Никто друг другу

Строчки конспекта расплывались перед сонными глазами: Шуберт второй час клевал носом за кухонным столом, отчаянно сражаясь с желанием уронить на твердую поверхность голову и уснуть хотя бы на полчаса. Усталость от прошедшей недели отзывалась тупой болью во всем теле, но больше всего — в висках, стучащих как два назойливых барабана изнутри черепной коробки. Франц измученно снял с переносицы очки и потер глаза пальцами, с тяжелым вздохом откидываясь на неудобный стул. В комнатке, которую он снимал на окраине Австрии (не без материальной поддержки герра Сальери, конечно же), воздух был спертый, вязкий, несмотря на настежь открытые окна. Прошедшие дожди принесли облегчение только днем, упрятав от знойного солнца, но к вечеру вернулась удушливость, от которой негде было скрыться. Даже тот факт, что Шуберт разгуливал в одних шортах, нисколько не помогал ситуации. — Проходящий оборот от тонического трезвучия к тоническому секстаккорду осуществляется через доминантновый кварт-секстаккорд, если крайние голоса идут противоположно, или через доминантовый терц-квартаккорд, если параллельно… — зевая, повторял по кругу Франц, отчаянно пытаясь запомнить, но все безуспешно: стоило перейти к новому материалу, как только что изученный тут же вылетал из головы прямо в открытое окно, ласково помахав ему рукой. Нет, в самом деле, они издеваются! Экзамен по гармонии меньше, чем через неделю, а он не может запомнить простейшие обороты. Видимо, правы были профессора на вступительных экзаменах, разглядывая его, как безделушку: — Вряд ли из него что-то получится. Шуберт отложил в сторону конспект и вместо него придвинул к себе нотную тетрадь, подпирая подбородок кулаком и вглядываясь печальным взглядом в выведенную несколькими часами ранее мелодию. Она звучала в нем весь день, как соловей, все пела и пела, не желая покидать. Чего Франц только не переслушал, лишь бы отвлечься, и все равно возвращался к ней, как всякий раз возвращаются к бывшей возлюбленной… И вот она наконец была перед его глазами, пока еще несовершенная, незаконченная, но тем не менее получившая свое начало. Он и сам не заметил, как пальцы взялись за карандаш, продолжая выписывать музыку, струящуюся из мыслей. В такие моменты редко думаешь, какой оборот использовать, куда правильнее повести тонику, чтобы звучало «приемлемо». «Приемлемо» требует гармония, а сочинение просит искренности; и Шуберт искренен, насколько это только возможно. Интересно, во что это перерастет? Во второй экспромт? Или песню? Да, это вполне себе может стать хорошей первой песней цикла или отдельным произведением, только бы подобрать стихи… Телефон завибрировал на столешнице, выводя из мыслей, и Франц отложил карандаш, сосредоточив свое внимание на выплывшем сообщении от Майрхофера. Видимо, не одному Францу не спится в такой поздний час… К слову, сколько уже? Два ночи, три? Сообщение Иоганна как обычно не содержало ничего важного или срочного; он прислал дурацкое видео со смешными котятами с подписью «мы», вызвав у Шуберта нежную улыбку. «У меня тут, к слову, намечается новая песня. Ты случаем ничего не писал???» «О, замечательные новости! Погодь, я поищу, что-то да точно было…» «Вот, держи! Только чур я первый буду слушать». Франц принялся мурлыкать себе под нос слова, соотнося их вместе с мелодией, лежащей перед глазами. Конечно, многое еще предстояло подправить, но в целом все это обещало перерасти в очень сносный романс, в большинстве своем благодаря безмерному таланту Иоганна, пускай тот всегда утверждал, что его стихи звучат хорошо лишь с музыкой Шуберта. Он уже потянулся продолжить писать, когда новое сообщение привлекло его внимание: «Что у тебя там с Людвигом? Все в порядке?» И карандаш выкатился из ослабевших пальцев. Франц мученически застонал и уронил голову в ладони, больно-больно зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами. Последнее время он избегал даже мыслей о Бетховене, отвлекая себя то учебой, то сочинением, мог уснуть в середине дня, лишь бы не думать, не думать, не думать. Но Майрхофер всегда знал, когда нужно ударить под дых и заставить наконец встретиться с действительностью. Франц старался никогда не задумываться над тем, кто они друг для друга: неудавшиеся любовники? Друзья с привилегиями? Да и сам Людвиг, казалось, не спешил давать определения их отношениям. Обоих вполне устраивало, что они были рядом и могли положиться на другого в трудную минуту, а остальное — вторично. Но рано или