Благотворительный вечер
21 июня 2026 г., 15:37
Гермиона поняла, что день будет отвратительным, ещё в тот момент, когда в шесть утра у неё взорвался чайник.
Не метафорически. Буквально.
Старый электрический урод, переживший, кажется, две войны, три переезда и один нервный срыв Гермионы на втором курсе, вдруг зашипел, мигнул лампочкой и выдал хлопок такой силы, будто решил уйти из жизни эффектно. Свет в кухне моргнул. Из розетки повалил серый дым.
— Прекрасно, — хрипло сказала Гермиона в пустую кухню, глядя на мёртвый чайник. — Просто прекрасно. Потому что без угрозы возгорания моё утро было недостаточно насыщенным.
Она стояла босиком на холодном линолеуме, в растянутой футболке, с волосами, собранными в кое-как выживший пучок, и чувствовала себя человеком, которого жизнь методично избивает стулом уже лет десять, но делает это с такой скукой, что даже злиться становится лень.
За окном моросил дождь. Не красивый киношный дождь, под который хочется курить на балконе и философствовать о смысле жизни. Нет. Настоящая городская дрянь — мелкая, серая, липкая, превращающая улицы в грязный суп из окурков, бензина и чужой усталости.
Гермиона выключила пробки, открыла окно, впуская холодный воздух, пахнущий мокрым асфальтом и мусорными баками, и прислонилась лбом к стене. Спина болела. Глаза болели. Даже зубы, кажется, болели из солидарности.
Она отработала две смены подряд, потому что Браун внезапно «заболела», а Гермиона слишком устала, чтобы спорить с начальством. Потом полночи сидела над конспектами, потому что экзамен сам себя не сдаст. Потом звонил реабилитационный центр по поводу отца. Отец орал. Потом плакал. Потом снова орал. Замкнутый круг. Любимая семейная традиция.
Она закрыла глаза.
И именно в этот момент завибрировал телефон.
Гермиона даже не посмотрела сначала. Просто почувствовала, как внутри мгновенно появляется раздражение. Такое плотное, вязкое, как мазут. Если это опять коллекторы — она убьёт кого-нибудь. Если больница — притворится мёртвой. Если отец...
Она взяла телефон. Номер был незнакомый.
Гермиона секунду смотрела на экран, потом ответила:
— Если это секта, то сразу предупреждаю — душа уже занята.
Тишина. Потом низкий голос, от которого внутри почему-то стало слишком тихо.
— У тебя всегда такое очаровательное приветствие?
Гермиона замерла.
Чёрт. Конечно. Беллатрикс Блэк. Потому что кому ещё звонить ей в семь утра, кроме главы преступной империи.
— Откуда у тебя мой номер?
— Я расстроена, Грейнджер. Я ожидала хотя бы «доброе утро».
— Доброе утро обычно не начинается с криминальных авторитетов в телефоне.
В трубке послышался тихий смешок. И это было хуже, чем если бы Беллатрикс угрожала. Потому что такой язык Гермиона понимала. А вот это спокойное, ленивое удовлетворение — нет.
Она подошла к окну и уставилась на серое небо.
— Что тебе нужно?
— Сегодня вечером у меня мероприятие.
— Поздравляю.
— Ты поедешь со мной.
Гермиона моргнула. Потом рассмеялась. Коротко. Нервно.
— Прости?
— Благотворительный вечер. Закрытый. Скучный. Лицемерный. Ты будешь страдать, я — развлекаться.
— Нет.
— Это был не вопрос.
— Тогда вот тебе неответ.
Тишина. Гермиона услышала, как Белла затягивается сигаретой. Странно, насколько отчётливо она уже различала эти звуки. Хрип лёгких. Медленный выдох. Пауза. Как будто голос Беллатрикс всегда приходил не один, а вместе с дымом, дорогими духами и ощущением, что рядом стоит хищник, который пока не решил — укусить тебя или просто посмотреть.
— Ты хотела понять, кто управляет этим городом, — спокойно сказала Белла. — Вот и поймёшь.
— Я не просила экскурсию в ад.
