captain’s behavior

             Впервые за долгое время международный перерыв давался Браиму настолько тяжело, хотя сборную свою он любил просто до безумия, с юных лет представлял себе свое первое участие в чемпионате и с нетерпением предкушал отъезд команды в Нью-Джерси, потому, что еще каких-то пару дней назад он не мог представить ничего, что могло бы хоть как-то нарушить его внутреннюю идиллию. Тем не менее, если бы кто-нибудь спросил Диаса удивлен ли он — о, нет. Сейчас он испытывал любые эмоции, будь то злость, страх или раздражение, но ничего из поведения Ашрафа на протяжении последних двух недель не вызвало в нем блядского удивления.       Тем не менее, не свойственную характеру раздражительность хотелось было проще списывать на настигающую его тревогу, скребущее чувство ответственности и все более ощутимую с каждым днем реальность неизбежного, его детской мечты и ценнейшего, как ему казалось, опыта, поэтому важно было сконцентрироваться на матче, на команде, на себе, в конце концов, и это действительно немного помогло ему во время приветственного сбора перед перелетом. И неважно, что только на первые минут десять.       Хакими действительно не заставил себя ждать и, хоть на точке появился одним из последних, эта фраза едва ли несла в себе прямой смысл, потому, что с той самой секунды, как только Ашраф оказался в поле зрения Браима, было ясно, что своего пренебрежения тот скрывать даже не планирует. Сначала это было странное смятое рукопожатие, после которого капитан, по своему обыкновению, особенно отличавшийся тактильностью, особенно с Браимом, теперь даже толком на него не взглянул, довольно быстро переметнувшись к другим игрокам. Потом, уже в самолете, Хакими демонстративно, — О, Браим был в этом просто уверен, — предпочел себе абсолютно то же кресло и ровно одним рядом позади, словно нарочно напрягая его своим присутствием на протяжении всех этих злосчастных восьми часов в воздухе, и иногда Диасу казалось, что он ощущает чужие внимательные глаза под своей кожей, инстинктивно дергая шеей. Однако на деле, помимо многозначительных взглядов, излишне громкого смеха позади, почему-то именно тогда, когда Диас с особым рвением пытался уснуть и, разумеется, случайных переодических толчков в спинку кресла, Браим не заметил вообще ничего, что у нормальных людей называлось бы раскаянием или хотя бы попыткой обсудить возникшее между ними абсурднейшее разногласие, и все же едва ли младший мог назвать Ашрафа нормальным.       Под конец перелета от прежней выдержки не осталось практически ничего. Браим правда ненавидел злиться, но только потому, что толком и не умел этого делать, не умел высказывать свою обиду или затронутые чувства, лишь иногда, искоса поглядывая на Хакими, широко улыбающегося в кругу сокомандников, ощущая в горле вязкий ком обиды и отчаяния, и никак не желание пристыдить его прямо здесь, при всех, хоть как-то за себя постоять. Стоит отдать должное, что-то хорошее эти восемь часов все же сделали — всякое стремление идти на компромисс, выяснять что-то и первым предпринимать попытки к примирению, словно и вовсе обрубило. Видел Бог, Браим хотел и он пытался, в очередной раз жертвуя остатками собственного самолюбия и гордости в ситуации, в которой даже не было его вины, но на этот раз хватит. Диас решил это довольно резко, шустро кивая самому себе, хватая сумку и направляясь к выходу из самолета.       В автобусе стало намного проще. Стояла глубокая ночь, а внутри довольно ощутимо повисла всеобщая усталость, так, что за двадцать с лишним минут, по обыкновению, громкими игроками не было сказано ни слова. С прибытием на базу тоже мало что изменилось. Парни только безмолвно слонялись по лобби в ожидании своей очереди у стойки оформления всех надлежащих документов — Браим особо не вдавался в подробности, фокусируясь только на собственных тяжелеющих веках, так и норовящих захлопнуться, оставив все эти мороки на благородно согласившегося Буну, с которым они случайно зависли почти в самом конце очереди.       — Сколько там еще? — Буркнул младший после тяжелого вздоха, роняя голову где-то между чужих лопаток.       — Терпи, еще немного. — Яссин усмехнулся, однако с места не сдвинулся, продолжая рыться в сумке, изредка вытягиваясь, наблюдая за тем, что происходило впереди. — О, Ашраф пошел. Вы же вместе?       — Что?       Диас не сразу фокусируется на чужих словах и с усилием трет глаза, стараясь не выдать снова возникшее внутри напряжение.       — Живете, говорю, вместе?       — Нет. — Младший отмахивается и немного нервно качает головой, почти сразу же привлекая этим внимание проницательного вратаря, обернувшегося в легкой усмешке. — Точнее, ну.. Господи, перестань на меня так смотреть, я ничего не знаю.       — Поругались, чтоли?       — Просто молчи, Ясси. — Ответил Браим, невольно переходя на шепот и прикрывая лицо руками, черт его знает, зачем поворачивая голову в сторону лифтов, вновь наталкиваясь на чужие сосредоточенные глаза, не предвещающие ничего хорошего.       Ясси. Ашраф Хакими не то, чтобы мог назвать себя ревнивым. Да, он безусловно ревностно относился к футболу, к своему успеху и трофеям, еще до него в спорте это стали величать «конкуренцией», но у Браима Диаса, как и всегда, на все были свои планы.       У Браима, в принципе, было чересчур много над ним власти. Хакими часто думал об этом в Париже. Думал, когда тренировался и когда долго не мог сомкнуть глаз от бессоницы. Думал об этом в Марокко, когда Диас мгновенно отрубался после тяжелого дня, стоило ему оказаться в теплых руках Ашрафа, подолгу рассматривая чужое спокойное лицо, аккуратно поглаживая контур чужих бровей и скул. Свобода тоже была одной из тех вещей, к чему Хакими относился ревностно, но едва ли это заимело для него прежнее значение, когда он, ошарашенный отголоском чужого разговора, наблюдал за тем, как закрываются перед ним двери лифта. Нога непроизвольно потрясывалась в чем-то нервном, когда цифры на дисплее невыносимо медленно сменялись одна за другой, вскоре, наконец оповещая о нужном этаже.       Четвертый. Диас выходит из кабины почти на последнем издыхании, валясь с ног, но только крепче сжимая повисшую на плече сумку, свободной рукой шарясь по карману в поиске телефона, довольно быстро находя там сообщение, который Яссин ему уже заботливо отправил, оставшись внизу для разъяснения еще какого-то вопроса, которое младший, при всей любви, на вряд ли бы уже выдержал. Браим дергает ручку и шагает внутрь, почти щелкает включателем, когда дыхание вдруг перехватывает и он вздрагивает прямо в дверном проеме, инстинктивно хватаясь за сердце.       — Нет, ты просто больной, Ашраф. — Младший качает головой, смакуя на языке почему-то только сейчас снизошедшее к нему осознание, когда, оставив сумки и обернувшись, он действительно видит перед собой откинувшегося на кровати Хакими, опирающегося на собственные ладони, странно поглядывающего на него из-под слегка нахмуренных бровей. — Что ты тут забыл?       — Смотрю, кто-то не в настроении? — Ашраф усмехается и медленно приподнимается со скрипучего матраца, лениво выпрямляясь, растягивая шею и делая несколько небольших шагов в сторону Браима. Его глаза блестели в абсолютной темноте, вцепившись в чужое лицо чем-то непривычно грубым и язвительным, даже отдаленно не схожим с привычной нежностью капитана. — И тебе привет, малыш.       Диас отшатывается, когда, хоть и всего на секунду, ощущает на своем лице чужие широкие ладони, то как ощутимо сократилось расстояние между ними в неудавшейся попытке Хакими поцеловать его, ощущая, как раздражение внутри него закипает с новой силой.       — Даже не смей. — Отрезает Браим, ладонью отпихивая чужие руки.       — Неужели так много всего изменилось за пару дней. — Спрашивает старший, ухмыляясь, однако больше не предпринимая никаких попыток. Он опускает голову, склоняет ее к плечу, внимательно наблюдая за чужим лицом. Браим думает, что так и не понял, когда они во все это забрели, даже сейчас ощущая нездоровое желание забить на все разногласия и вжаться в чужие губы.       — Намного больше, чем ты можешь себе представить. — Кивает младший и тоже поднимает глаза, продолжая уже более решительно. — Ты не можешь врываться в чужую комнату и сидеть здесь в темноте, Хакими.       — Это моя комната, Браим.       Диас резко вскидывает голову.       — Что?       Младший оборачивается все к той же двери, смотрит на цифры сто третьего номера, готовый поклясться всем, что у него есть, что буквально секунду назад на месте последней цифры была двойка. Как же это глупо.       — Ты удивлен? — Хакими щурится в недоверии, мельком изучая вещи Браима, его спесивые, но ощутимо уставшие глаза, довольно быстро приходя к очевидному умозаключению. — О, так ты случайно.       — Разумеется, случайно, я что идиот?              — Раньше нахождение в нашей комнате не вызывало у тебя такого раздражения. Что случилось, Браим? — Старший почти скалится, ухмыляется, языком шустро пройдясь меж собственных губ. — Хочешь, мы позовем Ясси?       — Что? Причем тут вообще он? — Диас хмурится, ощущая теперь что-то намного более болезненное, чем простое раздражение.       Младший качает головой и делает шаг вперед, ощущая себя просто отвратительно, намереваясь сбежать отсюда, как можно быстрее, если бы не чужие сильные и требовательные руки, без особых усилий, перекрывшие путь к отступлению.       — Он же обязательно прибежит и спасет тебя, не то, что я. — Хакими рывком хватает чужое плечо и припечатывает младшего к первой попавшейся стене, шумно втягивая воздух и поджимая губы, все же никак не унимаясь. — Наверное еще и пожалеет, да, Браими? Ты ведь любишь, когда тебя жалеют.       Хакими умолкает. Его речь обрывается звуком звонкой пощечины, пока он молчаливо хватается за кончик собственного подбородка, похрустывает челюстью и часто моргает. Грудная клетка младшего шумно вздымалась, слова рвались наружу, но все же сдерживались сомнительными остатками трезвого рассудка, потому, что нельзя было казаться Ашрафу слабаком. Тот и без того, как оказалось, знал чересчур много его слабых мест.       — Ты не имеешь права устраивать мне допрос.       — Чтобы ты и дальше продолжал делать вид, что между нами ничего нет? — Ашраф отвечает, но на этот раз тише и размереннее, отшагивая назад и опираясь о противоположную стену.       — Никаких нас и нет, Хакими. — Браим кусает щеку со внутренней стороны, ощущуя, как колючая влага собирается в уголках его глаз, отчего-то не ощущая прежней решимости уйти. Ашраф теперь смотрит совсем иначе, как-то отчаянно и даже виновато, однако больше ничего не говорит. — Я перестал понимать тебя. Тебя и твои намерения, я не понимаю, чего ты от меня хочешь.       —Тебя. — Произносит старший, опуская голову к носкам. — Я хочу быть с тобой.       — Нет, Ашраф, я, блять, не могу так. — Браим издает смешок и качает в головой в неверии, тщательно скрывая постепенно проламливающийся внутри лед. — Ты появляешься только тогда, когда тебе удобно, неделями игнорируешь меня и устраиваешь истерики, а потом, как ни в чем не бывало, спрашиваешь в порядке ли я.       Старший отвечает не сразу, шумно сглатывает и с усилием нервно трет глаза.       — Прости меня. — Он начинает вкрадчиво, почти шепотом, Браиму кажется, что он слышит, как подрагивает чужой голос. — Только не уходи.              Диас морщится.       — Ашраф, ты снова не слышишь меня.              — Тогда что? — Хакими поднимает голову.       — Хочу знать, кто я для тебя.       Старший приоткрывает рот в решимости, но в самый последний момент умолкает, словно теряя все слова, растерянно заглядывая в чужие глаза. Диас кивает, будто чужое молчание и было тем, что он ожидал услышать, сглатывает, уже почти дернув ручку входной двери, когда Хакими снова останавливает, но уже мягче, ловя чужое запястье.       — Нет, я. — Он осекается. — Ты важен мне и я правда хочу быть рядом с тобой, но я не могу не думать о том, что это невозможно, что я не могу привязывать тебя к себе. Обещать того, что я не могу выполнить.       — Ашраф, я не прошу многого.       — Я люблю тебя.       — Что? — Браим давится воздухом, ощущая, как пересыхает во рту, а лицо вспыхивает откуда-то взявшимся смущением. — Нет, Хакими, я не могу быть с человеком, который говорит такое только тогда, когда ему страшно меня отпустить.       — Клянусь, я люблю тебя, Браим. — Хакими подходит ближе, наклоняется, ладонью мягко подцепляя чужую ладонь, сплетая пальцы. — Не хочу отпускать тебя, не хочу спать без тебя, не хочу делить с кем-то другим. Потому, что ты мой. Поверь, у меня было время это обдумать.       — Нет, я очень рад за тебя, но я не твоя вещь, Ашраф.       — Конечно, маленький, я знаю. — Старший кивает учащенно, обхватывая ладонями чужое лицо и упираясь в него собственным лбом. — Прости, это не то, что я имел в виду. Я не считаю тебя своей вещью, уважаю тебя и твои чувства.       — Закрой рот, Ашраф       Браим не сдерживает смешка, но уже в следующий момент подтягивается ближе, приподнимаясь на носках и мягко дотрагиваясь до чужих губ своими. Хакими мелко вздрагивает, растягивает губы в слабой улыбке, но довольно быстро перестает отвлекаться, впуская в чужой рот язык и подтягивая младшего все ближе и ближе, пока и вовсе не поднимает в воздух. Диас отрывается, смыкая на чужой широкой шее запястья. Старший целует еще несколько раз, кратко прикасаясь губами к подбородку и щекам, когда садится на угол одной из кроватей, позволяя Диасу удобнее устроиться на его коленях.       — Так я прощен? — Его ладони обхватывают чужую талию, неторопливо опускаяясь ниже и по-свойски укладываясь на бедрах.       — Ты на испытательном сроке.       — Серьезно? — Брови Ашрафа приподнимаются в удивлении, все выше, когда тот не замечает на лице младшего и тени улыбки.       — Серьзнее некуда, капи.       Диас жмет плечами и все же поджимает губы в непринужденной усмешке, наблюдая за тем, как Ашраф целует его ладонь, потом и запястья, уложенные на его собственных плечах. Рука Браима приподнимается, останавливается на чужом загривке, отросших кудрявящихся волосах Ашрафа и зарывается глубже, на что старший выдает что-то вроде сдавленного хрипа и прикрывает глаза, вытягивая шею, словно намекая Браиму потрепать и с другой стороны. Младший смеется, но слушается, погружая в чужие пряди уже обе ладони, вдыхая прерывисто и слегка прогинаяясь в спине, когда Ашраф утыкается куда-то в шею, оставляя на ней влажные отметины, кусаяясь, но практически сразу же зализывая краснеющие пятна, сильнее обхватывая чужую спину.       — Такой суровый. — тихо говорит он, губами поднимаясь выше, когда Диас уже совсем мало что различает в родном чуть хрипловатом тембре, успев прикрыть глаза от восторга и долгожданной близости. — Ты такой сексуальный, когда меня отчитываешь.       — Так и думал, что ты ни слова не понял.       Ашраф смеется, вновь кусается, но уже более ощутимо и требовательно, по всей видимости, выражая недовольство чужими словами, но у Браима глаза хитрющие. Он ластится, мажет по чужой щеке своей и просит еще, когда Хакими хватает его где-то под лопатками и без особых усилий подминает под себя, мягко укладывая на спину и нависая сверху, словно нечаянно задевая край чужой футболки, теплой ладонью ведя выше. Диас усмехается и закусывает собственную губу, звенит разъезжающейся молнией куртки и не без помощи, освобождает руки, ощущая приятную прохладу на оголенной коже и так и не сведя взгляда с мужчины напротив. Старший решает больше не медлить, усаживается на собственных коленях и самостоятельно стягивает с себя темную футболку, помогает улыбающемуся Браиму с кроссовками, когда застревает на полувздохе, потому, что младший нападает почти сразу же, еще до того, как Ашраф успевает разобраться с собственным ремнем. Диас целует куда-то в ключицу и опускается все ниже, языком обведя мышцы на чужой груди и сомкнув губы уже где-то под чужими ребрами. Ашраф издает хриплый стон, и зарывается ладонью в волосы Браима, окончательно замирая, когда тот перехватывает инициативу, самостоятельно стягивает его брюки и толкает назад, откидывая вещи на пол.       