я хочу подарить это тебе. Чимин разрыдался. Первый секс случился через две недели. В той самой убогой квартире Чонгука — с продавленным диваном, с окном, заклеенным скотчем, с протекающей трубой. Чимин пришёл туда впервые и замер на пороге. — Ты живёшь здесь? — прошептал он. Чонгук молчал. В его глазах стоял страх. Страх, что сейчас, увидев эту нищету, Чимин развернётся и уйдёт навсегда. Но Чимин не ушёл. Он шагнул вперёд, обхватил лицо альфы ладонями и поцеловал его сам. — Я хочу тебя, — сказал он. — Здесь. Сейчас. Плевать на всё. И Чонгук взял его. Прямо на том самом продавленном диване. Грубо и нежно одновременно. Целуя каждый миллиметр кожи. Шепча его имя как молитву. Чимин стонал, выгибался, царапал его спину, и понимал: вот оно. Вот то, чего он ждал всю жизнь. — Ты мой, — рычал Чонгук, входя в него снова и снова. — Мой. Никому не отдам. — Твой, — отвечал Чимин, глотая слёзы. — Только твой. Друзья Чимина узнали первыми. — Ты встречаешься с мойщиком машин? — хохотал Минхёк, тыча пальцем. — С сиротой из канавы? Ты серьёзно? Чимин молчал, сжимая кулаки. Но когда они перешли от слов к делу и попытались унизить его прилюдно на вечеринке, явился Чонгук. Он не был приглашён. Он просто пришёл — в своей потрёпанной куртке, пахнущий бензином и дождём. И встал между Чимином и его обидчиками. — Кто-то хочет что-то сказать моему омеге? — спросил он тихо, и весь зал затих. Никто не захотел. Родители узнали позже. Случайно. Чимин остался ночевать у Чонгука, а наутро забыл телефон в машине. Сокджин отследил геолокацию и примчался на место. То, что он увидел, ввергло его в ужас: его сын, его драгоценный принц, сидел на ступеньках обшарпанного дома и смеялся, прижимаясь к плечу какого-то оборванца. Скандал был страшным. — Он использует тебя! — кричал Намджун. — Ему нужны наши деньги! Наша власть! — У него ничего нет! Он сирота! — вторил Сокджин. — Такие всегда охотятся за богатыми наследниками! Чимин не верил. Но родители были убедительны. Они показали фотографии — зернистые, размытые, но на них Чонгук стоял рядом с каким-то омегой. С его старым другом, с которым они вместе росли в детдоме. Но угол был подобран так, что казалось — они целуются. Чимин написал ему той же ночью: «Всё кончено. Мы расстаёмся. Не ищи меня.» Он пошёл в клуб. Забыться. Запить. Танцевать до упаду. Вокруг вились альфы — богатые, красивые, «подходящие». Они трогали его за талию, шептали на ухо пошлости, пытались увести в приватные комнаты. Чимину было плевать. Он пил и танцевал, чувствуя себя пустым. А потом грохнула дверь. Чонгук ворвался в клуб как ураган. Растолкал толпу. Схватил за шкирку одного альфу, который слишком близко наклонился к Чимину, и швырнул его через весь зал. Второго впечатал в барную стойку. Третьего — в стену. — КТО ЕЩЁ?! — взревел он, и музыка стихла. Никто не двинулся. Он схватил Чимина за запястье и потащил наружу. В тёмный переулок за клубом. Пахло мусором и дождём. — Ты написал мне это?! — он тряс телефоном перед его лицом. — Ты поверил им?! Поверил, что я могу быть с кем-то другим?! — Я не знаю! — кричал Чимин, рыдая. — Я запутался! — Ты — МОЙ! — прорычал Чонгук, прижимая его к кирпичной стене. — Ты слышишь?! Только мой! И я никому тебя не отдам! И тогда что-то щёлкнуло. Воздух сгустился. Запахи смешались — его персиковый и его грозовой. И между ними вспыхнула искра — та самая, которую называют истинностью. Связью, которую разорвать невозможно. Чимин понял это первым. Его глаза расширились. Дыхание перехватило. — Мы... — прошептал он. — Мы истинные... Чонгук замер. А потом рванул ворот его рубашки и припал губами к пахучей железе. И всё встало на свои места. — Я же говорил, — прохрипел он. — Я всегда знал. Чимин сам поцеловал его. Сам расстегнул его ремень. Сам опустился на его член — прямо там, в грязном переулке, пачкая спину о кирпичи. Он насаживался сам, жадно и отчаянно, и шептал: «Мой. Мой альфа. Никому не отдам. Никогда». Они кончили одновременно, прижимаясь друг к другу как утопающие. После этого родители пытались ещё. Подсылали женихов — и Чонгук ревновал до безумия. Наказывал Чимина в постели так, что тот ходить не мог. Каждого, кто пытался приблизиться, альфа встречал волчьим оскалом и тихой угрозой. Чимин стал для него всем. Центром вселенной. Единственным источником тепла и любви, которого у сироты никогда не было. Он дышал им. Жил им. И готов был умереть за него. — Если мир отнимет тебя, — сказал он однажды, держа спящего Чимина в объятиях, — я сожгу этот мир дотла. Он не шутил. Никогда.

***

Чимин вернулся домой глубокой ночью. Его тело всё ещё горело от прикосновений Чонгука, на бёдрах расцветали синяки, а на шее — свежие метки, которые он тщетно пытался скрыть воротником. Он надеялся проскользнуть незамеченным, пробраться в свою комнату и рухнуть в кровать, чтобы переварить всё случившееся. Но в гостиной горел свет. Чимин замер в дверях. Его родители сидели на диване, укутавшись в один плед на двоих. Перед ними стояли две чашки с остывшим чаем. Они не смотрели телевизор, не листали телефоны — просто сидели, прижавшись друг к другу, и тихо разговаривали. Как делали всегда, сколько Чимин себя помнил. — Помнишь тот день? — голос Сокджина звучал мягко, с тёплой ностальгией. — Когда ты впервые сказал, что женишься на мне? Намджун усмехнулся, поглаживая мужа по плечу. — Мне было семь лет. Ты дал мне печенье в школьной столовой. И я сказал: «Когда вырасту, ты станешь моим омегой». А ты швырнул в меня учебником. — Потому что ты был глупым альфой! — рассмеялся Сокджин, но смех быстро стих. — Но я всегда знал. С самого детства. Знал, что мы будем вместе. — Я тоже, — Намджун поцеловал его в висок. — Мы поженились в восемнадцать, когда все говорили, что это ошибка. Что мы слишком молоды. Что империя развалится. Но посмотри на нас сейчас. Чимин стоял в тени коридора, боясь пошевелиться. Он никогда не слышал этот разговор. Никогда не видел родителей такими — без масок, без строгости, просто двумя влюблёнными людьми, прошедшими через всё вместе. — Мы так долго не могли завести детей, — тихо продолжил Сокджин. — Помнишь этих врачей? Эти анализы? Приговоры? «Вы не сможете», «это невозможно», «смиритесь». — Помню, — голос Намджуна стал ниже, тяжелее. — Помню, как ты плакал по ночам. Думал, я не слышу. — А ты... — Сокджин поднял на него влажные глаза. — Ты сказал мне тогда: «Даже если у нас никогда не будет детей, я всё равно буду рядом. Ты — моя семья. Только ты. Всегда». И я поверил. Я всегда тебе верил. Чимин почувствовал, как к горлу подступает ком. Его папа, всегда такой сильный и непреклонный, сейчас выглядел таким уязвимым. — А потом... в тридцать лет... — Сокджин улыбнулся сквозь слёзы. — Я забеременел. Врачи не верили. Говорили — чудо. — Это было чудо, — Намджун взял его руку и поцеловал ладонь. — Наш маленький принц. Мы ждали его пятнадцать лет. Пятнадцать лет молитв, слёз и надежды. И когда он родился... я поклялся, что никогда не дам миру причинить ему боль. Чимин зажал рот ладонью. Слёзы текли по его щекам, и он не мог их остановить. Воспоминания нахлынули сами собой. Шестнадцать лет назад. Чимину шесть. Они жили в старом особняке — ещё не в том дворце, который Намджун построил позже. У Чимина была своя комната на втором этаже, с большим окном, из которого было видно весь сад. В тот день в гости пришли соседи. У них был сын — мальчик чуть старше Чимина, крупный, с вечно злым выражением лица. Дети играли наверху, пока взрослые обсуждали дела внизу. — У тебя тупая игрушка, — сказал мальчик, выхватывая у Чимина плюшевого кролика. — Отдай! — Чимин потянулся к нему, но мальчик оттолкнул его. Сильно. Слишком сильно. Чимин пошатнулся, потерял равновесие и выпал в открытое окно. Крик. Удар. Тишина. Сокджин услышал крик сына с первого этажа. Он выбежал в сад и увидел Чимина, лежащего на земле, с неестественно вывернутой рукой и кровью на лице. — Чимин! Чимин, нет! Он не помнил, как подхватил сына на руки. Не помнил, как бежал к машине. Не помнил, как завёл двигатель. Сокджин не умел водить — у них всегда был шофёр. Но в тот момент его тело действовало само, ведомое животным ужасом и адреналином. Он гнал через город, разрушая все правила дорожного движения. На красный свет. По встречной. По тротуарам. Его сын лежал на заднем сиденье в луже крови, и Сокджин кричал в телефон Намджуну: «Он умирает! Наш малыш умирает!» В больнице Чимина увезли в реанимацию. Сокджин стоял в коридоре, весь в крови сына, и не мог дышать. Намджун примчался через десять минут, и они оба сидели на холодном полу, обнявшись, молясь всем богам, в которых никогда не верили. Чимин провёл в больнице два месяца. Переломы, сотрясение, внутренние повреждения. Сокджин не отходил от его кровати ни на день. Спал на стуле рядом. Держал его за руку. Шептал сказки. А Намджун... Намджун уничтожил тех соседей. Не просто выгнал из города. Он разрушил их бизнес, их репутацию, их жизнь. Стёр с лица земли всё, что у них было. — Никто не трогает моего сына, — сказал он тогда, и его глаза были страшными. — Никто. Десять лет назад. Чимину тринадцать. Его похитили после школы. Схватили у ворот, запихнули в фургон, увезли на какой-то склад. Конкуренты Намджуна решили надавить на больное. Чимин сидел в тёмном, сыром подвале, привязанный к стулу, и плакал. Он звал папу. Звал отца. Но никто не приходил. Прошло шесть часов. А потом дверь сорвало с петель. Намджун пришёл один. Без охраны. Без оружия. Голыми руками. Он был в крови ещё до того, как началась драка — прорывался через посты снаружи. Чимин видел, как его отец двигается. Как наносит удары — точные, страшные, не знающие пощады. Один за другим похитители падали на бетонный пол. Их было семеро. Намджун был один. Но он не остановился, пока последний не перестал дышать. — Папа! — закричал Чимин, когда отец развязал его. — Я здесь, — Намджун прижал его к груди, окровавленный, тяжело дышащий. — Я здесь, мой принц. Всё хорошо. И только когда приехала скорая, Чимин увидел, что у отца пулевое ранение в плече. Он истекал кровью всё это время, но не остановился ни на секунду. — Папа! Папа, у тебя кровь! — рыдал Чимин, обнимая его. — Ерунда, — ответил Намджун, гладя его по голове. — Главное, что ты в порядке. Всё остальное неважно. Чимин стоял в тёмном коридоре и рыдал беззвучно. Они были хорошими родителями. Самыми лучшими. Они отдали ему всё — любовь, защиту, целый мир. Они боялись за него. Боялись, что кто-то причинит ему боль. Боялись, что он свяжется не с тем человеком. — Мы не можем доверять ему, — донёсся голос Сокджина из гостиной. — Я проверял его прошлое. В шестнадцать лет он убил директора детского дома. Чимин замер. — Его не посадили, потому что директор... он был чудовищем, — продолжил Сокджин. — Издевался над детьми. Насиловал. Чонгук убил его, защищая младших. Это было оправдано. Но Намджун... он убил человека. Голыми руками. В шестнадцать лет. И даже если это было правильно — ты понимаешь, на что он способен? — Он опасен, — тихо ответил Намджун. — Он одержим нашим сыном. А одержимость... она разрушает. Я знаю. Я сам такой. — Ты никогда не причинял мне боль, — возразил Сокджин. — Потому что ты никогда не давал повода. А Чимин... он другой. Он импульсивный. Он может спровоцировать. И что тогда сделает этот зверь? Что, если однажды он не справится с собой и навредит нашему сыну? — Я боюсь этого, — прошептал Сокджин. — Я так боюсь. Чимин не выдержал. Он шагнул в освещённую гостиную. — Он не причинит мне боль, — сказал он тихо, но твёрдо. Родители резко обернулись. Сокджин прижал руку к груди. Намджун поднялся с дивана. — Чимин... — начал он. — Я слышал всё, — Чимин стоял перед ними, заплаканный, но с прямой спиной. — И я знаю, что вы любите меня. Знаю, сколько вы сделали для меня. Вы лучшие родители в мире. Но вы ошибаетесь насчёт Чонгука. — Сынок... — Сокджин шагнул к нему. — Он дышит мной, папа, — голос Чимина дрогнул. — И я дышу им. Он сирота. У него никогда никого не было. Детдом, побои, голод, холод. А потом появился я. И я стал для него всем. Не деньги. Не власть. Просто я. Вы не понимаете... он не использует меня. Он... он держится за меня, потому что я — единственное, что у него есть. Родители молчали. — Вы говорите, он опасен. Да, он убил человека. Но он убил его, защищая нас. Защищая меня. Он бросился на шестерых охранников с голыми руками. Он умирает в тюрьме, где на него каждый день охотятся ваши люди, папа, — Чимин посмотрел на Намджуна. — И при этом он не сдаётся. Он держится. Ради меня. — Чимин... — Намджун хотел что-то сказать, но осёкся. — Если бы кто-то угрожал папе, разве ты не сделал бы то же самое? — тихо спросил Чимин. — Разве ты не убил бы за него? Тишина. Долгая. Густая. Намджун медленно опустился обратно на диван. Его плечи поникли. Он взял Сокджина за руку и долго смотрел на их переплетённые пальцы. — Я убил бы, — признал он. — Убил бы любого, кто тронул твою папу. — Тогда почему ты не можешь понять его? — прошептал Чимин. — Он — это ты, папа. Только у него нет ни денег, ни связей, ни семьи. У него есть только я. И я не могу его бросить. Пожалуйста... пожалуйста, попытайтесь понять. Сокджин всхлипнул и закрыл лицо ладонями. Намджун обнял его, прижимая к себе, и в его собственных глазах блестело то, чего Чимин никогда раньше не видел — сомнение. — Мы просто хотим защитить тебя, — прошептал Намджун. — Я знаю, папа, — Чимин подошёл и опустился перед ними на колени, беря их руки в свои. — Но я уже взрослый. И я выбрал. Позвольте мне жить своей жизнью. Тишина снова повисла в комнате. Три человека, связанные кровью и любовью, сидели в тусклом свете лампы, не зная, что сказать друг другу. А где-то далеко, в холодной тюремной камере, Чонгук прижимал ладонь к татуированному имени на груди и шептал: — Я вернусь к тебе. Обещаю.