— Ошибаешься. Просила. Каждый раз, когда смотрела на меня так, будто хотела вскрыть мне череп и проверить, что там внутри.
Гермиона прикрыла глаза. Господи. Эта женщина разговаривала так, будто каждый диалог был дуэлью. И самое мерзкое — Гермиона каждый раз в неё вступала.
— У меня работа.
— В семь вечера.
— У меня нет одежды для ваших сатанинских собраний богатых трупов.
— Уже есть.
— Что?
— Платье привезут через два часа.
— Ты вообще слышала слово «нет» хоть раз в жизни?
— Постоянно. Обычно перед тем, как люди делают то, что мне нужно.
Гермиона открыла рот. Закрыла. Потому что в этом была проблема. Беллатрикс Блэк никогда не давила напрямую. Она просто... заходила в твою жизнь так уверенно, будто уже давно там жила.
— Я никуда не поеду.
— Поедешь.
— С чего такая уверенность?
Пауза.
А потом:
— Потому что тебе любопытно.
И линия отключилась.
Гермиона ещё несколько секунд стояла с телефоном возле уха. Потом медленно опустила руку.
— Ненавижу её, — сообщила она мёртвому чайнику.
Чайник не спорил.
***
Гермиона убедилась, что день будет отвратительным, когда автобус встал посреди моста, водитель начал орать на какого-то мужика с велосипедом, а у неё в стаканчике остыл кофе, пахнущий дешёвым пластиком и пережжёнными зёрнами. Город за окном был серым, мокрым и злым, будто кто-то ночью специально выкрутил из него все цвета, оставив только бетон, дождь и людей с лицами «отстаньте от меня, пока я никого не убил». В принципе, обычный вторник. Она стояла, держась за поручень, и смотрела на отражение собственного лица в запотевшем стекле. Тёмные круги под глазами стали ещё глубже. Волосы снова жили своей жизнью. Под глазами — след от подушки. На губе маленькая трещина от холода. Прекрасно. Будущий хирург. Гордость медицинского факультета. Женщина, которую недавно возила по городу глава мафии. А сейчас пригласила на благотворительный вечер, ну или на сатанистский культ — тут как посмотреть. Больница пахла антисептиком, дешёвым кофе и человеческим отчаянием. Как обычно. В приёмном покое орал ребёнок. Где-то матерился хирург. Кто-то уронил металлический лоток, и звук ударился о стены так резко, что Гермиона инстинктивно дёрнулась. Усталость сидела в костях. Глубокая, хроническая, которая превращает человека не в трагического героя, а в раздражённое привидение с медицинским образованием. — Ты выглядишь так, будто всю ночь читала Ницше и дралась с демонами, — сказала Джинни, плюхаясь рядом в ординаторской и открывая энергетик с таким звуком, будто вскрывала человеческую грудную клетку. — Я и читала. Только демоны были в Armani. — А, значит, снова мафия. — Не называй это так. Джинни медленно повернула голову. — Гермиона. — Что? — Ты буквально ездила ночью с Беллатрикс Блэк по её району. — Это была... экскурсия. — Господи Иисусе, — Джинни закрыла глаза. — Ты сейчас звучишь как женщина, которая через три месяца начнёт оправдывать убийства фразой «у неё просто тяжёлое детство». — У всех тяжёлое детство. — Да, но не все решают проблемы с помощью огнестрела. Гермиона потёрла лицо ладонями. — Я не оправдываю её. — Но думаешь о ней. Это прозвучало слишком спокойно. Без насмешки. Без привычного ехидства. Именно поэтому попало сильнее. Гермиона промолчала. Джинни вздохнула, отпила энергетик и посмотрела на неё внимательнее. — Ладно. Тебя как будто переехал экскаватор эмоций. Хочешь поговорить? — Нет. — Ты сказала «ничего» голосом человека, который либо кого-то убил, либо сейчас расплачется. — Не драматизируй. — Это моя работа как лучшей подруги. Гермиона молчала несколько секунд. Потом всё-таки сказала: — Мне звонила Блэк. Джинни поперхнулась напитком. — Прости. Что? Снова эта женщина, от одного взгляда