Хакими укладывается удобнее, убирая из-под головы лишние подушки и с трудом опуская глаза туда, где меж его разведенных ног уже устроился Диас, поглядывающий на старшего в нетерпении. Ашраф кивает еще до того, как успевает подумать, понимает это по тому, как моментально прошибает все его тело, стоило только ощутить чужой теплый язык и мягкие губы Браима, обхватывающие его головку. Старший вдыхает прерывисто, неосознанно поджимая пальцы на ногах в попытке хоть как-то сконтролировать собственные ощущения, но довольно быстро понимает, что это бесполезно. Снова зарывается ладонью в чужие пушистые волосы, чуть сжимая непослушные кудрявые пряди. Браим кивает одобрительно, на что Хакими стягивает кулак немного сильнее, с улыбкой отмечая чужое ответное довольное мычание. Диас укладывает ладони на чужом животе, теперь совершенно не помогая себе руками и опускаясь почти до основания, выбивая из Хакими переодичные сорванные стоны, ругательства, вперемешку с комплиментами и другими характерными ему в такие моменты нежностями, пока одна из ладоней младшего проскальзывает выше, исследуя чужое подтянутое тело, линии очерченного пресса.       Старший вытягивается, мельком облизывает губы, там где все еще мерещится присутствие чужих, ощущая, как непроизвольно поджимаются пальцы на ногах, пряча лицо в изгибе локтя, когда его бедра толкаются глубже, когда Браим втягивает впалые щеки, смаргивая небольшое количество влаги, скопившееся в уголке устремленных на Ашрафа глаз. Хакими кажется, что он видит звезды, потому, что чужие ладони сжимаются на его бедре, царапают чувствительную кожу, когда Браим со звонким чмоком выпускает изо рта его член и еще несколько раз ведет языком вдоль, после чего остатки выдержки Ашрафа окончательно лопаются. Он тянет младшего на себя, снова врезаясь в его припухшие губы поцелуем, опускаясь ниже и зубами слегка цепляя мягкие участки вокруг шеи, наконец, выбивая из груди разомлевшего Диаса стон.       Ашраф выпрямляется, подтягивая послушного, вспыхнувшего очаровательным румянцем и совсем разомлевшего от чужой ласки Браима за бедра, выпрямляется, с довольной ухмылкой оглядывая свое алеющее творчество на шее старшего, с еще большим восторгом отмечая чужие метки на своем собственном теле.       — Ты красивый. — Браим произносит не сразу, прочищая немного охрипшее горло и ерзая, наблюдая за тем, как старший возится со своей брошенной у кровати сумкой в поиске пачки презервативов, о чем он мог только догадываться, потому, что сам всецело отдал предпочтение изучению чужой фигуры, тому как кинематографично напрягались чужие виднеющиеся мышцы при каждом их шевелении, как губы Ашрафа изогнулись в подобии смущения от чужих слов, когда он наконец выудил все необходимое. — И тебе очень идут кудри.       — Спасибо, малыш. — Хакими улыбается, откидывая в сторону разорванную упаковку и выливая на ладонь тюбик чего-то маслянистого, косясь на улыбающегося Браима. — Не припомню тебя таким болтливым.       — Не припомню, чтобы ты был так хорош.       Младший не успевает закончить, когда ощущает на бедре легкий шлепок, не сдерживая игривого смеха.       — Придется напомнить, маленький?       — Да, пожалуйста, прошу тебя. — Диас вздрагивает от восторга, смотрит на медлящего Ашрафа в мольбе, ерзая на мягких белых простынях. — Пожалуйста, Ашраф..       