поздно Шуберт думал слишком много, загонял себя в угол вопросами, на которые не знал — и не желал знать — ответов. «Да потихоньку все…» «Ага, у тебя каждый день потихоньку, не спеша, не дыша, четыре карандаша… Он что, опять пьет?» «Наверное. Мы не списывались последние дни». То, что они не списывались лично, было правдой: Бетховен мог сутками молчать, а у Шуберта не хватало смелости ему написать. Тем не менее они все еще сидели в общих чатах от мала до велика, и нет-нет, да в какой-нибудь из них прилетали пьяные сообщения Людвига, по которым легко было определить, насколько он в хлам. Франц ничего против не имел, хоть и не пил сам: пускай, раз Бетховену нравится, то кто он такой, чтобы запрещать? Пьяный Людвиг — обычно искренний Людвиг; несколько раз сообщения из разряда «тв такой хорлший» попадались и ему, вызывая теплое жжение в груди. За прошедшую неделю Бетховен не пропустил ни одного вечера, на котором мог бы выпить, по утрам на учебе появлялся злобный, с похмелья, а после опять уходил в дурную компанию. Запах сигарет и дешевого алкоголя въелся в его кожу, большинство однокурсников шарахались от него, как от прокаженного, и тем не менее Шуберт переступал через дрожь в ногах, лишь бы улучить минутку в коридоре и обеспокоено поинтересоваться о его состоянии, чтобы в итоге оказаться посланным далеко и надолго. «И долго ты будешь это терпеть?» «Перестань, у него просто тяжелое время. Все наладится. Он хороший, я знаю, и говорит все это не из желания сделать мне больно». «Он же меня любит» так и остается недописанным, и Франц отправляет сообщение ровно в ту же секунду, когда в одном из чатов начинается привычная суматоха. В попытках разобраться, что именно происходит, из общего потока глаза выхватывают видео. Всего на пару секунд, смазанное и шумное, но, как по воле судьбы, камера снимавшего четко фокусируется на знакомом силуэте. Нет. Нет, наверное, ему кажется. Он просто очень устал, надо бы идти спать, но видео крутится снова и снова, показывая один и тот же кадр: Людвиг жадно стискивает в своих руках сокурсницу, прижимаясь к ее губам своими, и та отвечает на его поцелуй, притягивая его к себе. И так из раза в раз, из раза в раз, пока этот фрагмент не отпечатывается на роговицах, пока все перед глазами не начинает мутнеть — только тогда Шуберт понимает, что плачет. Горькие слезы скатываются по щекам, капают на нотный лист, делая его мокрым, уязвимым. «Как он может? Разве я совсем ничего для него не значу?» — мысли звучат жалко, на всхлипе, и Шуберт сотрясается от беззвучных рыданий, откинув в сторону очки. Его мелко-мелко трясет, в ушах стоит невыносимый гул — переживания, накопившиеся за все время, вырываются наружу этим глупым, ничтожным видео. Неужели они правда друг другу никто? Неужели он не видит в Шуберте ничего, кроме куска мяса? Теплого тела на вечер? Развлечения на один раз, чтобы испортить и бросить? Разве не замечает он, как у Франца замирает сердце от одного упоминания его имени? Ненависть — слишком сильное, страшное слово; Шуберт не способен на ненависть. Вместо нее приходит ожидаемая пустота. Когда слез внутри больше не остается, они переходят в сдавленные, жалкие всхлипы. Франц смотрит сквозь пространство, обнимая себя руками и изредка плавно поглаживая пальцами. Утешает, пытается сдержать душу в теле, не дать ей раствориться в воздухе вместе с мнимыми надеждами. Он ведь знал, что так будет. Знал еще до того, как сблизился с Бетховеном — не зря все вокруг называли его черствым, грубым, не способным любить. Но в те редкие моменты, когда они оставались одни, эта маска жестокости и неприступности давала трещину, и Шуберт видел, знал, чувствовал — Бетховен умеет быть и нежным, и чутким, и аккуратным, если дать ему возможность себя проявить. Франц действительно верил, что он особенный. Людвиг заставлял его чувствовать себя таковым. Неужто и это все — ложь? Телефон вибрировал, не переставая: видимо, Иоганн тоже увидел видео и теперь спешил выразить все свое негодование, параллельно спрашивая про самочувствие Шуберта и обещая сорваться и приехать в ту же секунду, если понадобится, но Францу было все равно. Там, где у него было сердце, живое, бьющееся, теперь зияла пустота. Зря он поверил ему, зря надеялся, что Людвиг — не такой, что он поймет и никогда не оставит. Глупости все. Майрхофер просидел под дверью его квартиры почти до самого утра, потому что изнеможенный Шуберт провалился в глубокий сон прямо за столом, так и не дописав свой романс.