которой у людей начинается инфаркт и налоговые проверки? — Очень точное описание. — И зачем она звонила? Гермиона уставилась в кофе. — Пригласила меня на благотворительный вечер. Тишина. Джинни медленно поставила банку. — Гермиона. — Что? — Кажется, мне нужно найти психический ресурс слушать про твою сексуальную напряжённость с криминальной королевой города. Гермиона чуть не подавилась воздухом. — У меня нет... — Мгм. — Джинни. — Я ничего не говорю. — Ты буквально всё говоришь лицом. — У меня выразительное лицо. Это дар. — Спасибо за поддержку. — Я серьёзно. — Я тоже. Гермиона закатила глаза и уткнулась в карточки пациентов, хотя буквы уже начали расплываться. Она почти не спала. После поездки с Беллой вернулась домой под утро, долго стояла под душем, будто горячая вода могла смыть чужие слова, чужой взгляд, чужое понимание мира, которое теперь застряло у неё под кожей занозой. Не помогло. Ничего не помогло. Джинни ещё какое-то время помолчала, а потом тихо спросила: — Ты поедешь? И вот тут была проблема. Потому что правильный ответ — нет. Нормальный ответ — нет. Психически здоровый человек сказал бы «нет», заблокировал номер и переехал в другую страну. Но внутри Гермионы уже сидело это проклятое любопытство. Оно разрасталось с каждой встречей. С каждым разговором. С каждым моментом, когда Беллатрикс ломала её представление о мире и оставляла после себя ощущение, будто Гермионе показали трещину в стене, которую она раньше считала монолитной. — Я не знаю, — честно сказала она. Джинни вздохнула. — О, всё. Ты пропала. — Не начинай. — Ты говоришь о ней так, будто одновременно хочешь её ударить и получить от неё ипотеку. — Это самое отвратительно точное описание моих эмоций, которое я слышала. Джинни ухмыльнулась. — Ну хоть кто-то в этом городе имеет вкус на взрослых женщин. Гермиона закатила глаза. — Она криминальный босс, Джинни. — А ты выглядишь заинтересованной. — Я выгляжу уставшей. — Нет. Уставшей ты выглядишь всегда. Сейчас ты выглядишь... вовлечённой. Гермиона резко встала. — Мне нужно работать. — Ага. Конечно. Джинни проводила её слишком понимающим взглядом. Это раздражало. Потому что Гермиона сама себя понимала недостаточно.***
Посылку привезли в шесть. Конечно. Потому что Беллатрикс Блэк, видимо, управляла не только преступностью, но и доставкой. Гермиона открыла дверь после душа, с мокрыми волосами и полотенцем на плечах, и уставилась на огромную чёрную коробку в руках курьера. — Это что? — Доставка для мисс Грейнджер. — Я ничего не заказывала. — Уже оплачено. Ну разумеется. Она захлопнула дверь чуть громче, чем требовалось. Коробка стояла на кухонном столе минут десять, пока Гермиона ходила вокруг неё так, будто внутри могла быть бомба. Хотя, учитывая Беллу, метафорически это так и было. Коробка была огромной. Чёрной. С золотым тиснением. — О нет, — произнесла Джинни с абсолютно искренним ужасом. — Она прислала тебе платье. — Я не собираюсь это надевать. — Конечно. А я не собираюсь после смены пить текилу из кофейной кружки. Гермиона открыла коробку. И на секунду перестала дышать. Чёрное платье. Простое. Без дешёвого пафоса. Без камней, вырезов и попытки превратить женщину в новогоднюю ёлку. Длинное. Тёмное. Идеально скроенное. Гермиона осторожно провела пальцами по ткани. Мягкая. Дорогая. Такая одежда не кричала о деньгах. Она просто молча напоминала, что ты беднее неё. В коробке лежала записка: «Ты ненавидишь показуху. Я учла. Поэтому не спорь с платьем, Грейнджер. Оно всё равно победит. — Б.» Гермиона уставилась на строчку. Потом нервно рассмеялась. Потому что это было ужасно. И смешно. И раздражающе похоже на Беллатрикс. Джинни тихо присвистнула. — Это уже не флирт. Это