***

Родители не понимали. Они пытались — Чимин видел это в их глазах. Намджун больше не кричал, Сокджин больше не проклинал Чонгука вслух. Но страх никуда не делся. Он жил в их сердцах, глубоко, как заноза, которую невозможно вытащить. — Просто поговори с ним, — сказал Сокджин за завтраком, ставя перед Чимином тарелку. — Ради нас. Один разговор. Ничего больше. — С кем? — Чимин насторожился. — Мин Юнги, — Намджун отложил газету. — Сын наших давних партнёров. Хорошая семья. Приличный альфа. Мы не просим тебя выходить за него. Просто... познакомься. Пожалуйста. Чимин хотел отказаться. Но взгляд папы — умоляющий, полный надежды — сломал его. — Хорошо, — сказал он. — Один разговор. Ресторан был дорогим. Юнги оказался вежливым, спокойным, с тихим голосом и умными глазами. Он говорил о музыке, о бизнесе, о чём-то ещё — Чимин не слушал. Он сидел, ковыряя салфетку, и думал только об одном. «Чонгук. Чонгук. Чонгук». — Ты меня совсем не слушаешь, — усмехнулся Юнги. — Прости, — Чимин встал. — Я не могу. Прости. Он выбежал из ресторана и разрыдался прямо на улице. Всё было неправильно. Этот альфа. Этот разговор. Эта ложь, на которую он согласился. Он предал Чонгука. Даже если ничего не было. Даже если это был просто разговор. Он предал своего альфу. На следующий день в тюрьму пришёл вызов. — Посетитель, — буркнул надзиратель. — Тебя ждут. Чимин удивился. Он не подавал запрос. Не договаривался. Но отказаться не мог — слишком сильно хотел увидеть его. Дверь в комнату для свиданий открылась. Чонгук стоял у стены, скрестив руки на груди. Его лицо было каменным. Глаза — чёрными, как бездна. — Закрой дверь, — сказал он. Чимин закрыл. Щелчок замка прозвучал как выстрел. — Чонгук... — начал он, но альфа уже двигался. Два шага — и Чимин оказался прижатым к стене. Чонгук рванул его рубашку. Пуговицы посыпались на пол. Ткань треснула. — Что ты делаешь?! — закричал Чимин. — Как я уйду домой?! У меня нет другой одежды! Чонгук не ответил. Он толкнул его на кровать — грубо, сильно. Чимин упал на матрас, а альфа уже нависал над ним, срывая остатки одежды, оставляя его полностью обнажённым. — Ты смеешь ходить на свидания с другими альфами, — прорычал он, расстёгивая ремень. — Со мной, значит, расстаёмся? А с Мин Юнги — сидим в ресторане? Чимин распахнул глаза. Его сердце ухнуло вниз. — Откуда... откуда ты знаешь?! — Неважно, — Чонгук рывком стянул с себя штаны и вошёл. Без подготовки. Без предупреждения. Грубо, до самого основания. Чимин закричал. Его тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в простыни. Боль и наслаждение смешались в гремучий коктейль, разрывающий сознание на куски. — Ты мой! — рычал Чонгук, вбиваясь в него с силой, от которой кровать заходила ходуном. — Ты принадлежишь мне! Я убью любого, кто посмотрит на тебя! Кровать скрипела так, что её, наверное, слышала вся тюрьма. Пружины стонали под их телами, спинка билась о стену с ритмичным, непристойным стуком. Чимин стонал в голос — громко, несдержанно, не в силах контролировать звуки, рвущиеся из горла. Но и Чонгук не молчал. Он стонал вместе с ним. Громко. Низко. Почти рыча. Его голос смешивался с голосом Чимина, и вместе они создавали симфонию безумия — дикую, животную, невозможную. Любой, кто проходил мимо этой комнаты, знал, что здесь происходит. И Чонгуку было плевать. Он хотел, чтобы слышали. Чтобы знали. — Пусть весь мир слышит, — прорычал он, наклоняясь к уху омеги. — Пусть знают, что ты мой. Он подхватил Чимина под ягодицы и поднял на весу, не выходя из него. Теперь омега висел в его руках, беспомощный, полностью открытый, и каждый толчок входил ещё глубже. — Чонгук... умоляю... — плакал Чимин, царапая его плечи. — Нежнее... пожалуйста... я не могу больше... — Ты можешь, — альфа взял его запястье и прижал к его собственному животу. Чимин вздрогнул, почувствовав под ладонью движение — член альфы входил в него, и через живот было видно, как он упирается изнутри. — Чувствуешь? Это я. Всегда я. Только я. Через зеркало на стене Чимин видел всё: своё раскрасневшееся, заплаканное лицо, свою спину, выгнутую в агонии наслаждения, и член Чонгука, исчезающий в его теле снова и снова. Это зрелище было слишком откровенным, слишком порочным. Он видел, как его собственное тело принимает альфу глубже, чем казалось возможным. Видел, как мышцы на спине Чонгука играют под татуировкой с его лицом. — Я уже... я десять раз... — всхлипывал Чимин, захлёбываясь ощущениями. — Я не закончил, — отрезал Чонгук. Он перевернул омегу на живот и вошёл снова. Теперь Чимин видел их отражение под другим углом — как альфа накрывает его своим телом, как двигается внутри, как его зубы впиваются в шею, оставляя новые метки поверх старых. Чонгук кончил первым — глубоко внутрь, рыча его имя. А потом, не выходя, снова начал двигаться. И снова. И снова. Сперма текла по бёдрам, пачкала простыни, но он не останавливался. — Ты мой, — повторял он как заклинание, покрывая тело Чимина укусами. Шея. Плечи. Ключицы. Грудь. Живот. Внутренняя сторона бёдер. Везде, где только мог дотянуться. Его зубы оставляли багровые следы, которые не сойдут неделями. — Никто не посмеет тронуть тебя. Никто не посмеет даже посмотреть. Ты пахнешь мной. Ты отмечен мной. Ты — моя собственность. Но и Чимин не остался в долгу. Его ногти полосовали спину альфы, раздирая татуированное лицо до крови. Он царапал его плечи, руки, грудь — везде, куда мог дотянуться. Его собственные метки. Его собственные печати принадлежности. — Ты тоже мой, — прошептал он сквозь рыдания. — Только попробуй посмотреть на кого-то другого... Чонгук усмехнулся в его шею. — Мне никто не нужен, котёнок. Только ты. Он кончил в него ещё дважды. А когда силы кончились — просто рухнул сверху, придавливая своим весом, не выходя из разгорячённого тела. Чимин дрожал под ним, обессиленный, залитый спермой и слезами, покрытый укусами с головы до ног. В комнате пахло сексом, потом и одержимостью. Зеркало запотело от их дыхания. Кровать была разрушена. — Как... как я теперь пойду домой? — прошептал Чимин, разглядывая разорванную в клочья одежду. Чонгук лениво поднялся, подошёл к шкафу и бросил ему свёрток. — Здесь всё, что нужно. Одежда. Влажные салфетки. Я всё продумал. Чимин поймал свёрток дрожащими руками и посмотрел на альфу. Безумного. Опасного. Предусмотрительного. — Ты псих, — сказал он, но в голосе не было осуждения. Только любовь. — Я твой псих, — ответил Чонгук. — И ты больше никогда не пойдёшь на свидание с другим альфой. Понял? Чимин слабо кивнул, пытаясь оттереть сперму с бёдер. — Я и не ходил. Это родители... я просто сидел там и думал о тебе. — Знаю, — Чонгук присел перед ним на корточки и взял его лицо в свои ладони. — Я знаю, котёнок. Но я должен был напомнить. Кому ты принадлежишь. Чимин посмотрел в его глаза — чёрные, безумные, бесконечно любимые — и прошептал: — Тебе. Всегда тебе. Когда Чимин покинул комнату для свиданий (в новой одежде, с закрытой шеей, но с бесконечными следами под тканью), надзиратель проводил его долгим, понимающим взглядом. Весь тюремный блок знал. Весь тюремный блок слышал. Король «Хвансона» снова пометил свою пару. А в кабинете далеко за пределами тюрьмы таинственный покровитель Чонгука просматривал отчёт. Он улыбнулся, читая донесение, и отложил бумаги в сторону. — Скоро, — сказал он в пустоту. — Очень скоро, Ким Намджун. Ты заплатишь за всё. Той же ночью, когда Чимин покинул тюрьму в чужой одежде и с новыми метками на теле, в тёмном кабинете на другом конце города встретились двое. Чонгука привели под конвоем — но не в наручниках. Это была странная привилегия, которую он получил две недели назад. Конвой остановился у дверей, а альфа вошёл внутрь один. Кабинет был роскошным. Деревянные панели, кожаные кресла, камин, в котором потрескивали настоящие дрова. За массивным столом сидел человек. Альфа. Лет сорока. С проседью в тёмных волосах и жёстким, волевым лицом. На его скуле белел старый, глубокий шрам — память о чём-то давнем и страшном. — Ким Тэджун, — представился он, поднимаясь. — Рад познакомиться лично, Чон Чонгук. Чонгук напрягся. Ким. Снова эта фамилия. — Ты напрягся, — усмехнулся Тэджун. — Правильно. Я — старший брат Ким Намджуна. Тишина. Долгая. Густая. — Я не знал, что у него есть брат, — медленно произнёс Чонгук. — Потому что он вычеркнул меня из жизни, — Тэджун обошёл стол и встал напротив альфы. — Двадцать лет назад. Намджун отобрал у меня всё. Бизнес. Наследство. Семью. Он обвинил меня в предательстве, которого я не совершал. Подставил. И отец поверил ему — идеальному наследнику. А меня вышвырнули вон. Он помолчал, глядя на огонь в камине. — Двадцать лет я ждал. Строил свою империю с нуля. В тени. В грязи. Собирал ресурсы. И теперь пришло время платить по счетам. Кимы — худшие. Намджун отнял у меня всё. А я отниму всё у него. — При чём здесь я? — тихо спросил Чонгук. Тэджун повернулся к нему. Его глаза блестели холодным, расчётливым огнём. — Ты любишь его сына, — сказал он просто. — Его единственного наследника. Его драгоценного принца. И он сделал всё, чтобы вас разлучить. Он бросил тебя в тюрьму. Он заказал тебя. Он пытался убить тебя одиннадцать раз. Ты хочешь мести. Я хочу мести. Мы — идеальные союзники. Чонгук молчал. Его мысли неслись галопом. Месть. Да, он хотел мести. Но Чимин... Чимин любит своего отца. Если он поможет Тэджуну уничтожить Намджуна, Чимин никогда его не простит. — Мне не нужна месть, — сказал он наконец. — Мне нужен Чимин. — Я не прошу тебя убивать его отца, — Тэджун усмехнулся. — Я хочу лишь одного: уничтожить империю Кимов. А когда Намджун потеряет всё — вот тогда он поймёт, каково это. Но твой омега... он не виноват в грехах отца. Я не трону Чимина. — И что ты хочешь от меня? — Когда ты выйдешь, ты станешь моей правой рукой. У тебя есть то, чего нет у многих: инстинкт убийцы. Преданность. Готовность идти до конца. Мне нужны такие люди. А тебе нужны ресурсы, чтобы защитить своего омегу. Мы поможем друг другу. Чонгук долго смотрел на него. А потом медленно кивнул. — Я согласен. Но если ты хоть пальцем тронешь Чимина... — Я знаю, — перебил Тэджун. — Ты убьёшь меня. Я видел твои глаза, мальчик. Такие же, как у меня двадцать лет назад. Поэтому мы сработаемся. Они скрепили сделку рукопожатием.

***

Особняк Кимов. Два дня спустя. Чимин вошёл в гостиную и замер. Родители сидели на диване, держась за руки. Сокджин был бледен, его глаза опухли от слёз. Намджун выглядел так, будто не спал несколько ночей. Перед ними на столике лежали какие-то бумаги. — Отец? Папа? Что случилось? — Сядь, Чимин, — тихо сказал Намджун. Чимин сел. Его сердце колотилось где-то в горле. — Мы думали, — начал Сокджин, и его голос дрогнул. — Мы долго думали. И мы... мы не можем больше. — Не можете что? — Не можем смотреть, как ты умираешь, — выдохнул Намджун. — Каждый день. Ты не ешь. Ты не спишь. Ты плачешь по ночам, думая, что мы не слышим. Но мы слышим, Чимин. Мы слышим всё. Сокджин всхлипнул и прижался к плечу мужа. — Мы боялись за тебя. Мы думали, что защищаем тебя. Но мы... мы зашли слишком далеко. Этот мальчик... Чонгук... он сидит в тюрьме только потому, что мы так захотели. Его пытаются убить только потому, что мы заплатили за это. — Сокджин поднял заплаканные глаза на сына. — Мы не убийцы, Чимин. Мы не хотели становиться убийцами. — Мы попытаемся найти с ним общий язык, — медленно произнёс Намджун, и каждое слово давалось ему с трудом. — Мы выпустим его. Через месяц... мы пригласим его к нам домой. На ужин. И попытаемся поговорить. Как взрослые люди. Как семья. Чимин не дышал. Его глаза расширились. — Вы... вы серьёзно? — Да, — Сокджин встал и подошёл к сыну. — Мы сдаёмся, Чимин. Не ему. Тебе. Мы не можем потерять тебя. Ты — наша единственная драгоценность. Если этот альфа делает тебя счастливым... мы примем его. Со временем. Но мы попытаемся. Чимин разрыдался. Он бросился в объятия родителей, обхватывая обоих разом, прижимаясь к ним так крепко, как только мог. — Вы лучшие родители в мире, — всхлипывал он. — Вы самые лучшие. Я так сильно вас люблю. Так сильно. Намджун, суровый альфа, который никогда не плакал, отвернулся и смахнул что-то с глаз. Сокджин рыдал в голос, гладя сына по волосам. — Прости нас, — шептал он. — Прости, что мы причинили тебе столько боли. Мы просто хотели как лучше. — Я знаю, папа. Я знаю. Они стояли так долго, обнявшись втроём, и впервые за долгое время в этом доме чувствовалось что-то, похожее на надежду. Чимин поднялся в свою комнату на ватных ногах. Всё происходящее казалось сном. Месяц. Всего месяц — и Чонгук будет свободен. Будет здесь, в этом доме, за одним столом с его родителями. Он зашёл в ванную и включил воду. Горячие струи ударили по коже, смывая напряжение, слёзы и следы последних дней. Чимин закрыл глаза и представил его лицо. Его руки. Его голос. «Я выйду, котёнок. И больше никогда тебя не отпущу». Он улыбнулся, прислоняясь лбом к мокрому кафелю. — Я жду тебя, — прошептал он. — Всегда жду. Вода смывала пену, стекала по телу, покрытому метками его альфы. Багровые укусы на шее. Синяки от пальцев на бёдрах. Следы его любви — дикой, грубой, всепоглощающей. Чимин провёл по ним пальцами и улыбнулся. «Твой, — подумал он. — Навсегда твой».

