Служи мне

Встречу с Кайзером мне устроила Фиби. Я не спрашивал, как именно она с ним связалась и что пообещала. Что-то мне подсказывала, что ничего хорошего я в ответ на эти вопросы не услышу. Однажды она просто мне сказала: «Я договорилась. Встреча будет завтра вечером. И ради всего святого, Алекс, постарайся не вести себя как идиот хотя бы до её конца». Место было нейтральным — какой-то закрытый ресторан в верхней части города. Он был закрыт и зашторен. Меня пропустили после того, как очень тщательно убедились, что у меня нет никакого оружия и прослушивающих устройств. Мне это показалось забавным. Всё таки будучи кейпом я уже успел привыкнуть к тому, что моим самым главным оружием является моя сила, а никак не возможность протащить в прокладке пиджака пистолет. Встреча проходила три на три. Кайзер уже сидел за столом, когда нас провели. В своей знаменитой металлической маске. Выглядел он хорошо — на нём был дорогой костюм, дорогие часы, да и сам он казался весьма ухоженным. Меня это немного удивило. Я ожидал увидеть чудовище-психопата, а вместо этого меня встретил конвенционального вида бизнесмен в странной маске. За Кайзером стояли два его кейпа. Они тоже были в масках, но это не мешало им с интересом меня рассматривать. Какого-либо страха они не показывали. Напротив, они держались весьма развязно. — Значит это ты, — сказал он вместо приветствия, разглядывая меня. —Тот самый. Это ты нагадил СКП и Новой Волне. — Он чуть склонил голову, видимо рассматривая находящуюся за мной Кристалл. — Я ожидал кого-то более внушительного. — Наконец заключил он. — Внешне ты совсем не производишь впечатления. Я сел напротив. Наверное, Кайзер был прав. Моя челюсть всё ещё ныла после работы Панацеи. Одет я был бедно, да и никакого костюма с маской у меня не было. — А ты похож на не очень удачливого торговца недвижимостью, — сказал я. Что-то мелькнуло у него в глазах — может, тень усмешки. — Мне доводилось торговать недвижимостью. Правда в крупных объёмах. — Он откинулся в кресле. — Давай не будем тратить время на любезности, которых ни ты, ни я не чувствуем. Твоя подружка сказала, у тебя есть предложение. Я слушаю. Но сначала позволь мне сэкономить нам обоим время и сказать пару вещей, которые ты, возможно, не хочешь слышать. — Попробуй. — Первое. — Он смерил меня взглядом. — Ты в отчаянном положении. Не делай вид, что это не так. У тебя нет денег, нет территории, нет людей, кроме журналистки и кейпа-подростка. За тобой охотится весь город. Ты пришёл ко мне не потому, что выбрал меня из множества вариантов. Ты пришёл, потому что вариантов у тебя нет. Я — твоя единственная надежда, и мы оба это знаем. Это значит, что в переговорах ты слабее. Имей это в виду, прежде чем начнёшь делать вид, что можешь торговаться. Я промолчал. Это было пусть неприятной, но правдой. — Второе. — Он смотрел на меня прямо. — Твоя сила действительно опасна. Возможно, опаснее всего, что есть в этом городе, включая меня и Лунга. Это я тоже признаю честно, чтобы ты не думал, будто я тебя недооцениваю. Но опасная сила и сильная позиция — это разные вещи. У тебя в руках пистолет, да. Но ты голый человек с пистолетом, стоящий посреди улицы, на которой все хотят тебя убить. Сила без структуры вокруг неё ничего из себя не представляет. Тебя возьмут во сне. Тебя застрелят с тысячи метров, и никакое подчинение тебе не поможет. Тебе нужна защита, ресурсы, стены, люди. Всё то, что есть у меня и чего нет у тебя. — Он чуть развёл руками. — Вот теперь попытайся озвучить своё предложение. И не трать моё время попусту. Я слушал его и ловил себя на странном чувстве. Он был неприятен — по-настоящему неприятен, тем особым образом, каким неприятен человек, который говорит тебе в лицо всё то, что ты сам про себя знаешь, но предпочитаешь не проговаривать. Каждое его слово было точным и обидным. И при этом — я не мог не признать — честным. Он не