психологическая война. — Она просто манипулирует. — Мгм. — Что? — Ничего. Просто обычно люди, которые «просто манипулируют», не запоминают, какие фасоны ты ненавидишь. Гермиона резко закрыла коробку. — Я не пойду. — Пойдёшь. — Нет. — Гермиона. — Что? — Ты уже думаешь, что надеть под это платье. Это было отвратительно. Потому что Джинни оказалась права. К семи вечера Гермиона ненавидела всё человечество. Особенно себя. Особенно Беллатрикс. Особенно чёртово платье, которое сидело идеально. Она стояла перед зеркалом в крошечной ванной своей квартиры и чувствовала себя самозванкой. Девушка из грязного района, медсестра с долгами, дочь алкоголика, которая случайно оказалась в чужом фильме про богатых и опасных людей. Платье открывало шею. Волосы Джинни заставила распустить. — Ты выглядишь так, будто сейчас разобьёшь кому-то сердце, — сообщила она, сидя на стиральной машине и крася губы. — Я скорее разобью кому-то череп. — Это тоже сексуально. — Ты ужасна. — А ты нервничаешь. Гермиона замолчала. Потому что снова — попадание. Она действительно нервничала. Не из-за вечера. Не из-за богатых людей. Не из-за того, что снова окажется рядом с Беллатрикс. Хотя нет. Именно из-за этого.***
Когда она вышла из подъезда в половине восьмого, возле дома уже стояла чёрная машина. Не лимузин. Не что-то показательно роскошное. Просто дорогой автомобиль, который выглядел так, будто стоит больше всей её улицы. Водитель молча открыл дверь. Гермиона секунду стояла под моросящим дождём, чувствуя себя человеком, который добровольно идёт в логово чудовища. Ну, отличный план, Грейнджер. Просто потрясающий. Она села в машину. И почти сразу пожалела об этом. Потому что внутри пахло кожей, сигаретами и теми самыми духами. Беллатрикс уже была в машине. В чёрном смокинге. Конечно. Потому что Беллатрикс выглядела как человек, который приходит на чужие похороны исключительно чтобы убедиться, что все умерли правильно. Сигарета между пальцев. Волосы убраны назад. Холодный взгляд скользнул по Гермионе — медленно, спокойно, без пошлости, без дешёвого восхищения. Но Гермиона всё равно почувствовала этот взгляд физически. Будто по коже провели ладонью. — Ты пришла. Значит, платье победило, — сказала Беллатрикс. — Не делай такое лицо. Это не свидание. Уголок губ Беллы едва заметно дёрнулся. — А жаль. Гермиона уставилась на неё. Беллатрикс спокойно затушила сигарету. — Расслабься, Грейнджер. Ты выглядишь так, будто готовишься убить меня вилкой для канапе. — Зависит от вечера. Беллатрикс на это только ухмыльнулась. Машина тронулась. За окном тянулся вечерний город — мокрый, серый, шумный, залитый неоном и фарами. Гермиона смотрела на отражение Беллы в стекле. Та сидела расслабленно. Слишком расслабленно. Как человек, который всегда контролирует ситуацию. — Зачем я здесь? Белла не ответила сразу. Провела пальцем по краю бокала с виски. — Ты слишком упрямая, чтобы поверить словам. — А ты слишком любишь загадки, чтобы говорить прямо. Тихий смешок. — Возможно. Гермиона повернулась к окну. — Если это попытка впечатлить меня богатством, то предупреждаю сразу — я выросла в государственном жилье, меня сложно напугать мрамором. — Я и не пытаюсь тебя впечатлить. — Тогда что? Белла посмотрела на неё. Долго. Слишком долго. — Я хочу, чтобы ты увидела город таким, какой он есть. И почему-то от этих слов по позвоночнику прошёл холод. Машина скользила по мокрым улицам мягко, почти бесшумно, и Гермиону это раздражало отдельно. Всё в мире Беллатрикс Блэк двигалось слишком гладко. Двери открывались раньше, чем к ним подходили. Люди замолкали раньше, чем она повышала голос. Даже чёртов автомобиль ехал так, будто асфальт заранее извинялся за своё