***

Прошло три недели. Три недели томительного ожидания, когда каждое мгновение растягивалось в вечность. Но теперь, когда Чимин снова оказался в комнате для свиданий — на коленях у своего альфы, обнимая его за шею, насаживаясь сам, медленно и глубоко, — время перестало существовать. — Ах... Чонгук... — стонал он, двигая бёдрами в собственном ритме. — Ещё немного... совсем скоро... мы будем вместе... Альфа сидел на краю кровати, откинувшись назад и позволяя омеге брать столько, сколько тот хотел. Его руки лежали на бёдрах Чимина, но он не направлял — просто держал, лаская большими пальцами нежную кожу. Его глаза, всё ещё тёмные и опасные, сейчас смотрели с какой-то затаённой нежностью. — Мои родители дали добро, — шептал Чимин, зарываясь пальцами в его волосы. — Они сказали... сказали, что попытаются. Месяц — и ты выйдешь. Придёшь к нам. Мы будем ужинать вместе. Как семья. Он наклонился и поцеловал альфу в губы — сладко, долго, со всей любовью, что переполняла его сердце. — Ты и они... мои любимые... скоро поладите. Я знаю. Всё будет хорошо. Чонгук целовал его в ответ, но в его глазах мелькало что-то странное. Что-то тёмное, невысказанное. Его губы скользнули по щеке Чимина, по скуле, вниз — к шее. Он целовал метки, которые оставил ранее, и тихо двигался внутри него, слушая сбивчивые стоны. — Ты счастлив? — спросил он тихо. — Безумно, — выдохнул Чимин, прижимаясь к нему крепче. — Я так счастлив, Чонгук. Впервые за всё это время... у меня есть надежда. Чонгук уткнулся лицом в изгиб его шеи и глубоко вдохнул его запах. Его руки сжались крепче, притягивая омегу ближе, вбиваясь глубже. «Что-то не так», — думал он, но вслух не сказал. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ким Намджун, который пытался убить его двенадцать раз, вдруг соглашается на перемирие? Тэджун, который обещал уничтожить империю брата, сидит тихо и ждёт? Чонгук знал: в природе хищников не бывает перемирий. Либо ты убиваешь, либо убивают тебя. Но Чимин... его Чимин был счастлив. Его глаза сияли. Его тело дрожало в объятиях. И Чонгук не мог отнять у него эту надежду. — Я люблю тебя, — прошептал он в губы омеги. — Чтобы ни случилось. — Ничего не случится, — Чимин заглянул в его глаза. — Всё будет хорошо. Обещаю. Альфа ничего не ответил. Просто целовал его, двигался внутри, заставляя забыться в наслаждении. Но где-то в глубине его сознания уже зрела буря. Он слишком хорошо знал людей. Слишком долго жил среди волков. И он чувствовал: этот покой — затишье перед ураганом.

***

Ворота тюрьмы «Хвансон» лязгнули за спиной Чонгука в последний раз. Тяжёлая сталь, ржавые петли, серый бетон — всё осталось позади. Впереди было только солнце, слепящее после месяцев полумрака, и он. Чимин стоял у машины — не ржавой колымаги, а новенького чёрного «Мерседеса», который он взял специально ради этого дня. Его глаза сияли, губы дрожали, а руки сами тянулись вперёд ещё до того, как Чонгук сделал первый шаг. — Чонгук! Он сорвался с места и бросился к нему. Альфа поймал его в падении, прижимая к себе так крепко, что затрещали кости. Чимин рыдал в его плечо, вдыхал его запах, ощупывал его лицо — как будто не верил, что это реальность. — Ты вышел... — шептал он. — Ты правда вышел... — Я же обещал, — Чонгук целовал его макушку, виски, лоб. — Я вернулся. Они стояли так, наверное, вечность. А потом Чимин потянул его в машину, и они поехали прочь от этого ада, туда, где начиналась новая жизнь. В машине пахло кожей и кондиционером. Чимин вёл и не мог перестать улыбаться, то и дело бросая взгляды на своего альфу. Чонгук сидел на пассажирском сиденье, расслабленный, но его глаза всё ещё цепко сканировали пространство — тюремная привычка. — Сегодня ужин, — напомнил Чимин. — У нас дома. Папа приготовит что-то особенное. Отец обещал быть сдержанным. — Раз этот ужин так много значит, — Чонгук повернулся к нему, — нам нужно купить хорошую одежду. Я должен выглядеть так, чтобы все поняли: я достоин тебя. — Ты всегда достоин, — мягко ответил Чимин, но альфа покачал головой. — Я хочу, чтобы твои родители видели: я не сирота из канавы. Я мужчина, который может обеспечить тебя. И они отправились в лучшие бутики города. Чимин сидел в мягком кресле примерочной, положив ногу на ногу, и смотрел на своего альфу с выражением чистейшего, незамутнённого счастья. Как львица, наблюдающая за своим львом. Как омега, который нашёл свою пару и больше никогда её не отпустит. Чонгук выходил из примерочной в одном костюме за другим. Чёрный классический. Тёмно-синий в тонкую полоску. Серый, который подчёркивал ширину его плеч. Каждый сидел на нём идеально, словно был сшит на заказ, хотя это была всего лишь примерка с витрины. — Мой альфа самый красивый, — выдохнул Чимин, когда Чонгук вышел в угольно-чёрном костюме с шёлковым лацканом. — Ты посмотри на себя. Ни у кого нет такого альфы. Продавцы суетились вокруг, принося новые варианты, но Чонгук уже выбрал. Он поймал взгляд Чимина в зеркале и медленно улыбнулся. — Чимин, — позвал он, кивая на соседнюю примерочную. — Зайди сюда. Посмотри кое-что. Чимин поднялся, ничего не подозревая. Он скользнул за тяжёлую портьеру примерочной, думая, что альфа хочет показать ему очередной пиджак. Но как только он переступил порог, Чонгук схватил его. Одна рука обхватила талию. Вторая зарылась в волосы на затылке. Его губы впились в рот омеги — жадно, голодно, будто он не целовал его всего несколько часов назад. — Чонгук! — выдохнул Чимин, но альфа уже не слушал. Он развернул омегу и прижал к зеркальной стене примерочной. Пальцы быстро расстегнули его брюки, стянули их вниз вместе с бельём. Чимин вскрикнул, но тут же закусил губу — они были в магазине, кругом люди, продавцы, посетители... — Тише, — шепнул Чонгук, приподнимая его за бёдра. — Просто держись за меня. И вошёл. Прямо там. У зеркала. На весу. Чимин застонал, вцепляясь в его плечи и обхватывая талию ногами. Чонгук двигался быстро, глубоко, вбивая его в стекло с каждым толчком. Зеркало дрожало, отражая их сплетённые фигуры — его, прижатого к поверхности, и альфу, который брал его с отчаянной, голодной нежностью. — Я скучал по каждой минуте, — рычал Чонгук ему в шею, входя всё глубже. — По каждому твоему вздоху. По каждому грёбаному мгновению, когда тебя не было рядом. — Мой альфа безумен... — прошептал Чимин, впиваясь зубами в его плечо и оставляя новый укус поверх старых шрамов. — Мой... — Твой, — подтвердил Чонгук, накрывая его губы своими. — Всегда твой. Он входил глубоко, размеренно, с той самой силой, которая всегда сводила Чимина с ума. Их тела двигались синхронно, дыхание смешивалось, и весь мир за пределами примерочной перестал существовать. Когда они кончили — почти одновременно, заглушая стоны ладонями, — Чонгук осторожно опустил омегу на пол и придержал за талию, потому что ноги у того подкашивались. — Ты... — Чимин покачал