Разрушенная надежда
3 июля 2026 г., 12:20
Сад особняка ночью всегда казался Гермионе чем-то ненастоящим.
Слишком тихим.
Слишком красивым.
Слишком далёким от той жизни, в которой она выросла.
Иногда ей казалось, что если выйти за ворота и проехать минут двадцать в сторону старого района, то мраморные лестницы, охрана у входа, идеально подстриженные кусты, люди в дорогих костюмах, говорящие о поставках оружия за утренним кофе так же буднично, как другие обсуждают погоду, рассыплется в пыль, потому что не может существовать рядом с облезлыми подъездами, запахом дешёвого пива и соседями, бьющими друг другу лица под окнами в три часа ночи.
Но особняк стоял. Реальный. Тяжёлый. Освещённый тёплым светом из окон.
И Гермиона уже ловила себя на том, что знает, где скрипит паркет в коридоре второго этажа, в какое время Рудольфус курит у кухни, как именно Рабастан орёт на охрану, когда проигрывает в покер, и какой звук издаёт дверь кабинета Беллатрикс, если она злится.
Дом.
Влажный воздух после дождя лип к коже. Земля пахла мокрыми листьями и чем-то сладким — кажется, жасмином, который Белла почему-то приказала высадить вдоль дорожек ещё несколько лет назад, хотя сама ненавидела цветы в доме и утверждала, что «букеты — это трупы растений для людей с комплексом спасателя».
Гермиона медленно шла по дорожке сада, кутаясь в тонкий кардиган поверх футболки Беллы, которую автоматически стащила из спальни пару часов назад и даже не подумала вернуть. В последнее время половина её вещей уже лежала в шкафу Беллатрикс вперемешку с чёрными рубашками и идеально выглаженными пиджаками, и никто из них об этом напрямую не говорил.
Белла не предлагала переехать. Гермиона не спрашивала. Но всё чаще просыпалась именно там.
В их спальне.
Хотя слово «их» всё ещё звучало в голове непривычно.
Она остановилась у каменной скамейки возле старого дерева и устало выдохнула.
Что-то было не так уже несколько дней. Тревога сидела внутри под рёбрами тупой занозой, и Гермиона никак не могла понять, что именно её так ломает. Вроде всё было нормально. Настолько нормально, насколько вообще может быть с жизнью женщины, которая живёт в особняке главы мафии, засыпает рядом с человеком, способным организовать убийство одним звонком, и обсуждает с Панси поставки оружия между завтраком и операциями.
Но что-то не отпускало. Она пыталась списать это на Риддла. На его пустые глаза. На то, как напряглась Белла на благотворительном вечере. На войну, запах которой уже начинал чувствоваться в воздухе.
Потом думала, что проблема в самой Белле. В том, как легко Гермиона привыкла к её прикосновениям, к её голосу по ночам, к тому, что теперь засыпать одной казалось почти физически неправильным.
Но дело было не в этом.
Она села на скамейку, провела ладонями по лицу и только сейчас поняла, что давно не слышала отца. Слишком давно. Когда она вообще последний раз проверяла, жив ли он?
Раньше подобное было невозможно. Она контролировала его почти навязчиво — звонки, переводы, больницы, дешёвые реабилитации, угрозы дилерам, попытки вытащить человека, который сам уже давно не хотел вылезать.
А сейчас… Тишина.
Не потому что она вдруг снова захотела его спасать.
Нет.
Она устала спасать.
Господи, как же она устала.
Просто какая-то часть мозга всё ещё ожидала звонка из морга или полицейского участка.
Как фантомная боль. Гермиона закрыла глаза.
«Ты не обязана искать его каждый раз, когда он рушит собственную жизнь».
Голос Беллы всплыл в памяти слишком отчётливо.
Спокойный.
Твёрдый.
И Беллатрикс была права. Как всегда.
Где-то со стороны дома послышался смех Рабастана, потом чей-то мат, потом Джинни рявкнула:
— Если ты ещё раз подложишь мне в чай виски, я тебе член степлером пристрелю!
— У тебя нет степлера!
— Я найду!
Гермиона невольно усмехнулась. Вот так и выглядела её жизнь теперь.
Мафиози.
