Анатомия холодной королевы

Гермиона начала замечать, что в этом доме невозможно побыть одной дольше сорока минут. Сначала её это раздражало. Потом — настораживало. Теперь она начала чаще ловила себя на том, что начинает различать шаги людей ещё до того, как они появлялись в комнате, будто особняк Беллатрикс Блэк был не зданием, а огромным живым организмом со скрипящими половицами вместо костей, с тёплыми трубами отопления вместо вен и с людьми, которые двигались по нему так уверенно, словно давно приросли к этим стенам. Здесь люди появлялись так, будто материализовались из воздуха: Белла — бесшумно и резко, как нож у горла; Панси — с ароматом дорогих духов и раздражением; Родольфус — с неизменным запахом виски и табака; Драко — с выражением лица человека, которого заставили существовать против его воли. Рабастан Лестрейндж, например, всегда появлялся с шумом. Не потому что не умел тихо — Гермиона была почти уверена, что человек его профессии умел двигаться бесшумно, — а потому что искренне считал драматический эффект частью своей личности. Поэтому, он появился так, словно за ним гналась полиция, налоговая и сам дьявол одновременно. Растрёпанный, в расстёгнутой чёрной рубашке, с сигаретой в зубах и выражением лица человека, который либо только что совершил преступление, либо собирался сделать это в ближайшие двадцать минут. Гермиона даже не подняла головы от книги. — Если ты сейчас скажешь, что пришёл убивать меня, — сухо произнесла она, перелистывая страницу, — то хотя бы делай это тихо. Я пытаюсь учиться. — Господи, — раздался голос Рабастана, — она уже звучит как Белла. Это пугает меня больше, чем федеральные агенты. Гермиона всё-таки подняла взгляд. Рабастан стоял в дверях с чашкой кофе в одной руке и тарелкой с чем-то, подозрительно напоминающим остатки торта, в другой. Волосы у него были растрёпаны так, будто он либо только что проснулся, либо подрался с вентилятором. Скорее всего — и то и другое. — Ты всегда заходишь в комнаты так, словно собираешься объявить войну Польше? — спросила Гермиона. — Нет. Иногда Франции. Зависит от настроения. Он без приглашения плюхнулся в кресло напротив неё, вытянув длинные ноги. Библиотека была тёплой, тихой и пахла так, как пахнут старые деньги — деревом, кожей, дорогим кофе и книгами, которые пережили больше людей, чем некоторые кладбища. За окнами моросил дождь, мелкий и серый, превращающий сад в размазанное пятно из мокрых веток и камня, а внутри горел мягкий жёлтый свет ламп, отражаясь в стеклянных дверцах шкафов. Гермиона уже почти привыкла прятаться здесь. В библиотеке никто не орал в телефон. Никто не чистил оружие прямо на кухонном столе. Никто не спорил о поставках так, будто обсуждал футбольный матч. Почти. — Ты выглядишь подозрительно мирной, Грейнджер, — заметил Рабастан, разглядывая её поверх чашки. — Меня это нервирует. — А ты выглядишь как человек, которого выгнали из казино за мошенничество. — Потому что так и было. — Это не делает ситуацию лучше. — Зато делает её смешнее. Гермиона фыркнула себе под нос и снова посмотрела в книгу. Рабастан наблюдал за ней секунд десять. Потом драматично вздохнул. Очень драматично. Так, будто лично нёс на плечах трагедию всей человеческой цивилизации. — Скучная ты женщина, Грейнджер. — А ты слишком громкий для человека, который регулярно нарушает закон. — Я харизматичный. — Ты утомительный. — Белла говорит то же самое. — Значит, Белла умнее, чем ты. — Это нечестное сравнение. Белла умнее большинства людей. Включая, возможно, премьер-министра. — Возможно? — Я пытаюсь быть вежливым. Гермиона покачала головой, но уголки губ всё-таки дрогнули. Рабастан немедленно это заметил. Конечно заметил. Он вообще производил впечатление человека, который замечал всё, просто притворялся идиотом ради развлечения. Это было опасное сочетание. — О, — протянул он, указывая на неё пальцем, — вот оно. Ты