головой, поправляя одежду. — Мы в магазине. Среди бела дня. Ты хоть понимаешь... — Понимаю, — Чонгук усмехнулся и поцеловал его в висок. — Просто я скучаю. Постоянно. Даже когда ты рядом. Чимин поднял на него глаза и вдруг улыбнулся — той самой тёплой, светлой улыбкой, от которой у Чонгука всегда перехватывало дыхание. — Я тоже скучаю, — признался он. — Каждую секунду. Но теперь мы вместе. Навсегда. Они вышли из примерочной, оставив продавцов в лёгком недоумении. Чимин нёс в руках тот самый угольно-чёрный костюм, а Чонгук уже прикидывал, какой галстук выбрать. — Сегодня вечером, — сказал омега, когда они садились в машину, — ты увидишь мой дом. Моих родителей. Всё будет хорошо. — Я знаю, — ответил Чонгук, сжимая его ладонь. Но где-то на периферии его сознания всё ещё крутилась мысль: Тэджун. Месть. Ужин, на котором может случиться что угодно. Он отогнал её. Сейчас. Только сейчас. Ради Чимина. Двери особняка Кимов распахнулись, являя гостю всё великолепие, к которому Чонгук никогда не привыкнет. Мраморные полы, хрустальные люстры, картины в золочёных рамах. Но всё это меркло по сравнению с тем, что было в его руке — тёплая, нежная ладонь Чимина. Они вошли вместе, держась за руки. Сокджин встретил их в холле. Его взгляд скользнул по Чонгуку — колючий, оценивающий, полный плохо скрываемой неприязни. Но когда он перевёл глаза на сына, его лицо смягчилось. Чимин сиял. Чимин был счастлив. И ради этого Сокджин готов был вытерпеть всё. — Добро пожаловать, — сказал он сдержанно, но вежливо. — Ужин готов. Намджун стоял у камина в гостиной, прямой как статуя. Его костюм сидел безупречно, его лицо было маской холодной вежливости, но глаза — глаза альфы, привыкшего уничтожать врагов — смотрели на Чонгука с прежней ненавистью. Он не забыл ничего. И не простил ничего. — Господин Ким, — Чонгук склонил голову ровно настолько, насколько позволяла гордость. — Чон Чонгук, — процедил Намджун, и это прозвучало как имя болезни. Чимин сжал руку альфы крепче, посылая отцу предупреждающий взгляд. Намджун выдохнул и отвернулся к камину. Они сели за стол. Два часа. Два долгих, мучительно тихих часа. Сокджин подавал блюда собственноручно — жест, который должен был означать гостеприимство. Чимин пытался заполнить паузы разговорами. Чонгук, вопреки всему, улыбался и шутил. Он рассказывал о своих планах — открыть свой бизнес, купить дом, построить будущее. Он даже рассмешил Сокджина один раз, когда неуклюже попытался похвалить его стряпню. Чимин смотрел на него с таким счастьем, что сердце щемило. Его альфа сиял. Его родители — пусть и через силу — терпели. Всё шло хорошо. Почти идеально. — Наш Чимин — это наш свет и воздух, — сказал Сокджин, когда подали десерт. Его голос дрожал от искренней, глубокой любви. — Вся наша жизнь. Мы уничтожим любого, кто попытается его обидеть. — Я понимаю вас, — ответил Чонгук, и его голос стал серьёзным. — Я сам уничтожу любого, с чьей помощью хоть волос упадёт с его головы. Клянусь вам. На мгновение за столом повисло что-то похожее на взаимопонимание. А потом Намджун отложил вилку. — Ты связался с моим братом, чтобы уничтожить меня и моего сына, — произнёс он ледяным тоном. — Думал, я не узнаю? Тишина. Звенящая. Страшная. — Папа? — Чимин перевёл взгляд с отца на Чонгука. — О чём ты? — Ким Тэджун, — выплюнул Намджун. — Мой старший брат. Человек, который двадцать лет пытается уничтожить нашу семью. Именно он похитил тебя, когда тебе было тринадцать, Чимин. Он, а не «конкуренты». Я скрывал это, чтобы не ранить тебя. И этот человек, — он указал на Чонгука, — заключил с ним союз. В тюрьме. Он работал на Тэджуна всё это время. Чонгук побледнел. — Я не знал... — начал он. — Ты не знал?! — Намджун встал. — Тэджун покрывал тебя в тюрьме. Тэджун устроил ту комнату для свиданий. Тэджун вытащил тебя, когда тебя должны были убить. Ты вышел с местью, а не с любовью! Чимин смотрел на Чонгука огромными, непонимающими глазами. Его губы дрожали. — Чонгук... это правда? — Я не знал, что он твой дядя, — быстро заговорил альфа, хватая его за руки. — Клянусь. Он пришёл ко мне и сказал, что Кимы — его враги. Что твой отец отнял у него всё. Он предлагал месть. Но я отказался от мести, Чимин! Я сказал ему, что мне нужен только ты! Я не знал про похищение, не знал, что он пытался... — Довольно! — рявкнул Намджун. Но тут встал Сокджин. Его лицо было белым, как простыня, а в глазах стояли слёзы. — Что ты наделал? — прошептал он, глядя на Чонгука. — Тебе нельзя доверять. Ты... ты связался с человеком, который пытался убить нашего сына. — Я не знал! — рычал Чонгук. — А пока наш сынок мучился в тюрьме, — голос Сокджина окреп, — ты был там с омегами? Чонгук замер. Его глаза расширились. — Что? — Не притворяйся! — Сокджин махнул рукой, и в гостиную вошла она. Незнакомая омега. Молодая, красивая, с длинными тёмными волосами и заплаканным лицом. Она смотрела на Чонгука с фальшивой обидой и тщательно отрепетированной болью. — Вот он, — сказала она дрожащим голосом. — Чон Чонгук. Каждую ночь он был со мной. В той самой комнате для свиданий, — она всхлипнула. — Он говорил, что любит меня. Что та омега, Чимин, ему нужен только ради денег и власти. А теперь... теперь он бросает меня. — Ты лжёшь! — взревел Чонгук, вскакивая. — Я никогда не видел тебя! Чимин смотрел на эту сцену и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Его альфа. Незнакомая омега. Слова отца. Дядя, которого он считал давно умершим. Всё смешалось в один страшный, невыносимый ком. — Чимин, не слушай их! — Чонгук повернулся к нему. — Это подстава! Твой отец всё подстроил! — Не смей обвинять моего мужа! — закричал Сокджин. — Это всё бред, — Чонгук смотрел только на Чимина. — Котёнок, посмотри на меня. Ты знаешь меня. Ты знаешь... Но Чимин уже не слышал. Он вскочил и бросился прочь из-за стола. Слёзы душили его. Все голоса, крики, обвинения слились в один оглушительный шум. — Чимин! — Чонгук рванулся за ним, но Намджун преградил путь. — Ты исчезнешь из его жизни, — прорычал альфа. — Сейчас же. — Я не уйду без него! Чонгук попытался обойти его, но в холл уже вбежала охрана. Шестеро. Крепкие, тренированные, готовые ко всему. — Вышвырните его, — приказал Намджун. Чонгук дрался. Он бил их, ломал, отшвыривал. Но их было слишком много. Они скрутили его и поволокли к выходу. Он кричал имя Чимина, рычал, вырывался, но двери особняка уже захлопывались перед ним. В последний раз он увидел через проём, как Чимин стоит на лестнице, закрыв лицо руками и рыдая. А потом дверь закрылась. Чонгук лежал на холодной брусчатке подъездной дорожки, тяжело дыша. Его костюм был разорван, на лице — кровь, в душе — пепел. Всё, что они строили. Всё, на что надеялись. Разрушено. Он поднялся на ноги и посмотрел на горящие окна особняка. Где-то там плакал его омега. — Я не сдамся, — прошептал он. — Слышишь, Ким Намджун? Я не сдамся. И растворился в ночи.