врал. Он не льстил. Он раскладывал реальность как есть, но эта жёсткая прямота сразу настраивала против него. — Хорошо, — сказал я. — Раз мы честны. Вот моё предложение. Я разберусь с АПП. Разберусь с ЛУнгом. Ты годами не можешь его дожать, и это твоя главная проблема — пока АПП держит доки и часть восточных районов, ты не контролируешь город. У тебя просто самая большая из нескольких банд. С Лунгом ты не справишься силой. Никто не справится силой, он слишком крепок. Он бился даже с губителем и остался жив. — Я подался вперёд. — А я могу его обезвредить. Не силой. Мне достаточно ему приказать. Мне нужно только оказаться на расстоянии слышимости от Лунга и его людей, по одному или вместе, — и АПП перестанет существовать как организация за несколько дней. Я разберу её изнутри. И отдам тебе доки. Весь район. Полностью под твой контроль, зачищенный от АПП. Это то, чего ты не смог добиться за годы войны, — и ты можешь это получить. Кайзер слушал, не перебивая. Его частично скрытое за маской лицо не выражало ничего. — А взамен? — спросил он, когда я закончил. — Порт. — Я сказал это и посмотрел, как он отреагирует. — Броктонский порт. Когда доки будут под Империей, контроль над самим портом — причалы, склады, грузопотоки — отходят мне. Это моя доля. Ты получаешь территорию, политическую победу, конец войны. Я получаю порт. Он молчал долго. Думал. Я видел, как он просчитывает. — Порт, — повторил он наконец. — Ты понимаешь, что просишь. Порт — это не просто склады. Это деньги. Большие. Контрабанда, грузы, всё, что входит и выходит из этого города морем. Тот, кто держит порт, держит кровеносную систему этой части Восточного побережья. — Он постучал пальцем по столу. — Это не объедки. Ты просишь самый жирный кусок. — Я приношу тебе то, чего ты не можешь добыть сам. Жирный кусок за жирную работу. — И как я могу быть уверен, — медленно проговорил Кайзер, — что, разобрав АПП, ты не возьмёшься за меня? У человека с твоей силой нет естественного потолка. Сегодня ты убираешь Лунга по моей просьбе. А завтра ты приходишь ко мне, отдаёшь приказ — и Империя твоя. Зачем мне впускать в свой дом того, кто может забрать его одним словом? На секунду я напрягся. Я ожидал чего-то подобного. Но, благо, мне хватило ума подготовиться. — Ты меня уже пустил, — улыбнулся я, — Но у меня есть какие-то принципы и я ограничиваю свою силу. Мне приходится эти принципы иметь. Иначе никто не будет со мной не то что работать, а даже разговаривать. Ты же разговариваешь, а значит вполне понимаешь мою договороспособность. Да и не нужна мне твоя Империя. Что мне с ней делать? Сидеть и играть в фюрера, пока на меня охотится СКП? Мне нужны деньги и независимая территория. Нужны люди, доход и убежище. Порт даёт мне и то, и другое. Ты даёшь мне крышу и легитимность в преступном мире. Мы оба получаем то, что хотим, и нам обоим выгодно, чтобы другой был жив и доволен. — Я пожал плечами. — Лучшая гарантия — не клятва, а интерес. Тебе невыгодно меня предавать, потому что я тебе полезен. Мне невыгодно предавать тебя, потому что ты мне нужен. Пока это так — мы в безопасности друг от друга. А вот клясться я не буду, и тебе не советую. Клятвы ничего не стоят. Кайзер посмотрел на меня — долго, оценивающе. И впервые за весь разговор на его безэмоциональном лице мелькнуло что-то вроде уважения. — А ты не дурак, — сказал он. — Я думал, ты дурак. Все, что я о тебе слышал, говорило, что ты дурак, который случайно получил силу и теперь крушит всё подряд от паники. Но ты, оказывается, умеешь думать дальше, чем на один ход. Это редкость. — Он откинулся на спинку. — Хорошо. Допустим. Допустим, я согласен в принципе. Но условия будут мои, и обсуждать их мы будем долго и въедливо, потому что я не подписываюсь под общими словами. Дальше был час — может, больше — тяжёлых, выматывающих переговоров. Кайзер торговался за каждую деталь. Какие именно склады в порту