почти улыбнулась. Я победил. — Не преувеличивай. У меня просто нервный тик. — Белла будет счастлива узнать, что ты улыбаешься в моём обществе. Гермиона закатила глаза. — Почему у меня ощущение, что весь этот дом следит за моим эмоциональным состоянием? — Потому что весь этот дом следит за твоим эмоциональным состоянием. — Это звучит нездорово. — Ты живёшь в особняке криминального синдиката, дорогая. Здесь никто не здоров. Он лениво отпил кофе, потом неожиданно ухмыльнулся так, что Гермиона сразу почувствовала приближающуюся катастрофу. — Хочешь, расскажу тебе кое-что о Белле? — Я уже знаю, что она угрожала человеку вилкой. — Это был сенатор. И он заслужил. — Удивительно, но эта деталь не делает историю менее тревожной. Рабастан проигнорировал это с достоинством человека, который вообще редко взаимодействовал с реальностью. — Нет, я серьёзно. Ты видела её сейчас — вся такая ледяная королева, идеальные костюмы, взгляд серийного убийцы с дипломом юриста… — Очень точное описание. — Но в шестнадцать лет она была просто психованным уличным демоном. Гермиона медленно закрыла книгу. — Я чувствую, что сейчас услышу что-то незаконное. — О, невероятно незаконное. Он загадочно подался вперёд, понижая голос так театрально, будто стены могли настучать Белле. — Ей было шестнадцать. Какой-то сын местного чиновника решил, что очень смешно схватить Андромеду за задницу на вечеринке. — Андромеда? — Средняя сестра Беллы. Единственная в семье, у кого сохранились остатки здравого смысла. — Неудивительно, что я о ней не слышала. — Потому что семья Блэк предпочитает решать проблемы молчанием, алкоголем и угрозами убийства. Он сделал ещё одну затяжку. — Так вот. Этот идиот хватает Андромеду. Белла это видит. Подходит к нему и спрашивает: «У тебя есть последнее желание?» Абсолютно серьёзно. Без эмоций. И этот придурок начинает смеяться. Гермиона поморщилась. — Плохое решение. — Катастрофическое. Через тридцать секунд он лежал на полу с разбитым носом, а двое его друзей пытались понять, почему худенькая шестнадцатилетняя девчонка только что отправила их в нокаут. Уверен, Белла родилась сорокалетней женщиной с проблемами управления гневом. Гермиона уже улыбалась открыто. — Ты преувеличиваешь. — Родольфус до сих пор хранит фотографию того вечера. — У Родольфуса есть фотография? — О, Грейнджер. У Рода есть компромат на всех нас. Это его хобби. Рабастан говорил с такой любовью и раздражением одновременно, что Гермиона невольно поймала себя на мысли: вот так, наверное, и выглядит семья у людей, которые привыкли выживать вместе. Кривая. Токсичная. Шумная. Но семья. — И что было дальше? — спросила она. — Белла стояла над ними и читала лекцию о том, почему нельзя трогать женщин без разрешения. С разбитыми костяшками и кровью на подбородке. Очень вдохновляющее зрелище. Гермиона рассмеялась. На этот раз по-настоящему. Смех вырвался неожиданно — громкий, живой, почти непривычный для неё самой. Она даже прикрыла рот рукой, пытаясь остановиться, но Рабастан уже сиял так, будто лично выиграл Олимпиаду. Рабастан просиял так, будто лично изобрёл юмор. — Вот! Вот это уже лучше. Ты слишком долго ходила по дому с лицом человека, который собирается вскрывать труп. — Я медик. Это моё профессиональное выражение лица. — И всё же тебе стоит иногда выглядеть так, будто ты не мечтаешь убить человечество. — Обычно я мечтаю убить только отдельных его представителей. — О, — довольно сказал Рабастан, — вот теперь ты точно своя. Гермиона хотела ответить что-то язвительное, но он уже продолжал: — Или вот ещё история. Ты знала, что Белла ненавидит каблуки? Она удивлённо моргнула. — Что? — Ненавидит. Всей душой. Но носит, потому что «люди воспринимают угрозу серьёзнее, когда она хорошо одета». Гермиона уставилась на него. Потом медленно произнесла: — Это самая Беллатрикс Блэк фраза, которую я когда-либо слышала. — Я знаю. Так