Чонгук не помнил, как добежал до машины. Не помнил, как завёл двигатель. Адреналин клокотал в венах, перед глазами стояло лицо Чимина — заплаканное, растерянное, полное боли. И лицо Намджуна — холодное, торжествующее. Всё рухнуло. Ужин, который должен был стать началом новой жизни, превратился в западню. Его обвинили в том, чего он не совершал. Его выставили предателем перед единственным человеком, ради которого он жил. Но хуже всего было другое. Ким Тэджун. Человек, которому он доверился. Человек, который протянул ему руку в аду. Оказывается, именно он пытался убить Чимина. Именно он похитил его, когда тот был ребёнком. А он, Чонгук, заключил с ним союз. «Я не знал...» — стучало в висках. — «Я не знал!» Теперь это не имело значения. Он гнал машину через ночной город, даже не замечая, что проезжает на красный свет. Его руки сжимали руль до побелевших костяшек. В голове пульсировала только одна мысль: найти Тэджуна. Узнать правду. И если потребуется — уничтожить. Офис Тэджуна находился в том же здании, где они встречались впервые. Чонгук ворвался туда без предупреждения, даже не взглянув на охрану. Те, кто попытался его остановить, полетели на пол. Дверь кабинета распахнулась от удара ноги. Тэджун сидел за столом, попивая виски, будто ждал его. — А, племянничек по любви, — усмехнулся он. — Я думал, ты будешь позже. — Ты пытался убить Чимина, — прорычал Чонгук, надвигаясь на него. — Когда ему было тринадцать. Ты похитил его. — Да, — спокойно ответил Тэджун, отставляя стакан. — И не только тогда. Было ещё несколько покушений, но Намджун слишком хорошо его охранял. Что поделать, мальчик — единственное уязвимое место моего брата. Через него я хотел раздавить его сердце. Чонгук остановился. Воздух вокруг него будто загустел. — Ты лгал мне. — Я говорил тебе правду. Просто не всю. Кимы — худшие. Они отняли у меня всё. Я хотел отнять всё у них. Ты был идеальным орудием. — Ты использовал меня, — Чонгук сжал кулаки. — Из-за тебя я потерял Чимина. Из-за тебя его родители думают, что я предатель. Тэджун вздохнул и поднялся из-за стола. — Послушай, мальчик. Эти люди никогда бы тебя не приняли. Они всегда будут смотреть на тебя как на грязь. Единственный способ получить то, что ты хочешь — уничтожить их. А потом забрать Чимина. Я предлагаю тебе сделку. — Я уже заключил с тобой сделку, — прошептал Чонгук, и его голос был страшнее крика. — И она разрушила всё. В один неуловимый миг он схватил тяжёлый столик у стены и швырнул его через весь кабинет. Дерево взорвалось щепками, ударившись об пол в миллиметре от Тэджуна. Тот даже не вздрогнул. — Если ты когда-нибудь посмеешь тронуть Чимина ещё раз, — прорычал Чонгук, — я уничтожу тебя. Так сильно, что ты будешь молить о смерти. Ты понял меня? Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь. — Наши пути разошлись. Забудь мой номер. Забудь моё имя. И молись, чтобы я не пришёл за тобой. Дверь захлопнулась. Тэджун остался один в разгромленном кабинете. Он медленно опустился в кресло, и на его лице проступила гримаса ненависти — уже не прикрытая вежливостью, чистая, концентрированная ярость. — Ты пожалеешь об этом, мальчишка, — прошептал он в пустоту. — Раз ты не хочешь быть моим союзником, ты станешь моей мишенью. Но сначала... сначала я заберу у тебя то, что тебе дороже всего. То, что ты защищаешь ценой своей жизни. Он взял телефон и набрал номер. — План меняется, — сказал он в трубку. — Наша цель — не Намджун. Наша цель — его сын. И на этот раз я не промахнусь. Чонгук сидел в машине, припаркованной в нескольких кварталах от офиса Тэджуна, и пытался дышать. Гнев всё ещё клокотал в груди, но теперь к нему примешивалась ледяная ясность. Он потерял Чимина. Возможно, навсегда. Но была одна вещь, которую он понял только сейчас. В тюрьме его пытались убить. Много раз. И он всегда считал, что это Намджун. Но теперь, прокручивая в голове все детали, он начал сомневаться. Те люди... они не были похожи на наёмников богатой семьи. Они были грязными, жестокими, личными. И некоторые из них знали о нём то, чего не мог знать Намджун. — Это были люди Тэджуна, — прошептал он. — Он пытался убить меня, пока притворялся союзником. А я обвинял отца Чимина. Он ударил ладонями по рулю. Машина взвизгнула сигналом в ночной тишине. Если бы он знал раньше. Если бы он не был так слеп. Возможно, ничего бы не случилось. Возможно, ужин прошёл бы иначе. Но теперь было поздно. Или нет? Чонгук завёл двигатель. Ему нужно было вернуться. Не в особняк — туда его не пустят. Но он должен был объяснить. Чимину. Намджуну. Даже если они не поверят. Даже если его снова изобьют и вышвырнут. Он должен попытаться. Потому что Чимин — это всё, что у него есть. И он не отдаст его ни Тэджуну, ни Намджуну, ни самому дьяволу. Тем временем в особняке Кимов. Чимин сидел в своей комнате, обхватив колени руками. Его лицо опухло от слёз, глаза покраснели. Перед ним лежал телефон — разбитый, с треснувшим экраном. Он сам швырнул его об стену час назад, когда отец попытался объяснить ему «правду». Стук в дверь. Тихий, осторожный. — Сыночек... — голос Сокджина звучал умоляюще. — Пожалуйста, открой. Дай нам всё объяснить. — Ты уже всё объяснил! — крикнул Чимин. — Ты вышвырнул моего альфу! Ты привёл какую-то шлюху, которая лгала о нём! Ты разрушил всё! — Мы защищали тебя! — на этот раз в дверь ударил Намджун. — Этот человек связался с Тэджуном! Тем самым, кто пытался убить тебя! — Он не знал! — Он должен был знать! Он должен был проверить! Чимин уткнулся лицом в колени и заплакал. Он не знал, кому верить. Отцовская логика была железной. Но его сердце... его сердце кричало, что Чонгук не предатель. Что его альфа любит его. Что всё это — чудовищная ошибка. А снаружи, за воротами особняка, в тёмной машине сидел Чонгук. Он смотрел на горящие окна второго этажа, где угадывался силуэт его омеги, и ждал. — Я дождусь тебя, — прошептал он. — Сколько бы ни потребовалось. Я дождусь. Он не знал, что в этот самый момент люди Тэджуна уже выехали к особняку. Он не знал, что время на исходе. Но он знал одно: он скорее умрёт, чем позволит кому-либо снова навредить Чимину.