существование. Гермиона сидела, сцепив пальцы на коленях, и смотрела в окно. Город за стеклом менялся постепенно. Сначала исчезли облезлые магазины с мигающими вывесками. Потом — граффити на стенах и сетки на окнах. Потом пропали люди, которые курили возле остановок так, будто ненавидели сам факт собственного рождения. Дороги стали ровнее. Свет — теплее. Дома — выше. Удивительно, насколько откровенно деньги меняют воздух. Даже дождь здесь выглядел дороже. Белла молчала. И это было хуже разговора. Потому что тишина рядом с ней никогда не была пустой. Она давила. Тянулась между ними, как натянутая проволока. Гермиона поймала своё отражение в стекле. Чёрное платье. Собранные волосы. Тонкая цепочка на шее, которую она почти никогда не носила. Она выглядела чужой. Не хуже. Не беднее. Именно чужой. Как будто кто-то случайно вставил её фотографию в чужую жизнь. — Ты сейчас думаешь о побеге, — спокойно сказала Белла. — Я сейчас думаю, что если выпрыгну на ходу, это будет считаться уважительной причиной пропуска смены. Уголок губ Беллы едва заметно дёрнулся. — Расслабься, Грейнджер. Я не продаю людей на аукционах. По вторникам. — Какое облегчение. Белла перевела взгляд на окно. — Ты слишком напряжена. — А ты слишком спокойно говоришь человеку «поехали со мной в логово богатых преступников». — Они не любят, когда их называют преступниками. — Тогда «богатые паразиты»? — Уже ближе. Гермиона тихо выдохнула. И вот в этом была проблема. Рядом с Беллатрикс Блэк невозможно было удержаться в одной эмоции. Гермиона хотела злиться. Правда хотела. Но каждый раз Белла делала что-то, что ломало ритм. Сдвигало почву под ногами. Она не оправдывалась. Не строила из себя святую. Не говорила о тяжёлой судьбе и необходимости выбора. Она просто существовала так уверенно, будто давно смирилась с тем, кем является. И это выбивало из колеи сильнее, чем любые манипуляции. Машина свернула к огромному зданию, утопающему в золотом свете. Отель. Конечно. Не просто отель — один из тех, куда Гермиона обычно заходила только через служебный вход, когда кого-то из богатых идиотов привозили с передозировкой кокаина или сердечным приступом после двадцатилетнего романа с виски. Высокие окна. Мрамор. Швейцары в идеально сидящей форме. У входа стояли дорогие машины, стоимость которых могла закрыть долги половины её района. — Ненавижу богатых людей, — пробормотала Гермиона. — Нет, — спокойно сказала Белла, выходя из машины. — Ты ненавидишь плохих людей с деньгами. Это разные вещи. Гермиона посмотрела на неё. Чёрный костюм сидел на Белле так идеально, что это уже выглядело как угроза. Тёмные волосы убраны назад. На пальцах — кольца. Никакой показной роскоши. Только та уверенность, которую невозможно купить. Люди возле входа замолчали, когда Белла подошла. Не демонстративно. Не театрально. Просто... пространство само перестраивалось под неё. И Гермиона вдруг поняла, что именно пугало сильнее всего. Не власть. Не деньги. Не связи. А то, насколько естественно Беллатрикс Блэк существовала в этом мире. Будто была его частью ещё до того, как город построили. — Идём, — сказала Белла. Гермиона шагнула следом. Зал выглядел так, будто кто-то взял все деньги города и превратил их в интерьер. Хрустальные люстры. Золото. Белый мрамор. Шампанское. Люди в костюмах стоимостью с её годовую зарплату. Женщины с идеальными улыбками и пустыми глазами. Воздух пах дорогими духами, алкоголем и чем-то гнилым под этим всем. Высокие каблуки какой-то женщины стучали по мрамору. Играл рояль. И повсюду — улыбки. Господи, эти улыбки. Фальшивые. Натянутые. Идеально отрепетированные. Люди смеялись так, будто боялись остановиться. Мужчины в дорогих костюмах