мои, какие остаются нейтральными. Кто платит за зачистку. Что я делаю с пленными из АПП. Как мы делим то, что АПП оставит после себя. Что будет, если СКП решит вмешаться. Что будет, если я не справлюсь с Лунгом за оговоренный срок. Он предусматривал всё, въедливо, дотошно, и не уступал ни в чём, что не считал нужным уступить, — но и не пытался меня обмануть. Это я тоже почувствовал. Он торговался жёстко, но честно. Когда мы о чём-то договаривались — это было окончательно. К концу я был вымотан так, будто сам дрался с Лунгом. Но мы договорились. — Знаешь, — сказал Кайзер, когда всё было оговорено, и поднялся, чтобы уйти, — я дам тебе один совет. Бесплатно. И даже не потребую ответной услуги. — Он застегнул пиджак. — Твоя сила заставляет людей подчиняться. Но подчинение и верность — разные вещи. Тебе же никто не верен от слова совсем. Тебе нужно нечто большее, если ты собираешься удержать хоть что-нибудь дольше недели. Тебе нужно, чтобы люди хотели за тобой идти. А для этого недостаточно парасилы. — Он усмехнулся, устало и невесело. — Посмотри на меня. У меня есть идеология. Превосходство белого человека, все эти руны, кресты. Со стороны это выглядит смешно, но это работает. — Он покачал головой. — Это объединяет людей, даёт им цель, даёт ощущение общности. И за это ощущение они идут в огонь добровольно. Я держу Империю не металлом. Я держу её сказкой. — Он направился к выходу. — Найди свою сказку, парень. Иначе порт у тебя отберут через месяц после того, как я тебе его отдам. И, возможно, его заберу я. Кайзер попрощался и ушёл. За ним вышли его кейпы. Его слова не выходили у меня из головы.

***

Я проснулся на следующее утро на базе — точнее, на том, что ещё не было базой, а было просто холодным складом, где мы кое-как переночевали, — и первое, о чём я подумал, проснувшись, были не порт, не Лунг, не сделка. А слова Кайзера. Он говорил о верности. О том, как люди служат сами. Я лежал и думал об этом. Анализировал свои действия без всякой жалости к себе. К моему недовольству Кайзер был прав. Моя сила была мощной, да. Но она держала людей за горло, а не за сердце. Единственной, кто мне был хоть как-то лоялен, была Кристалл. Но и она служила мне лишь потому, что что-то в ней после конфликта с семьёй надломилось. Видимо, мне попросту повезло и она через меня замещала свой прежний круг общения. А остальные? Реализация моих планов требовала порабощения десятков, если не сотен людей. Люди АПП, которых я перевербую. Персонал и начальство порта. Новые кейпы. Только все они будут подчиняться, ненавидя и выжидая. Один раб ещё ладно. Но нельзя построить организацию на сотне людей, каждый из которых мечтает о твоей смерти. Рано или поздно цепь ослабнет в одном звене, и всё рухнет. Мне нужно было то, о чём говорил Кайзер. Сказка. Идея. Что-то, что заставит людей идти за мной не из страха, а по своей воле. И я начал думать. По-настоящему думать и пытаться разработать что-то новое. Что я мог предложить? Не расовое превосходство — это была чушь Кайзера, и она была занята. Не деньги — деньгами можно купить, но не вдохновить. Мне нужна была идея, которая была бы правдой — или хотя бы выглядела как правда, — и которая делала бы тех, кто за мной пойдёт, особенными. И постепенно, лёжа на старом матрассе в то серое утро, я её нашёл. Кейпы. Я думал о кейпах. Мир изменился, когда появились паралюди, — но общество сделало вид, что ничего не произошло. Люди с силой богов до сих пор обязаны жить по правилам, написанным для тех, у кого никакой силы нет. Кейп, способный разнести квартал, должен работать за зарплату. Кейп, способный исцелять, стоит в очереди наравне с обычным врачом. Героев заставляют служить, подчиняться приказам обычных бюрократов вроде Пиготт, рисковать жизнью за тех, кто никогда не сделал бы того же для них. Тех же, кто не хочет служить системе, клеймят злодеями и загоняют в подполье. Как