***

Чимин не выходил из комнаты уже несколько дней. Он лежал, отвернувшись к стене, и не реагировал ни на стук матери, ни на уговоры отца, ни на запах еды, которую оставляли у двери. Он не ел. Почти не пил. Его тело слабело, но душа болела сильнее — разрываясь между любовью к альфе и любовью к родителям. И тогда в особняк пришла она. Дженни. Старая подруга Чимина с самого детства. Высокая, элегантная омега с проницательными глазами и мягкой улыбкой. Она была одной из немногих, кому доверяли родители. — Я слышала, что случилось, — тихо сказала она Сокджину. — Позвольте мне поговорить с ним. Ему нужно сменить обстановку. Хотя бы на время. Намджун нахмурился, но Сокджин положил руку ему на плечо. — Дженни — единственная, кто может достучаться до него сейчас, — прошептал он. — Пусть попробует. Дженни вошла в комнату Чимина и тихо присела на край кровати. Она не говорила пустых слов утешения. Просто взяла его за руку и молчала. — Я не могу, — прошептал Чимин разбитым голосом. — Я не могу отказаться ни от него, ни от них. Я люблю их всех. И они никогда не поладят. Никогда. — У меня другая ситуация, но я понимаю, — тихо ответила Дженни. — Иногда единственный способ справиться — уехать. Хотя бы на время. Давай уедем в другую страну. Погуляем. Развеемся. Ты подышишь другим воздухом. Чимин долго молчал. А потом слабо кивнул. Они улетели на следующий день. Другая страна, другие улицы, другая тишина. Дженни водила Чимина по кафе, паркам, музеям, пытаясь хоть немного вытащить его из той бездны, в которую он провалился. Чимин даже улыбнулся пару раз. Но в его глазах всё ещё стояла пустота. Вечером они сидели в баре. Чимин плакал, уткнувшись в бокал, и говорил, что никогда не будет счастлив. А потом они вернулись в отель и легли спать в одной постели — как когда-то в детстве. Дженни обнимала его, пока он не уснул, и шептала, что всё наладится. Утром Чимина не было. Дженни проснулась в холодной постели. Сначала подумала, что он в душе. Потом — что вышел за кофе. Но когда она обошла весь номер и увидела, что его вещи нет — ни одежды, ни телефона, ни даже зубной щётки, — её сердце рухнуло в пятки. — Чимин! — кричала она, бегая по коридорам отеля. — Чимин! Тишина. Она вызвала полицию. Приехали следователи, просмотрели камеры, опросили персонал. Никто ничего не видел. Вещей Чимина нигде не было. А на следующий день ей сказали: — Дело закрыто. Есть улики, указывающие на суицид. — Какой суицид?! — закричала Дженни. — Он не мог! Он бы никогда! — Показания свидетелей. Предсмертная записка, найденная у воды. Дело закрыто. Дженни рухнула на стул в полицейском участке чужой страны и разрыдалась. Но сквозь слёзы, сквозь шок, сквозь боль в её голове билась одна мысль: «Это ложь. Кто-то заказал его. Кто-то влиятельный». И она знала, кто.

***

Особняк Кимов. В то же утро. Чонгук ворвался в особняк, как ураган. Охрана пыталась остановить его, но он прошёл сквозь них, сбивая с ног, разбрасывая в стороны. Его глаза горели безумным огнём, кулаки были разбиты в кровь ещё до того, как он переступил порог. — Где Чимин?! — взревел он, врываясь в гостиную. — Я требую увидеть его! Намджун поднялся с кресла. Два альфы — оба массивные, оба на грани — встали друг напротив друга. — Ты здесь нежеланный гость, — прорычал Намджун. — Убирайся. — Ты не имеешь права прятать его от меня! — Чонгук схватил его за лацканы пиджака. — Я люблю его! Я не предавал его! Это всё твой брат — он пытался убить меня в тюрьме, а не ты! — Что? — Намджун замер, но тут же схватил Чонгука за ворот в ответ. — Не смей лгать мне! Они сцепились. Двое разъярённых альф, готовых разорвать друг друга. Рубашки затрещали, стул полетел на пол. Джин вскочил с дивана, крича: — Прекратите! Оба! Хватит! Но вдруг он замолчал. Его рука метнулась к груди. Лицо побледнело. Он покачнулся и начал оседать на пол. — Сокджин! — Намджун бросил Чонгука и в одно мгновение оказался рядом с мужем, подхватывая его. — Что?! Что такое?! — Сердце... — прошептал Сокджин, хватая воздух. — Что-то не так... что-то с Чимином... я чувствую... Двери особняка распахнулись. Дженни ворвалась в гостиную. Её лицо было залито слезами, волосы растрёпаны, одежда мятая. Она только что с самолёта — и сразу сюда. — Чимин... — выдохнула она. — Чимин пропал. Тишина. Мертвенная. Страшная. — Полиция сказала... сказала, что он совершил суицид, — прошептала Дженни. — Они закрыли дело. Но я не верю! Я не верю! Кто-то заказал его! Вой Сокджина разорвал тишину. — НЕТ! — кричал он, падая на пол. — НЕТ! МОЙ СЫН! МОЙ МАЛЬЧИК! Намджун держал его, прижимая к груди, но его собственное лицо превратилось в белую маску ужаса. Его руки дрожали. Его губы шептали что-то неразборчивое. А Чонгук... Чонгук не закричал. Не заплакал. Он просто вылетел из дома.

***

Резиденция Ким Тэджуна. Час спустя. Дверь сорвалась с петель и рухнула на мраморный пол. Чонгук вошёл. Весь в крови — чужой. Охрана, которую Тэджун нанял для защиты, больше не дышала. За его спиной остались восемь тел. Тэджун сидел в своём кабинете, прижавшись спиной к стене. В его глазах застыл ужас. Он пытался дотянуться до телефона, но его рука была прострелена и висела плетью. — Ты... — прохрипел он. — Ты сумасшедший... Чонгук подошёл ближе. Его походка была медленной, нечеловечески спокойной. В одной руке он держал пистолет. — Где он? — спросил он. Голос был тихим, почти ласковым. Страшнее любого крика. — Я не знаю! — закричал Тэджун. — Я планировал! Да! Я планировал забрать его! Но я не успел! Кто-то опередил меня! — Лжёшь. — Клянусь! — Тэджун рыдал, сползая по стене. — Я хотел использовать его, чтобы уничтожить Намджуна! Я заказал похищение! Но мои люди сказали, что кто-то другой забрал его раньше! Я не знаю кто! Чонгук приставил пистолет к его голове. — Ты знаешь больше, чем говоришь. — Я не... — Тэджун захлебнулся. — Я клянусь... я не замешан в его смерти... Если он мёртв, это не я... Выстрел. Тело Тэджуна рухнуло на пол. Кровь расползалась по мрамору. Чонгук стоял над ним, тяжело дыша. В его глазах не было ни торжества, ни облегчения — только пустота. Чёрная, бездонная, бесконечная пустота. — Он жив, — прошептал он. — Мой омега жив. Я чувствую. Намджун прибыл через полчаса. Его люди прочёсывали резиденцию Тэджуна, собирая улики и тела. Когда он вошёл в кабинет, Чонгук всё ещё стоял там. Весь в крови. С пистолетом в опущенной руке. Как демон, выбравшийся из преисподней. — Тэджун мёртв, — констатировал Намджун. — Он не похищал его, — ответил Чонгук, не оборачиваясь. — Он планировал. Но кто-то опередил. Намджун смотрел на этого мальчишку — избитого, окровавленного, только что убившего одиннадцать человек голыми руками и одним выстрелом. И впервые за всё время он не видел в нём врага. — Ты веришь, что он жив? — тихо спросил он. Чонгук наконец обернулся. В его глазах стоял тот самый огонь — безумный, одержимый, негасимый. — Я знаю, — ответил он. — И я найду его. Даже если для этого придётся убить каждого, кто встанет между нами. Намджун медленно кивнул. — Тогда впервые в жизни, — сказал он, — мы на одной стороне. Два альфы. Два бывших врага. Один — глава империи, другой — сирота-убийца. Они стояли посреди кровавого кабинета и впервые смотрели друг на друга без ненависти. — Найдём моего сына, — сказал Намджун. — Найдём моего омегу, — ответил Чонгук. Империя Кимов и самый опасный человек в городе заключили союз. И горе тому, кто посмел тронуть Чимина.