пожимали друг другу руки с лицами профессиональных лжецов. Женщины в бриллиантах касались чужих локтей и смотрели друг на друга как на конкуренток в очень дорогом серпентарии. Гермиона почувствовала это почти сразу. Фальшь. Она разливалась здесь как яд. — Добро пожаловать в ад, — тихо сказала Белла рядом. — Он пахнет шампанским. — Самые опасные вещи обычно пахнут приятно. К ним сразу начали подходить люди. Гермиона почти физически ощущала, как меняется их поведение рядом с Беллой. Кто-то нервничал. Кто-то заискивал. Кто-то пытался казаться равным. Но никто не расслаблялся. — Беллатрикс, дорогая. Высокий мужчина лет шестидесяти с серебристыми волосами улыбался слишком широко. Политик. Это было видно сразу. Такие люди всегда выглядели так, будто даже в туалете проводят предвыборную кампанию. — Министр, — лениво кивнула Белла. — Не ожидал увидеть вас здесь. — И всё же я здесь. Трагедия. Мужчина рассмеялся слишком громко. Потом перевёл взгляд на Гермиону. — А это?.. Белла даже не повернула головы. — Гермиона Грейнджер. Мой врач. Гермиона чуть не поперхнулась воздухом. Мой врач. Почему-то именно эти два слова прозвучали слишком лично. Министр тут же натянул новую улыбку. — Врач? Какая благородная профессия. — Да, — сухо ответила Гермиона. — В отличие от вашей. Тишина. Белла медленно повернула голову. В её глазах мелькнуло что-то опасно похожее на удовольствие. Министр нервно засмеялся. — Молодёжь сейчас такая острая на язык. — Это потому что мы ещё не научились воровать бюджет с улыбкой, — мило сказала Гермиона. Белла отвернулась, пряча усмешку за бокалом. Когда мужчина наконец ушёл, Гермиона тихо прошипела: — Ты могла предупредить, что здесь будут живые карикатуры на коррупцию. — Тогда ты бы не пришла. — Возможно, это был бы лучший исход. — Но менее интересный. Гермиона взяла бокал шампанского у проходящего официанта. Сделала глоток. Поморщилась. — На вкус как высокомерие. — Это дорогое шампанское. — Я и говорю. Белла тихо рассмеялась. И этот звук снова ударил куда-то под рёбра. Чёрт бы её побрал. — Ты всегда такая... оптимистичная? — тихо спросила Белла. Гермиона фыркнула. — Я медик. Мы не оптимисты. Мы реалисты с тревожностью и кофеиновой зависимостью. — Очаровательно. — Мне говорили, что я похожа на недовольного енота. — Нет. — Белла чуть склонила голову, рассматривая её так внимательно, что Гермионе захотелось сделать шаг назад. Она не сделала. — Ты похожа на человека, который слишком долго тащил мир на себе и теперь злится, что никто этого не заметил. И вот это было опасно. Не флирт. Не давление. Хуже. Понимание. Гермиона отвела взгляд первой. Потому что если продолжать смотреть Беллатрикс Блэк в глаза слишком долго, начинало казаться, будто она видит вещи, которые Гермиона сама предпочитала не трогать. — Это психологический анализ или угроза? — Пока наблюдение. — Ужасно успокаивает. Белла усмехнулась и затушила сигарету. Гермиона начала замечать детали постепенно. Обрывки разговоров. Фразы. Имена. Она смотрела на зал. На золотой свет люстр. На официантов. На женщин с идеальными укладками. На мужчин с руками, которые никогда в жизни не знали настоящей работы. И постепенно начала замечать другое. Страх. Не у всех. Но у многих. Люди улыбались Белле слишком осторожно. Смеялись чуть громче, чем нужно. Следили за её реакцией. Даже здесь, среди элиты, Беллатрикс Блэк оставалась человеком, которого боялись. И при этом она была единственной в зале, кто не притворялся хорошим человеком. Господи. Вот что било сильнее всего. Честность. Извращённая. Жестокая. Но честность. В этот момент к ним подошёл мужчина лет пятидесяти с загорелым лицом и улыбкой человека, который в детстве наверняка душил