вот, однажды она пошла на встречу с какими-то очень важными идиотами в туфлях на шпильках… — Мне уже страшно. — …и один из этих идиотов решил, что перебивать её — хорошая идея. — Это была его последняя ошибка? — Нет. Последней ошибкой было сказать: «Может, сначала мужчины поговорят?» Гермиона закрыла лицо рукой. — О нет. — О да. Белла сняла туфлю… Гермиона уже смеялась. — Нет. — Да. — Ты врёшь. — Клянусь могилой своей репутации. — У тебя нет репутации. — Именно. Так вот — она швырнула туфлю ему в голову с такой силой, что разбила ему бровь. Гермиона согнулась пополам от смеха. Настоящего. Не вежливой улыбки. Не короткого смешка. Она смеялась так, что пришлось отложить книгу, потому что буквы начали расплываться перед глазами, а Рабастан смотрел на неё с выражением абсолютного триумфа человека, который только что совершил невозможное. — Ты сейчас убьёшь меня, — выдавила она сквозь смех. — Нет, это сделает Белла, когда узнает, что я рассказываю тебе компромат. — Это не компромат. Это великолепно. — Спасибо. Я тоже так считаю. — И что было дальше? — А дальше Белла сказала: «Теперь, когда я привлекла ваше внимание…» Гермиона снова расхохоталась. И именно в этот момент дверь библиотеки открылась. Рабастан увидел Беллу первым. Разумеется. Его улыбка стала абсолютно дьявольской. Гермиона, всё ещё смеясь, повернула голову — и воздух словно изменился. Беллатрикс стояла в дверях в чёрной рубашке с закатанными рукавами, тонкая, собранная, опасная, как натянутая струна. На её запястье поблёскивали часы, волосы были чуть растрёпаны, будто она провела рукой по ним по дороге сюда, а в пальцах тлела сигарета, оставляя в воздухе тонкий запах табака и чего-то терпкого, дорогого, почти горького. Но не это заставило Гермиону замереть. Взгляд. Белла смотрела на неё так, будто только что услышала что-то невозможное. Будто не ожидала. Будто этот смех застал её врасплох. Рабастан медленно откинулся в кресле с выражением человека, который сейчас добровольно сунет голову в пасть льву исключительно ради развлечения. — О, — протянул он, — Королева, ты сейчас смотришь на неё так, будто готова убить любого, кто дышит рядом. Белла даже не повернула головы. — Рабастан. Очень спокойно. Очень опасно. — Да? — Я начинаю понимать, почему Рудольфус в детстве пытался обменять тебя на собаку. — Это клевета. — Это задокументированный факт. Гермиона снова прыснула от смеха. Белла перевела взгляд на неё. И снова застыла. Гермиона не знала, что именно происходило в этот момент, но ощущение было странным — будто комната внезапно стала меньше, тише, теплее, а всё остальное исчезло куда-то за пределы этой библиотеки с её мягким светом и запахом старой бумаги. Она никогда раньше не смеялась рядом с Беллой так. Не по-настоящему. Не забываясь. И, кажется, Белла тоже это поняла. Рабастан посмотрел на них обоих и театрально поморщился. — Господи, вы сейчас такие напряжённо-молчаливые, что мне хочется включить романтическую музыку. — Я тебя пристрелю, — спокойно сказала Белла. — Видишь? Вот об этом я и говорю. У неё это вместо признаний в любви. — Рабастан. — Всё, всё. Я ухожу. Не хочу мешать вашей странной лесбийской версии «Красавицы и чудовища». — Кто из нас чудовище? — автоматически спросила Гермиона. — Очевидно, Белла. Ты видела, как она смотрит на людей, которые неправильно держат нож? — Это был один раз. — Ты угрожала официанту. — Он резал стейк поперёк волокон. — Ты больной человек. — А ты всё ещё здесь. Рабастан поднялся, забирая кофе. — Я ухожу исключительно потому, что ценю свою жизнь. И потому что Белла сейчас выглядит так, будто собирается спрятать труп в саду. — Я могу закопать тебя прямо под розами, — сказала Белла. — Романтично. Он подмигнул Гермионе. — Если она начнёт рассказывать, какой я ужасный, не верь ей. Я — сердце этой семьи. — Ты — её коллективная мигрень, — сухо сказала Белла. — И всё же без меня вам