Руки Ашрафа скользят ниже, шире разводят чужие колени, когда старший, получив одобряющий кивок, входит сначала одним пальцем, потом и вторым, вынуждая смущенного Браима прикрыть лицо ладонью, которую Хакими уже в следующий момент, разумеется, убирает, наклоняясь и мягко целуя в лоб, стремясь, как можно скорее, избавить младшего от боли и неловкости. Браим нещадно цепляется за чужую спину, царапается и мелодично выстанывает чужое имя прямо на его ухо, и Хакими думает, что никогда еще чужие стоны так не испытывали его терпение. Сцеловывает нахмуренность с чужого лица, не сдерживает сдавленного хрипа, ощущая, как бедра младшего двигаются ему на встречу.       — Ты дьявол, Диас. — Хакими уже в который раз впивается в чужую шею, целует и вытаскивает пальцы под чужой протяжный всхлип, вытирая их о простыни и напоследок, заглядывая в глаза, только убеждается, довольно очевидно не находя в них ничего, кроме просьбы; того, чего хотели они оба.       Ашраф больше не медлит, входит почти на половину, замечая, как подтягивается чужой впалый живот, как сводятся к переносице его темные брови, думая, что еще никогда не видел Браима настолько восхитительным. Он склоняется ближе, позволяя младшему обхватить его шею и вжаться сильнее, когда Хакими двигается, заполняет почти полностью, прижимаяясь губами к чужому загривку, щеке и всему что только попадалось в беспорядочных поцелуях. Младший выругивается, шепчет что-то, что Ашраф в воспаленном бреду не особо разбирает, но постепенно ускоряется, выпрямляясь и меняя угол, с восхищением наблюдая за тем, как спина Браима самозабвенно выгибается. Хакими упирается в чужие бедра, вбиваясь более резко и отточенно, ощущая как Диас вцепляется в его руку, как мечется в сокрушительном удовольствии и желание получить, как много больше чужих прикосновений.       Старший останавливается, но только для того, чтобы ладонями приобнять чужую спину и подтянуть, умещая юношу на своих коленях. Диас ощущает чужие ладони, придерживающие его бедра, и поднимает немного затуманенные глаза, обхватывая лицо Ашрафа обеими ладонями, прижимаясь к губам. Мужчина улыбается, ощущая, как уже в следующий момент, младший утыкается ему в шею, скулит, но только активнее двигается навстречу, сжимая его предплечье.       — Так и не ответишь мне? — Ашраф ухмыляется, косясь на Браима, и замечая на чужом лице недопонимания, отчего-то уверенный, что Браим прекрасно понял, что именно тот имел в виду. — То, что я сказал тебе,       — Ты на испытательном сроке, забыл? — Браим всхлипывает, когда, наконец, ощущает чужую теплую на собственном члене, обхватывающую у основания. Он выругивается, распахивает глаза, ощущая, что близок к тому, чтобы кончить от первого же касания, видя перед собой только чужую насмехающуюся ухмылку. — Это манипуляция.       — Нет, я просто помогаю тебе озвучить это. — Хакими усмехается, целуя в уголок чужих губ, начиная неторопливо двигать рукой в темп движений собственных бедер. — Скажи это.       — Господи, Ашраф. — Хрипло бросает Диас, зажмуривая глаза. — Люблю тебя. Я тоже люблю тебя, пожалуйста, быстрее.       Ашраф когда вновь перехватывает инициативу и укладывает младшего на спину, ощущая, как бешенно вдруг начало колотиться сердце. Браим тянет его на себя, пряча в чужие губы обессиленный стон, когда всего через несколько грубых толчков кончает, сжимая в руке ни в чем невиновную подушку.       — Не думай привыкать к этому. — Браим хрипит, когда еще через пару мгновений, слышит чужой протяжный стон и ощущает на себе тяжесть чужого ослабшего тела, носом утыкаясь в чужие волосы.       — Если ты про себя, в моей кровати, то я привык к этому задолго до твоей угрозы.       Хакими улыбается, прерывая попытки Диаса выразить недовольство, шустро чмокая его в губы и поднимаяясь с кровати, направляясь в ванную.       — Самоуверенный дурак.       — Только не вздумай уснуть без меня.