***

Третий день поисков. Третий день без сна. Третий день ада. Особняк Кимов превратился в штаб. На полу гостиной были разложены карты, схемы, отчёты. Телефоны разрывались от звонков, компьютеры гудели. Частные детективы, бывшие военные, хакеры — лучшие из тех, кого можно было нанять за любые деньги. Но все их усилия пока не дали результата. Чонгук сидел в углу, на корточках, прислонившись спиной к стене. Он почти не двигался. Его глаза, покрасневшие и сухие, смотрели в пустоту. Он не ел трое суток. Только вода. Только адреналин. Только мысль: «Чимин жив. Я чувствую. Жив». Намджун стоял у окна, глядя на дождливый город. Его идеальный костюм был измят, галстук отсутствовал, на подбородке пробилась щетина. Рядом с ним, на диване, сидела Сокджин — бледный, осунувшийся, но с прямой спиной. Он больше не плакал. Слёзы кончились. Осталась только сталь. Дженни сидела напротив них, сжимая в руках чашку с остывшим чаем. Под её глазами залегли тёмные круги. Она снова и снова пересказывала всё, что помнила — каждую деталь, каждую мелочь, каждое слово Чимина. — У него была тревожность, — говорила она в который раз, и её голос дрожал. — Он постоянно оглядывался. Говорил, что за нами кто-то следит. Плакал по ночам, когда думал, что я сплю. Он не мог прийти в себя из-за всех этих ссор. Из-за того, что вы не могли поладить. Он разрывался между вами. Сокджин закрыл глаза. Его пальцы впились в колени. — Я знаю, — прошептал он. — Я знаю, что мы виноваты. Мы все виноваты. — Он сказал мне кое-что ещё, — Дженни помедлила, подбирая слова. — Перед тем, как исчезнуть. Он сказал: «Если бы они только могли принять друг друга. Если бы они только поняли». Это было его последнее... Она не смогла договорить. Тишина накрыла комнату. И тогда Сокджин встал. Он подошёл к Чонгуку — медленно, тяжело ступая. Остановился перед ним. Альфа не поднял головы. Тогда Сокджин опустился на пол — прямо на колени, перед человеком, которого ненавидел, — и взял его загрубевшую, окровавленную руку. — Если мой сын вернётся, — сказал он тихо, но так, чтобы слышали все, — вы будете вместе. Мы примем тебя. Кем бы ты ни был. Что бы ни случилось. Только бы он был жив. Чонгук медленно поднял глаза. В них впервые за трое суток мелькнуло что-то живое. — Вы клянётесь? — Клянусь, — ответил Сокджин. — Своей жизнью. Намджун не обернулся, но его плечи дрогнули. Он не сказал ни слова. Но и не возразил. В этот момент в комнату ворвался охранник. Его лицо было бледным, в руках дрожал планшет. — Господин Ким! Есть след! Намджун развернулся мгновенно. — Говори. — Отель в другой стране... камеры, которые мы взломали... там зафиксирована машина. Чёрный внедорожник. Он выехал с парковки отеля за час до того, как Чимина хватились. Номера скрыты. Но мы проследили маршрут. Он вёл в частное поместье. — Чьё? — голос Чонгука прозвучал как рык. Охранник запнулся. — Оно принадлежит... Кан Джунсо. Тишина. Имя повисло в воздухе, тяжёлое, как приговор. Кан Джунсо. Альфа. Миллиардер. Владелец заводов, банков, СМИ. Человек, о котором говорили шёпотом даже в самых высоких кругах. Ходили слухи, что он коллекционирует красивых омег. Что у него в поместье есть «особые комнаты». Что он ни разу не был привлечён к ответственности, потому что покупал всех — судей, полицию, правительство. — Он хочет на нём жениться, — продолжил охранник. — Наша разведка перехватила сообщение. Свадьба назначена на завтра. Он говорит, что Чимин будет его. Что он сделает его самым богатым омегой в мире. Звук, который издал Чонгук, не был человеческим. Он вскочил на ноги. В его глазах вспыхнул тот самый огонь — безумный, страшный, разрушительный. Тот, что гнал его убивать в тюрьме. Тот, что заставил его голыми руками разорвать охрану Тэджуна. — Я убью его, — произнёс он. Не закричал. Не взревел. Сказал тихо, почти ласково. И от этого было страшнее. — Я убью его голыми руками. Я заберу Чимина. И каждый, кто попытается меня остановить... Он посмотрел на свои руки — разбитые, покрытые шрамами, с татуированным именем на запястье. — Я голыми руками вырву ему сердце. — Это не так просто, — резко сказал Намджун. — Поместье Джунсо — крепость. Охрана, камеры, сигнализация. Он ждёт нас. Он знает, что мы будем искать. — Мне плевать, — ответил Чонгук. — Я пройду через всё. Намджун посмотрел на него. Долго. Оценивающе. А потом кивнул. — У меня есть план.

***

Поместье Кан Джунсо. В то же время. Чимин сидел в огромной, роскошной комнате, больше похожей на музей, чем на жильё. Шёлковые обои, хрустальные люстры, кровать под балдахином. И решётки на окнах. И дверь, запертая снаружи. Он не плакал. Слёз не осталось. Он просто сидел, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Его запястья были стёрты наручниками, которые сняли только сегодня утром — «чтобы не было синяков перед свадьбой», как сказал охранник. Дверь открылась. Вошёл он. Кан Джунсо. Высокий, холёный альфа с лицом хищника и улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. — Мой прекрасный омега, — пропел он, приближаясь. — Завтра ты станешь моим. Ты будешь самым богатым, самым красивым, самым счастливым. Чимин молчал. — Твой нищий альфа не придёт за тобой, — продолжал Джунсо, касаясь его щеки. — А если придёт — мои люди разорвут его на куски. Чимин поднял глаза. В них не было страха. Только холод. Только ледяное, нечеловеческое спокойствие. — Ты не знаешь его, — прошептал он. — Он придёт. И когда он придёт, ты пожалеешь, что родился на свет. Джунсо засмеялся. Но смех получился нервным. — Я знаю таких, как он. Уличные псы. Сироты. Думают, что кулаки решают всё. Но против моих денег и моей власти он — ничто. Чимин отвернулся к стене. — Ты уже мёртв, — сказал он тихо. — Просто ещё не понял. Дверь захлопнулась. А где-то далеко, в ночном городе, два альфы — бывшие враги, а теперь союзники — заканчивали последние приготовления. Чонгук проверял снаряжение. Намджун отдавал приказы. Их объединяла одна цель. Одна любовь. Одна война. Завтра на рассвете они штурмуют крепость. Завтра они вернут своего омегу. Завтра начнётся финал.

***

Ночь накрыла поместье Кан Джунсо чёрным бархатом. Луна спряталась за тучами, будто отказываясь освещать то, что должно было произойти. Охрана патрулировала периметр, в комнатах гасли последние огни. Чонгук двигался как тень. Он проник через восточное крыло, которое Намджун «открыл» с помощью своих связей — подкупленная охрана, отключённые камеры, точные схемы поместья. Всего минута — и альфа уже был внутри. Босой, чтобы не шуметь. В чёрной одежде, сливающейся с темнотой. Его глаза горели в полумраке — два угля, полных ярости и решимости. Первый охранник не успел даже вскрикнуть — Чонгук обхватил его шею сзади и сдавил, пока тело не обмякло. Второй рухнул от точного удара в висок. Третий... третий попытался крикнуть, но кулак альфы сломал ему челюсть прежде, чем звук сорвался с губ. Он шёл вперёд. Комната за комнатой. Коридор за коридором. Его руки были в крови, но мысли были только об одном. «Чимин. Где ты?» И наконец — последняя дверь. Чонгук бесшумно открыл замок и вошёл. Комната была роскошной — шёлк, хрусталь, золото. Но всё это меркло перед тем, что он увидел на кровати. Чимин спал. Свернувшись калачиком под тонким одеялом, уткнувшись носом в подушку. Его волосы разметались по шёлковой наволочке, длинные ресницы дрожали во сне. Он выглядел таким хрупким, таким беззащитным, что у Чонгука перехватило дыхание. Альфа подошёл неслышно. Опустился на колени рядом с кроватью. И замер, просто глядя на своего омегу — живого, дышащего, прекрасного. — Котёнок, — прошептал он едва слышно. Чимин не проснулся. Тогда Чонгук наклонился и коснулся губами его лба. Легко. Нежно. Как дуновение ветра. Чимин вздрогнул. Его глаза распахнулись. Секунду он смотрел на склонившееся над ним лицо, не веря, что это реальность. — Чон... Чонгук? — Я здесь, — прошептал альфа. — Я пришёл за тобой. И поцеловал его в губы. На этот раз — крепче. Настоящий поцелуй, полный боли разлуки, радости встречи и обещания никогда больше не отпускать. Но когда Чимин осознал, что происходит, его лицо исказилось страхом. Он схватил альфу за плечи и попытался оттолкнуть. — Нет! Нет, Чонгук, уходи! — зашептал он отчаянно. — Они убьют тебя! У него целая армия! Если они найдут тебя здесь... — Тише, — Чонгук прижал палец к его губам. — Тише, мой хороший. — Ты не понимаешь! Джунсо... он жестокий... он убьёт тебя у меня на глазах... я не переживу... — Никто не тронет моего омегу, — произнёс Чонгук спокойно, почти ласково. — Ни Джунсо. Ни его люди. Никто. Я здесь, и я забираю тебя домой. — Но как ты... — Намджун со мной, — коротко ответил альфа. — Он снаружи. Он прикрывает. Теперь мы заодно. Чимин замер. Его глаза расширились, наполняясь слезами. — Папа... с тобой? — Да, — Чонгук усмехнулся уголком губ. — Твои родители сказали, что примут меня. Кем бы я ни был. Только бы ты вернулся. А теперь, — он поднялся и одним движением подхватил Чимина на руки вместе с одеялом, — мы уходим. Чимин обхватил его шею руками и уткнулся лицом в изгиб плеча. Его тело дрожало, но теперь — не от страха. От облегчения. — Я так скучал, — прошептал он, вдыхая родной запах. — Так скучал... я думал, больше никогда тебя не увижу... — Я тоже, котёнок, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Каждую секунду. Они двинулись к выходу. Чонгук нёс омегу на руках, не чувствуя веса — только тепло, только сердцебиение, только бесконечную, всепоглощающую любовь. В коридоре их встретил последний пост охраны. Трое. — Стоять! — заорал один, хватаясь за оружие. Чонгук не остановился. Он пронёс Чимина мимо них — и в следующую секунду тела уже лежали на полу. Альфа даже не замедлил шага. Он просто двигался, и всё, что вставало на пути, рушилось. Чёрный ход. Лестница. Двор. И там, в тени вековых дубов, их ждала машина. Намджун стоял у открытой двери. Его лицо, обычно холодное и непроницаемое, дрогнуло, когда он увидел сына в руках Чонгука. — Чимин, — выдохнул он. — Папа... Чонгук осторожно усадил омегу на заднее сиденье, а сам сел рядом, не отпуская его ни на секунду. Намджун прыгнул за руль. Машина рванула в ночь. Сзади, в поместье, уже выли сирены. Но им было плевать. Чимин прижимался к своему альфе, плача и смеясь одновременно. Его руки не могли отпустить Чонгука ни на миг. — Ты пришёл, — шептал он. — Ты правда пришёл... — Я всегда буду приходить, — ответил Чонгук, гладя его по волосам. — Всегда. Ты мой. И я никому тебя не отдам. С переднего сиденья донёсся тихий голос Намджуна: — Добро пожаловать домой, сын. А где-то позади, в разгромленном поместье, очнулся Кан Джунсо. Он лежал на полу своей спальни, с разбитым лицом и сломанной челюстью. Чонгук навестил его перед тем, как найти Чимина. И оставил послание — выбитое кулаком прямо на его холёном лице: «Тронешь моего омегу ещё раз — и следующей пули не будет. Будет хуже». Джунсо закричал. Но его никто не услышал. Империя Кимов и самый опасный альфа города выиграли эту войну. Но главная битва была ещё впереди — битва за будущее, за любовь, за право быть вместе.