Пистолеты.
Люди с уголовными делами длиннее телефонных книг.
И ощущение семьи, которого у неё никогда не было дома.
Мысль ударила слишком неожиданно.
Семья.
Она резко подняла голову. Где-то справа что-то хрустнуло. Тихо. Почти незаметно.
Гермиона нахмурилась.
Наверное, кто-то из охраны.
Или кот. Хотя Белла утверждала, что «никаких животных в доме, где Рабастан хранит гранаты рядом с хлопьями».
Хруст повторился.
Ближе.
Гермиона медленно поднялась со скамейки. В груди что-то неприятно сжалось. Инстинкт. Тот самый, который спасал её ещё в старой квартире, когда отец возвращался домой слишком пьяным.
Тишина сада вдруг стала другой. Натянутой. Неправильной. Она не успела даже обернуться полностью. Чья-то ладонь резко зажала ей рот. Вторая рука дёрнула назад.
Жёстко.
Профессионально.
Гермиона ударилась спиной о чужую грудь и мгновенно начала вырываться.
Без крика.
Без паники.
Чистый рефлекс.
Ударила локтем назад и кто-то выругался прямо в ухо Гермионы.
— Тихо, сука
Она вцепилась зубами в ладонь, зажимавшую рот.
До крови.
Мужчина взвыл и отдёрнул руку.
Гермиона резко вдохнула воздух и заорала:
— РОД
Её дёрнули за волосы так сильно, что перед глазами вспыхнуло белым.
— Держи её!
Трое.
Нет.
Четверо.
Один впереди. Двое по бокам. Ещё один сзади. Гермиона ударила локтем в лицо ближайшего и услышала хруст носа. Кровь брызнула ей на руку. Мужчина согнулся, матерясь.
— Блять, она бешеная!
Она рванулась в сторону дорожки. Почти вырвалась, но чья-то рука обхватила её за талию и швырнула обратно в кусты. Воздух выбило из лёгких.
Гермиона ударилась коленом о камень и зашипела от боли.
— Тихо лежи!
— Пошёл нахуй!
Она вцепилась ногтями в чужое лицо. Кожа под пальцами порвалась. Крик. Удар. Щека вспыхнула болью. Гермиона снова попыталась вырваться, но их было слишком много. Слишком сильные. Слишком подготовленные.
Один из мужчин резко заломил ей руки за спину. Другой достал пластиковые стяжки.
— Быстрее, пока
И тут третий, тот самый с разбитым носом, зло сплюнул кровь на траву и прорычал:
— Твой папаша был прав, ты реально ебанутая.
Мир остановился. Буквально. На секунду исчезли звуки. Осталась только эта фраза.
Твой папаша.
Гермиона замерла.
Нет.
Нет.
Нет.
Мужчина дёрнул её за руки.
— Шевелись!
Но она уже почти не слышала.
Отец.
Отец.
Отец.
Что-то внутри медленно, очень тихо треснуло. Не сердце. Гораздо глубже. Последняя идиотская надежда, которую она даже не замечала в себе до этого момента.
Они не нашли её случайно. Не проследили. Не угадали. Им кто-то рассказал. Отец рассказал. Гермиона вдруг поняла это с абсолютно ледяной ясностью.
Сад взорвался выстрелом. Потом ещё одним. Мужчина, державший её, резко дёрнулся. Кровь брызнула Гермионе на шею.
— На землю!
— Слева!
— Живого бери!
Родольфус появился будто из ниоткуда — огромный, злой, с пистолетом в руке и лицом человека, которому только что дали официальный повод кого-то убить.
Первого нападавшего он вырубил почти сразу.
Коротко.
Жёстко.
Второй попытался выстрелить, но Рабастан всадил ему нож под рёбра быстрее, чем Гермиона успела понять, откуда он вообще взялся.
Крики.
Мат.
Выстрелы.
Запах крови и мокрой земли смешался с жасмином так отвратительно, что Гермиону чуть не вывернуло.
Она сидела на траве и смотрела, как всё происходит вокруг, будто через стекло. Как чужой фильм. Один из нападавших попытался рвануть к забору. Рудольфус выстрелил ему в ногу. Тот рухнул с воплем.
— Живым, блять, я сказал!