меня, Кайзера и Лунга. А ведь это противоестественно. Сильный должен править. Так было всегда, во всей истории, — у кого сила, у того власть и богатство. И только в нашем мире вышло наоборот: у горстки людей появилась настоящая, невиданная сила — а распоряжаются всем по-прежнему те, у кого её нет. Это была несправедливость. И — что важнее — это была несправедливость, которую чувствовал каждый кейп, в глубине души, даже самый верный герой Протектората. Каждый из них хоть раз думал: почему я, способный на такое, должен подчиняться каким-то ничтожествам из Вашингтона? Я покатал эту идею на языке и с каждой минутой она нравилась мне всё больше. Кейпы должны править. Вся власть, всё богатство, всё устройство общества должно принадлежать тем, у кого есть сила, — потому что так справедливо, так естественно, так должно быть. Не раса. Не нация. Они больше не значили ничего в мире паралюдей. Важна была только сила. Превосходство тех, кто прошёл триггер, над простыми людьми. И я — тот, кто впервые скажет это вслух. Тот, кто объявит новый мир. Я лежал и чувствовал, как внутри что-то щёлкает на место. Это было больше, чем уловка для удержания людей. Это было что-то, во что я, кажется, и сам начинал верить. По крайней мере эта теория внятно объясняла: почему я так плохо живу, хоть и являюсь сверхчеловеком. Я выложил эту теорию за завтраком. Наш завтрак был таким же жалким, как предыдущие. — Идеология, — повторила Фиби, глядя на меня поверх банки консервов. — Ты хочешь идеологию? — Да. Что-то вроде того. — И в чём она? Я рассказал. Про кейпов. Про то, что сила должна править. Про несправедливость мира, где боги служат смертным. Я говорил, и сам слышал, что мой не особо красивый голос, теперь звучит стройно, убедительно и опасно. Фиби молчала несколько секунд, когда я закончил. А потом усмехнулась — невесело. — Знаешь, как это называется, Алекс? — сказала она. — Это называется фашизм. Ты только что заменил арийцев на кейпов, а всё остальное оставил как было. Сильные правят, слабые подчиняются, избранные забирают всё. — Она покачала головой. — Поздравляю. Ты вернулся в тридцатые. Ты буквально Гитлер, только с кейпами вместо арийцев. Ты это понимаешь? — Возможно, — сказал я спокойно. — Но это работает. Ты сама знаешь, что работает. — Конечно работает. Всё мерзкое всегда работает, в том и беда. — Она отставила банку. — Это отвратительно, Алекс. Я хочу, чтобы ты услышал это от меня хотя бы раз: то, что ты придумал, — отвратительно. Я кивнул. Я не спорил. Меня в тот момент интересовала совсем не Фиби. Меня интересовало то, что я видел краем глаза. Кристалл. Она сидела чуть в стороне и слушала меня — и я заметил, как изменилось её лицо, пока я говорил. Сначала там было недоверие, затем скептицизм, затем она стала слушать меня внимательно. А к концу — что-то, чего я не ожидал, но на что, в глубине души, и рассчитывал. У неё загорелись глаза. Кажется, я попал в нерв. В тот самый, про который говорил Кайзер. Кристалл всю жизнь была кейпом, которого заставляли. Героиней, которой указывали, как жить, как улыбаться, кому служить. Девочкой, которой все вокруг объясняли её обязанности. А я только что сказал ей, что всё это было неправильно. Что она, с её силой, не должна была никому служить. Что это они, бессильные, должны были служить ей. Что в новом, справедливом мире такие, как она, будут наверху. И будут править. Для девочки, которая два дня назад с ненавистью прокричала, что её достала её семья. Это было разрешением. Оправданием всего, что с ней случилось. — А по-моему, — тихо сказала Кристалл, и Фиби осеклась— в этом что-то есть. Фиби посмотрела на неё. Потом на меня. И я увидел в её взгляде осознание. Она поняла, что моя идея была рабочей. И даже больше того — она уже работала. — Господи, — устало выдохнула Фиби. — Вас уже двое. Я поспешил сменить тему. Спорить с оппозицией за завтраком мне совершенно не хотелось.