котят ради развлечения. — Беллатрикс, — протянул он. — Давно тебя не было видно. — Я скучала по твоему лицу примерно как по налоговой проверке, Мальсибер. Мужчина рассмеялся. Гермиона смотрела на него и чувствовала кожей что-то липкое, неправильное. Такие люди всегда пахли одинаково — дорогим одеколоном и гнилью. Мальсибер скользнул по Гермионе взглядом. Слишком долгим. Слишком оценивающим. — Твой новый проект? Белла даже не изменилась в лице. Но воздух рядом с ней вдруг стал холоднее. — Осторожнее со словами. Тихо. Спокойно. Именно поэтому это прозвучало как угроза. Мальсибер поднял руки. — Да ладно тебе, я просто спросил. — А я просто ответила. Несколько секунд тишины. Потом мужчина натянул улыбку обратно. — Ты всё такая же очаровательная. — А ты всё ещё жив. Мир полон разочарований. Когда он ушёл, Гермиона выдохнула. — Он выглядит как человек, которого проверяют на наличие тел в подвале. — Потому что у него есть тела в подвале. Гермиона повернула голову. — Ты сейчас шутишь? — Нет. Белла взяла с подноса новый бокал. — Два года назад он держал сеть подпольных борделей с несовершеннолетними. Дело развалилось. Свидетели исчезли. Судья получил повышение. Гермиона почувствовала, как желудок неприятно сжался. — И он сейчас стоит здесь? На благотворительном вечере? — Он спонсирует детские дома. Белла произнесла это почти лениво. Как факт. Как диагноз. Гермиона смотрела вслед мужчине, который смеялся в окружении людей, и внутри медленно поднималась тошнота. — И никто ничего не делает. — Делают. Она посмотрела на Беллу. Та спокойно отпила виски. — Просто не всегда законно. И снова. Снова эта трещина в привычной картине мира. Гермиона ненавидела это чувство. Ненавидела, что Белла каждый раз ставит её перед вещами, на которые невозможно найти простой ответ. Потому что Гермиона всю жизнь держалась за простую систему координат. Есть хорошие люди. Есть плохие. Есть закон. Есть преступники. Да, система гнилая. Да, полиция коррумпирована. Да, богатые ублюдки покупают свободу. Но всё равно должен быть хоть какой-то порядок. А потом появляется Беллатрикс Блэк. Женщина, которая может приказать сломать человеку руки — и при этом защищает районы лучше, чем полиция. Женщина, от которой веет опасностью сильнее, чем от заряженного пистолета, — и которая смотрит на детей на улице так, будто готова вырезать половину города за попытку их тронуть. Это раздражало. Пугало. И почему-то тянуло. — Ты слишком много думаешь, — сказала Белла. — А ты слишком мало. — Неправда. Я просто думаю быстрее. Гермиона закатила глаза. — Какое счастье, что скромность ещё не умерла в этом городе. — Она умерла первой. Гермиона стояла у огромного окна, глядя на ночной город внизу. Рядом тихо появилась Белла. — Ты выглядишь так, будто хочешь кого-то столкнуть с балкона. — Я рассматриваю варианты. Белла встала рядом. Внизу переливались огни города. Красивого. Гнилого. Живого. — Ты видишь их? — спокойно спросила Белла. Гермиона молчала. — Они называют меня чудовищем. Но хотя бы я не прячусь за благотворительными фондами. И вот эта фраза ударила сильнее всего. Потому что Гермиона не могла поспорить. Не после того, что услышала. Не после того, как видела мужчину, который спонсировал детские центры, а пять минут спустя обсуждал подростковые притоны. Не после политика, который улыбался камерам, а потом спокойно говорил о том, сколько денег можно «сэкономить» на лекарствах. Белла затянулась сигаретой. — Они создают монстров вроде меня, Грейнджер. А потом делают вид, что шокированы тем, что мы существуем. — Это не оправдывает насилие. — Нет. Белла повернула голову. И впервые за весь вечер её голос стал тише. Без насмешки. Без игры. — Но