Рабастан тяжело дышал, вытирая кровь с лица тыльной стороной ладони.
— Да живой он. Пока.
Кто-то рядом говорил в рацию. Кто-то проверял периметр. Кто-то поднял Гермиону на ноги. Она не поняла кто. Кажется, Тео.
— Гермиона?
Она моргнула.
Не ответила.
Теодор внимательно посмотрел ей в лицо и тихо выругался себе под нос. Потому что дело было не в синяках. Не в разбитой губе. Не в крови на руках. А в глазах. Пустых. Слишком спокойных. Со стороны дома послышался быстрый топот.
Джинни.
Она вылетела в сад в огромной толстовке и с пистолетом в руке.
— Какого хуя
Блейз поймал её за локоть раньше, чем она успела подбежать. Она дёрнулась.
— Пусти!
— Не сейчас.
— Там Гермиона!
— Я вижу.
Голос Блейза был тихим. Очень серьёзным. Редкость для него. Он смотрел не на кровь. Не на тела. На лицо Гермионы. И именно поэтому удерживал Джинни.
— Дай ей минуту, — тихо сказал он. — Ей сейчас не до нас.
Джинни резко выдохнула.
Замерла.
Потом медленно опустила пистолет.
Во дворе раздался визг тормозов. Гермиона даже не повернула голову. Она уже знала.
Белла.
Дверь машины хлопнула так сильно, будто сейчас слетит с петель. Беллатрикс шла через сад быстро. Слишком быстро для человека, который обычно двигался с пугающим контролем. Кто-то начал говорить ей что-то про периметр. Она даже не посмотрела.
— Потом.
И всё.
Только Гермиона.
Только к ней.
Белла остановилась в шаге от неё. На секунду. Будто проверяя собственными глазами, что она действительно жива. Потом опустилась на колени прямо на мокрую землю. Дорогие брюки моментально испачкались. Ей было плевать.
— Где болит?
Голос дрогнул. Едва заметно. Но Гермиона услышала. Беллатрикс взяла её лицо в ладони.
Быстро осмотрела: щека, губа, зрачки, шея, запястья. Пальцы дрожали. Совсем чуть-чуть.
Но дрожали.
— Они что-нибудь тебе сделали?
Гермиона смотрела на неё пустыми глазами.
И вдруг поняла, что не чувствует почти ничего.
Ни истерики.
Ни паники.
Ни даже страха.
Только огромную, чёрную усталость.
— Это был мой отец, — тихо сказала она.
Тишина.
Рабастан замер.
Джинни закрыла рот рукой.
Рудольфус медленно повернул голову к связанному нападавшему так, будто сейчас убьёт его голыми руками просто за факт существования.
А Беллатрикс…
Белла не изменилась в лице.
Только её пальцы сильнее сжались на щеках Гермионы.
Очень осторожно.
Будто она удерживала что-то хрупкое.
— Что они сказали?
Гермиона медленно моргнула.
— Один сказал… что мой отец был прав.
Слова прозвучали ровно. Слишком ровно. И это испугало Беллатрикс по-настоящему. Потому что Гермиона не кричала. Не ломалась. Она уходила внутрь себя. А Белла слишком хорошо знала, как выглядят люди, у которых внутри только что что-то умерло.
— Посмотри на меня, душа моя.
Гермиона послушно перевела взгляд.
Пустой.
Тихий.
Господи.
Беллатрикс захотелось убить кого-нибудь немедленно. Желательно всех. Вместо этого она очень медленно провела большим пальцем по её разбитой губе.
— Ты ранена?
— Нет.
Ложь.
Колено дрожало.
На запястьях уже наливались синяки.
Щека опухала.
Но Гермиона говорила не про тело. Белла поняла это сразу.
— Грейнджер...
Гермиона вдруг тихо усмехнулась.
Сухо.
Надломленно.
— Знаешь, что самое смешное?
Беллатрикс ничего не ответила.
— Я ведь всё это время продолжала думать, что однажды он всё-таки… — Гермиона запнулась. — Что если перестать его вытаскивать, он дойдёт до дна и наконец поймёт.
Тишина.
— А он просто продал меня.
Никто вокруг не двигался.