***

Особняк Кимов встретил их светом всех окон. Слуги выстроились в холле, охрана молча склонила головы, а на пороге, заламывая руки, стоял Сокджин. Он не спал четверо суток. Его лицо осунулось, глаза покраснели, но когда он увидел, как из машины выходит Чимин — живой, невредимый, закутанный в одеяло, — из его груди вырвался звук, похожий на крик и рыдание одновременно. — Чимин! Сыночек мой! Он бросился вперёд, чуть не упав на ступенях, и схватил сына в объятия. Чимин покачнулся, но устоял, обнимая мать в ответ. — Папа... я здесь... всё хорошо... Но Сокджин не слушал. Он опустился на колени прямо в холле, не замечая ни холода мрамора, ни взглядов прислуги, и начал покрывать поцелуями руки сына. Каждую царапину. Каждый синяк. Его губы дрожали, слёзы капали на бледную кожу Чимина, и он шептал что-то бессвязное — молитвы, благодарности, обещания. — Папа, хватит... — Чимин попытался поднять его, но Сокджин только крепче сжал его ладони. — Я думал, что потерял тебя... — рыдал он. — Я думал, что больше никогда тебя не увижу... мой мальчик... моя кровь... Намджун подошёл неслышно и опустился рядом. Он не плакал — альфа слишком долго учился держать лицо. Но его руки, когда он обнял мужа и сына разом, дрожали так, что это было заметно всем. — Мы вместе, — сказал он хрипло. — Мы снова вместе. Чимин обнимал их обоих, чувствуя, как по его собственным щекам текут слёзы. Но это были другие слёзы — не горькие, не отчаянные. Слёзы облегчения. Слёзы возвращения. А Чонгук стоял в стороне. Он прислонился спиной к дверному косяку и просто смотрел. Его чёрная одежда была в крови — чужой и своей. Костяшки разбиты. На скуле наливался синяк. Но он не чувствовал боли. Он чувствовал что-то другое — что-то, чего никогда не испытывал за всю свою жизнь в приютах и трущобах. Счастье. Не своё — Чимина. Глядя на то, как его омега обнимает родителей, как его лицо светится от любви, как его руки тянутся к самым родным людям на свете, Чонгук улыбнулся. Тихо. Едва заметно. Он вырос в детском доме, где никогда не было ни материнских рук, ни отцовского плеча. Его никто не ждал. Никто не плакал от радости, когда он входил в дверь. И сейчас, стоя в чужом особняке, глядя на чужую семью, он впервые в жизни почувствовал себя частью чего-то большего. «Вот что такое дом,» — подумал он. — «Вот что такое семья.» Чимин поднял глаза и нашёл его взглядом. Улыбнулся сквозь слёзы и протянул руку — туда, где в тени стоял его альфа. — Чонгук... Но Сокджин опередил его. Он поднялся с колен и повернулся к Чонгуку. Его лицо всё ещё было мокрым, тушь размазалась, но в глазах горело что-то новое. Не ненависть. Не страх. Благодарность. Он шагнул к альфе — тому самому, кого называл убийцей и животным, — и вдруг потянул его за руку. — Иди сюда, — сказал он тихо. Чонгук опешил. Но Сокджин уже обхватил его руками и прижал к себе. Крепко. По-настоящему. — Ты вернул мне сына, — прошептал он, уткнувшись лбом в плечо альфы. — Ты рисковал жизнью. Ты спас моего мальчика. Намджун подошёл следом. Он ничего не сказал — просто положил руку на плечо Чонгука, и это прикосновение стоило больше любых слов. А потом Чимин обнял их всех — и мать, и отца, и своего альфу, — и они стояли вчетвером посреди холла, сжимая друг друга так, будто мир за дверями перестал существовать. Чонгук чувствовал, как к горлу подступает ком. Он сглотнул. Потом ещё раз. А потом сдался и просто закрыл глаза, позволяя себе быть обнятым, быть принятым, быть частью семьи. — Спасибо, — прошептал он хрипло. — Это тебе спасибо, — ответил Сокджин, не отпуская его. — Ты привёл нашего сына домой. Ты теперь тоже наш. Спустя несколько минут они сидели в гостиной. Слуги суетились, принося чай, еду, тёплые пледы. Сокджин не отпускал руку Чимина. Намджун сидел напротив и впервые смотрел на Чонгука не с вызовом, а с уважением. — Мы должны извиниться перед тобой, — медленно произнёс он. — За ужин. За ту женщину. За то, что не дали тебе шанса. Чонгук покачал головой. — Я понимаю. Вы защищали Чимина. Я бы сделал то же самое. — Ты и сделал, — заметил Намджун. — Ты спас его. И я... я ошибался на твой счёт. Чимин сиял. Он сидел, прижавшись к плечу своего альфы, и не мог перестать улыбаться. Его родители и его любовь. Наконец-то вместе. Наконец-то в мире. — Я же говорил, — прошептал он, глядя на родителей. — Он дышит мной. А я — им. — Да, — Сокджин вытер последние слёзы и улыбнулся — впервые за долгое время. — Теперь мы видим. Теперь мы понимаем. Ночь опустилась на особняк мягким покрывалом. Но впервые за много месяцев в этих стенах не было ни страха, ни боли. Только любовь. Только надежда. Только семья. Чонгук сидел на диване, чувствуя тепло Чимина у своего сердца. Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли когда-нибудь привыкнуть к этому — к дому, к заботе, к тому, что его не считают врагом. Но одно он знал точно. Ради этой минуты стоило пройти через всё.

***

Прошёл месяц. Месяц, за который Чонгук успел сделать то, о чём раньше не смел и мечтать. С помощью Намджуна — теперь уже не врага, а наставника — он открыл собственную охранную компанию. Его имя, когда-то внушавшее страх лишь в тюремных стенах, теперь стало синонимом надёжности в деловых кругах. Он встал на ноги. По-настоящему. И сегодня, в этот солнечный день, он стоял у алтаря, ожидая своего омегу. Зимний сад особняка Кимов превратился в цветущий рай. Белые розы и пионы оплетали арки, хрустальные подвески ловили солнечный свет, рассыпая радужные блики по гостям. Среди приглашённых были друзья Чимина — те, кто остался верен ему даже в самые тёмные времена. И партнёры Чонгука — те, кто поверил в бывшего заключённого и помог ему построить бизнес. Чонгук стоял у алтаря, поправляя запонки. Его чёрный костюм сидел безупречно, волосы были уложены, а глаза сияли тем самым светом, которого никто не видел в тюрьме. Светом счастья. Светом любви. Музыка заиграла. Гости поднялись. И в проходе появился он. Чимин шёл медленно, держа за руки обоих родителей. Его белый костюм был расшит серебряными нитями, а в волосах блестели крошечные жемчужины. Он улыбался, но губы дрожали — слёзы счастья уже подступали к глазам. Сокджин плакал, не скрываясь. Слёзы текли по его щекам, размывая дорогой макияж, но ему было всё равно. Он сжимал ладонь сына и шептал: — Наш маленький мальчик... наш маленький мальчик вырос... Чимин сжал его руку в ответ и прошептал: — Папа, перестань... ты заставишь меня тоже плакать... — Я уже плачу, — всхлипнул Сокджин. — Я так счастлив... Намджун шёл с другой стороны, прямой и величественный, но его глаза тоже подозрительно блестели. Он смотрел на сына, на его сияющее лицо, на алтарь, где ждал Чонгук, и чувствовал, как сердце переполняется гордостью и тихой, светлой грустью. — Сынок, — сказал он тихо, когда они приблизились к алтарю, — чтобы ни случилось в будущем, знай: мы всегда ждём тебя. Наш дом — твой дом. Наша любовь — навсегда. Мы очень тебя любим. Чимин остановился. Его лицо сморщилось, и слёзы наконец хлынули — светлые, счастливые, очищающие. — Вы лучшие родители в мире, — прошептал он. — Я так сильно вас люблю... Намджун привлёк его к себе, обнимая — крепко, по-отцовски. А когда отпустил, добавил — тихо, так, чтобы слышал только Чимин: — А этот человек, — он кивнул на Чонгука, — самый доверенный из всех, кого я знаю. Мне жаль, что мы не верили ему раньше. Но теперь... теперь я могу доверить ему твою жизнь. И я делаю это с лёгким сердцем. Чимин всхлипнул и кивнул. А потом родители отпустили его руки — и передали Чонгуку. Альфа стоял у алтаря. Он был ослепителен. Чёрный костюм, белая рубашка, лёгкая улыбка на губах. Его глаза, тёмные и глубокие, смотрели на Чимина так, будто в целом мире не существовало ничего, кроме этого омеги. Чимин взял его за руки. Чонгук мягко стёр большим пальцем слезу с его щеки и прошептал: — Ты самый красивый из всех, кого я видел. — Ты тоже, — улыбнулся Чимин сквозь слёзы. — Самый красивый. Мой альфа. Они обменялись клятвами. Тихими, простыми, идущими от самого сердца. Без пафоса. Без лжи. Только правда — та, что горела в их глазах с самой первой встречи на залитой дождём автомойке. — Я обещаю тебе вечность, — сказал Чонгук. — Я обещаю тебе вечность, — эхом ответил Чимин. А потом они поцеловались. Долго. Нежно. Под гром аплодисментов, под крики «Поздравляем!», под радостный смех друзей и слёзы родителей. Сокджин рыдал в плечо мужа, а Намджун, впервые за долгие годы, открыто улыбался. Он поймал взгляд Чонгука поверх голов гостей и едва заметно кивнул — знак уважения, признания и благословения. После церемонии гости окружили молодожёнов. Друзья Чимина обнимали его и смеялись. Партнёры Чонгука пожимали ему руку и желали успехов. В воздухе пахло цветами, шампанским и счастьем. А вечером, когда гости разошлись, они остались вдвоём. Сидели на террасе, укутавшись в один плед, и смотрели на звёзды. — Знаешь, — тихо сказал Чимин, прижимаясь к плечу альфы, — я всегда знал, что мы будем вместе. С самого первого дня. Даже когда весь мир был против. — Я тоже, — ответил Чонгук, целуя его в макушку. — Даже в аду. Даже в тюрьме. Я знал, что однажды ты станешь моим. Они помолчали. А потом Чимин засмеялся — тихо, счастливо. — Что? — спросил Чонгук. — Я просто вспомнил, как ты впервые поцеловал меня. Под дождём. За автомойкой. Ты был такой серьёзный, будто от этого зависела твоя жизнь. — Так и было, — Чонгук повернулся к нему, и в его глазах отразились звёзды. — Моя жизнь всегда зависела только от тебя. Чимин потянулся и поцеловал его — мягко, сладко, как самый первый раз. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я люблю тебя больше, — ответил Чонгук. И ночь накрыла их своим покрывалом — тёплым, тихим, полным обещаний. Потому что теперь они были вместе. Навсегда.