было бы скучно. С этим он наконец исчез за дверью, оставив после себя запах кофе, хаос и ощущение урагана, который прошёл через комнату исключительно ради собственного удовольствия. Тишина после него казалась почти оглушительной. Гермиона медленно выдохнула, всё ещё улыбаясь. Белла подошла ближе. Очень спокойно. Очень тихо. И села рядом на диван так естественно, будто всегда сидела здесь рядом с ней. Между ними осталось совсем немного пространства — достаточно, чтобы Гермиона чувствовала тепло её тела и слабый запах сигарет на одежде. Белла посмотрела на книгу в её руках. — Он тебя достаёт? — Постоянно. — Могу приказать ему заткнуться. — Тогда он умрёт физически. По-моему, Рабастан существует исключительно за счёт звуковых вибраций. Уголок губ Беллы едва заметно дрогнул. Очень едва. Но Гермиона уже научилась замечать эти микроскопические трещины в её ледяном самообладании. — Ты смеялась, — сказала Белла спустя несколько секунд. Просто констатация. Но почему-то у Гермионы от этих слов что-то мягко перевернулось внутри. Она отвела взгляд к окну. Дождь всё ещё стучал по стеклу. Тихо. Ритмично. — Это был смешной рассказ. — Он преувеличивает. — То есть ты не бросала туфлю в чиновника? Белла помолчала. Потом спокойно ответила: — Он это заслужил. Гермиона снова тихо рассмеялась. И почувствовала на себе взгляд Беллы. Не тяжёлый. Не изучающий. Просто… внимательный. Слишком внимательный. Так смотрят на что-то хрупкое и опасное одновременно. Гермиона вдруг очень остро осознала, насколько странной стала её жизнь. Ещё несколько месяцев назад она ночевала в квартире с протекающим краном, работала двойные смены и училась за кухонным столом под крики соседей за стеной. Теперь она сидела в библиотеке криминальной королевы, смеялась над историями о разбитых носах чиновников и чувствовала себя… спокойно. Это должно было пугать. Наверное. Но вместо страха внутри было что-то другое. Что-то тёплое. Опасно тёплое. Белла вытянула руку и очень медленно убрала прядь волос с её лица. Простой жест. Почти невесомый. Но Гермиона замерла так резко, будто её ударило током. Потому что Белла редко касалась кого-то без причины. А сейчас причины не было. Только тишина. Только дождь. Только мягкий свет библиотеки. — Ты выглядишь лучше, когда смеёшься, — тихо сказала Белла. Гермиона сглотнула. Ей вдруг стало сложно дышать. Не страшно. Хуже. Она слишком хорошо чувствовала эту женщину рядом. — Это угроза или комплимент? — хрипловато спросила она. — Ещё не решила. — Очень в твоём стиле. Белла посмотрела на неё ещё несколько секунд. А потом неожиданно произнесла: — Рабастан прав в одном. — В каком именно? Он сказал примерно двести вещей за десять минут. — Ты начинаешь становиться своей здесь. У Гермионы что-то болезненно сжалось под рёбрами. Потому что она хотела этого. И потому что хотеть этого было страшно. Она слишком долго жила одна, чтобы не понимать цену привязанности. Дом — это всегда риск. Люди — всегда риск. Тебя либо выгонят, либо потеряют, либо предадут. Иногда всё сразу. Но здесь… Здесь Панси приносила ей кофе, не спрашивая. Рудольфус ворчал, если она забывала поесть. Джинни уже чувствовала себя на кухне так, будто родилась в этом особняке. Рабастан врывался в библиотеку, чтобы рассказать идиотские истории. А Белла смотрела на неё так, будто Гермиона каким-то образом стала чем-то важным. И это было самым опасным из всего. Потому что Гермиона начинала отвечать тем же. Она посмотрела на Беллу. На тёмные волосы. На тонкие пальцы с сигаретой. На усталость, спрятанную где-то глубоко под идеально контролируемым лицом. И впервые за долгое время подумала не о том, как выжить. А о том, что, возможно, ей больше не нужно делать это одной. За дверью снова раздался голос Рабастана: — Я ЗАБЫЛ ТОРТ! Белла закрыла глаза. Очень медленно. — Я всё-таки убью его. Гермиона рассмеялась снова. И Белла улыбнулась в ответ.