Даже ветер будто стих.
Белла медленно поднялась с колен и тут же снова опустилась — уже на корточки перед Гермионой, ближе, почти касаясь лбом её плеча.
Очень тихо.
Очень осторожно.
— Это не ты виновата.
Гермиона закрыла глаза. И именно в этот момент внутри окончательно что-то рухнуло. Не громко и без истерики. Просто осыпалось.
Все эти годы.
Все попытки.
Деньги.
Больницы.
Ночные звонки.
Оправдания.
Надежда.
Особенно надежда.
Она вдруг увидела всё это со стороны. Как человек, пытающийся руками удержать тонущий дом, пока тот медленно разваливается ему на голову.
Отец не ждал спасения. Не хотел. Он просто привык, что она всегда приходит.
С аптечкой.
С деньгами.
С виной.
Гермиона резко выдохнула. И впервые за долгое время не попыталась оправдать его даже внутри собственной головы. Ни одной мысли: «ему тяжело», «он болен», «он не хотел».
Нет.
Он хотел.
Он выбрал.
И от этой ясности было так больно, что хотелось смеяться.
Беллатрикс осторожно взяла её за руку.
— Пойдём домой.
Домой.
Слово снова кольнуло неожиданно. Но теперь уже иначе. Гермиона посмотрела на Беллу. На её мокрые от дождя волосы. На напряжённую линию плеч. На ярость, спрятанную где-то глубоко под кожей. И впервые за весь вечер позволила себе просто кивнуть.
Без: «я сама».
Без сопротивления. Без привычной попытки держаться одной.
Белла помогла ей подняться. Очень аккуратно, будто Гермиона действительно могла развалиться на части. Они пошли к дому медленно.
Позади оставались: кровь на траве, люди с оружием, крики, тела, война.
Впереди тёплый и живой свет особняка. Джинни смотрела на Гермиону так, будто хотела одновременно обнять её и убить кого-нибудь за неё.
Рабастан уже орал на охрану. Рудольфус кому-то звонил голосом человека, который этой ночью собирается устроить маленький локальный апокалипсис.
В этот момент Гермиона поняла, что она не одна. У неё появилась семья именно в тот момент, когда окончательно умерла надежда на старую. От этой мысли в груди стало одновременно легче и невыносимо больно.
Беллатрикс крепче сжала её ладонь. Будто почувствовала. Гермиона шла рядом с ней через мокрый сад и думала только об одном: она больше никогда не будет ждать, что отец изменится.
Никогда.
И это ощущалось как настоящее сиротство.
***
Беллатрикс вела её через холл, не обращая внимания на людей, которые смотрели на них. Она не видела ни Панси с её бледным лицом, ни Рудольфуса, который уже отдавал короткие команды охране, ни Джинни, которая стояла у входа с мокрыми от слёз глазами. Её мир сузился до маленького пространства, в котором была только Гермиона. Только её дыхание, её молчание, её пустые глаза. Они поднялись по лестнице на второй этаж. Белла открыла дверь в их спальню и аккуратно завела Гермиону внутрь. Комната была тёплой. Свет от ночной лампы мягко ложился на белые простыни, на кресло у окна, на книгу, которую Гермиона читала позавчера и оставила на тумбочке. Всё было по-прежнему. Но она была другой. — Садись, — тихо сказала Белла. Гермиона села на край кровати. Белла присела перед ней на корточки, взяла её руки в свои. Пальцы Гермионы были холодными. На костяшках — ссадины, под ногтями — кровь. Чужая кровь. Белла поднесла их к губам. Не поцеловала. Просто коснулась губами. — Я не знаю, что сказать, — произнесла Гермиона. — И не надо. — Я должна была знать. Я должна была понять. — Нет. — Ты не понимаешь, Белла. Я всю жизнь ждала, что он изменится. Я позволяла ему бить меня. Я позволяла ему использовать меня. Я думала, что если я буду достаточно хорошей дочерью, он станет отцом. А он продал меня. Гермиона говорила ровно, будто читала чужую историю. — Я всегда боялась, что однажды у меня не будет выбора, — продолжила она. — Что я останусь одна. Что никто меня не спасёт. И всё это время я ждала, что он одумается. Что он увидит, как я стараюсь. Что он поймёт, что я