объясняет его. Гермиона смотрела на неё. На резкий профиль. На дым, медленно поднимающийся вверх. На женщину, которую должна была ненавидеть. И чувствовала, как внутри всё становится сложнее. Неправильнее. Потому что мир вдруг переставал делиться на хороших и плохих. Оставались только люди. И способы, которыми они выживали. — Зачем ты привела меня сюда? — тихо спросила она. Белла ответила не сразу. Смотрела куда-то вперёд. На город. — Потому что ты всё ещё пытаешься видеть мир таким, каким он должен быть. А я хотела показать тебе, какой он есть. Гермиона опустила взгляд. Её отражение в стекле стояло рядом с отражением Беллы. Слишком близко. И это почему-то пугало больше всего.***
Вечер тянулся медленно. Гермиона наблюдала. Слушала. И постепенно внутри начинало мутить. Потому что Белла оказалась права. Люди вокруг говорили ужасные вещи так спокойно, будто обсуждали погоду. Один бизнесмен смеялся над тем, как удачно удалось «обойти экологические ограничения». Другой рассказывал про новые поставки «дешёвой рабочей силы». Политик с идеальной улыбкой говорил о сокращении финансирования больниц так, будто обсуждал замену штор. — Государственные клиники всё равно не приносят прибыли. Гермиона едва не разбила бокал. Она смотрела на этих людей и вдруг понимала: вот оно. Вот настоящее лицо города. Не пьяницы в подворотнях. Не наркоманы. Не мелкие дилеры. А это. Люди в идеальных костюмах. С дорогими часами. С благотворительными фондами. С улыбками. Грязь просто научилась пользоваться дорогим парфюмом. Она снова подошла к окну. Белла уже стояла там, курила, смотрела вниз. — Ты специально всё это мне показываешь? — Да. — Зачем? Беллатрикс посмотрела на неё слишком долго. — Потому что ты смотришь на мир так, будто он ещё способен быть честным. — А ты считаешь, что нет? — Я считаю, что честность — роскошь. И снова эта проклятая правда. Гермиона чувствовала, как внутри всё начинает трещать. Её принципы. Её убеждения. Её привычная схема «хорошо — плохо». Потому что Белла не пыталась казаться хорошей. И именно это делало её опасной. Это был ужасный вечер. Абсолютно ужасный. Именно поэтому Гермиона не могла перестать смотреть на Беллатрикс. Потому что среди всей этой лжи она была единственным человеком, который говорил правду. Пусть страшную. Пусть кровавую. Но правду. Домой они ехали молча. За окном мелькал ночной город. В машине тихо играл джаз. Гермиона смотрела на отражение огней в стекле и пыталась понять, в какой момент всё стало настолько сложным. Она должна была ненавидеть Беллу. По-настоящему. Без сомнений. Но вместо этого сидела рядом с ней в тишине и думала о том, как сильно устали её глаза. Когда машина остановилась возле её района, Гермиона не сразу вышла. Беллатрикс выключила двигатель. Тишина внутри салона стала почти осязаемой. — Ну? — спросила Белла спокойно. — Ну что? — Ты всё ещё считаешь меня главным злом этого города? Гермиона долго смотрела перед собой. На облезлые стены домов. На мигающий фонарь. На двух подростков у магазина, которые уже выглядели потерянными для этого мира. Потом медленно выдохнула. — Я думаю, — сказала она тихо, — что этот город заслуживает психотерапию. И массовый арест. Белла коротко усмехнулась. — Справедливо. Гермиона открыла дверь машины. — Грейнджер. Она обернулась. Беллатрикс смотрела на неё тем самым тяжёлым взглядом, от которого внутри что-то опасно сбивалось с ритма. — Я не прошу тебя меня оправдывать. Пауза. — Я просто не хочу, чтобы ты врала себе. Гермиона ничего не ответила. Потому что не знала как. Она пошла по улице, чувствуя спиной взгляд Беллы до самого поворота за угол. И хуже всего было то, что ей не хотелось, чтобы этот взгляд исчезал.