люблю его, даже когда он причиняет мне боль. Она замолчала. Сделала вдох, который прозвучал как разрыв. — А он продал меня. Белла сжала её руки. Крепче. — Посмотри на меня. Гермиона подняла глаза. — Ты не одна. — Я знаю. — Ты не одна, — повторила Белла. — И никто больше никогда не сделает тебе больно. Никто. Я убью любого, кто попытается. Я сожгу этот город дотла, если понадобится. Гермиона смотрела на неё и вдруг увидела то, чего не замечала раньше. Беллатрикс Блэк, «Холодная Королева», глава криминальной империи, женщина, которая не просила, а требовала, — сейчас смотрела на неё так, будто она была единственной реальностью. Будто мир перестал существовать за пределами этой комнаты, за пределами её дыхания. Белла медленно поднялась. Провела пальцами по щеке Гермионы, осторожно убирая спутанные волосы с лица. — Я позову врача. — Не надо. Я сама врач. — Тогда скажи мне, что тебе нужно. Гермиона помолчала. — Останься, — сказала она. — Просто останься. Белла кивнула. Она подошла к шкафу, достала чистую футболку и мягкие штаны, которые лежали на полке отдельно — для Гермионы, на случай, если та захочет переодеться. Она налила в таз тёплой воды, взяла мягкое полотенце и вернулась к кровати. — Можно? — спросила она тихо. Гермиона кивнула. Белла опустилась перед ней на колени, и Гермиона смотрела, как она аккуратно берёт её руку в свою, опускает в тёплую воду и начинает отмывать кровь. Медленно. Осторожно. Почти с благоговением. — Ты не обязана это делать, — сказала Гермиона. — Хочу, — ответила Белла. Она вытирала её пальцы, разглядывала царапины, ссадины, синяки, которые уже начинали проступать на коже. Её движения были точными, уверенными, но в каждом прикосновении была такая нежность, что у Гермионы перехватывало дыхание. — Ты никогда никого так не касалась, — сказала она. — Да, — согласилась Белла. — Никого. Она сменила воду, смочила полотенце и аккуратно провела по лицу Гермионы, стирая грязь, кровь и следы слёз. — Я хочу убить его, — сказала Белла. — Я знаю. — Я хочу найти его и сделать так, чтобы он пожалел, что родился. Гермиона закрыла глаза. Она чувствовала, как тёплая вода касается её кожи, как руки Беллы двигаются медленно, заботливо, будто она была чем-то бесценным. — Я не хочу, чтобы ты делала это ради меня. — Не ради тебя, — сказала Белла. — Ради нас. Она подняла глаза и встретилась с ней взглядом. — Ты моя семья, маленькая львица. Ты — единственное, что имеет значение в этом мире. И если кто-то осмелится тронуть тебя, я убью всех, кто к этому причастен. И я сделаю это с улыбкой. Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то начинает таять. Она не знала, что это было. Не знала, можно ли это назвать надеждой. Но это было теплом. Она потянулась и обняла Беллу. Белла замерла на секунду, потом прижала её к себе так крепко, как будто боялась, что она исчезнет. — Ты не должна быть сильной всегда, — прошептала она в волосы Гермионы. — Я не умею иначе. — Тогда я буду сильной за нас обеих. Гермиона почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Одна. Потом ещё одна. Она плакала молча. Не истерика, не рыдания — просто тихие слёзы, которые она не могла остановить. Белла держала её, гладила по спине, шептала что-то тихое и успокаивающее. — Я здесь, — говорила Белла. — Я здесь, маленькая. Я никуда не уйду. Они сидели так долго, пока тишина вокруг стала мягче. Потом Белла помогла ей переодеться, уложила в кровать, сама легла рядом, притянула к себе. Гермиона чувствовала её дыхание, её тепло, её руки, которые обнимали её тесно и собственнически. Она чувствовала, как Белла целует её в макушку, в висок, в плечо — везде, где могла дотянуться. — Спи, — сказала Белла. — Я рядом. Гермиона закрыла глаза. Впервые за долгое время она не чувствовала пустоты. Она чувствовала, что её держат. Что её любят. Что она не одна.