***

Дальше была работа. Сказка сказкой, а жить нам надо было где-то, и я взялся за это всерьёз. Первым делом — база. Холодный продуваемый склад, в котором мы ютились, не годился — он был случайным, незащищённым, не нашим. Мне нужно было место по-настоящему наше. Я нашёл его на самом отшибе доков — большой старый складской комплекс на отдалённой улице, наполовину заброшенной, вдали от чужих глаз, но с хорошими подъездами и крепкими стенами. Принадлежал он одному человеку — мелкому дельцу по имени Бенни Соколофф. Жуликоватому еврею, происходившему откуда-то из Восточной Европы. Бенни был находкой. Я понял это, как только его увидел. Он был из тех людей, что считают себя очень хитрыми и при этом необычайно глупы, — мелкий жулик, который проворачивал какие-то мутные делишки со своими складами, что-то перепродавал, что-то прятал, кого-то обманывал по мелочи и был свято уверен, что всех вокруг переигрывает. Трусоватый, изворотливый, с бегающими глазками и привычкой врать даже там, где врать незачем, — он врал по привычке, врал самому себе, убеждал сам себя в собственной ловкости. Когда я пришёл к нему — со мной и с Кристалл в качестве телохранительницы, — он сначала пытался хитрить. Заговаривать зубы. Набивать цену, выкручиваться, юлить. А потом я отдал ему приказ, и Кристалл на пробу зажгла луч у него над головой, оплавив угол стены, — и Бенни Соколофф увидел перед собой властелина, способного влезть в его голову, и порабощённую героиню Новой Волны, способную его испепелить. Я никогда не видел, чтобы человек так быстро менялся. Вся хитрость слетела с него мгновенно. Осталась только дрожащая, потная, лебезящая трусость. Он выглядел жалко и напоминал раздавленного слизняка. Он отдал мне всё — весь комплекс, документы, ключи, права, — даже не дожидаясь, пока приказ дожмёт его до конца, лишь бы только мы остались им довольны, лишь бы только Кристалл больше не зажигала эту штуку над его головой. Он боялся нас панически, животно. Он называл меня «господином», заикаясь, без всякого приказа, по собственному почину. Он стал нашим — целиком, со всеми потрохами, и при этом, я подозревал, в глубине своей жуликоватой душонки уже придумывал, как бы извернуться и обмануть даже нас, — потому что иначе он просто не умел, и сам в это, конечно, верил. — Б-будет сделано, господин, всё сделаю, всё что угодно, — лепетал он, кланяясь. — Вы только… вы только не надо этого, не надо луча, я же свой, я же всё понимаю, я полезный, я очень полезный человек… — Я знаю, — сказал я. — Поэтому ты ещё жив. Не разочаруй меня. После этого склад стал наш. Это было уже куда не шло. В нём была кухня с микроволновкой, вода, туалеты, раковины, несколько рабочих столов и диванов, даже душевая для бывших рабочих. Конечно, всё это было необычайно замызганным и старым, но зато исправно работало, а главное — было полностью нашим. Дальше меня волновали деньги. У Фиби оказалась заначка — около двадцати тысяч, накопленных за годы работы и спрятанных, как она выразилась, "на чёрный день". Дня чернее она даже представить себе не могла, так что деньги пошли в дело. Сумма была не бог весть какая, но для начала хватало. На них мы превратили голый промышленный склад во что-то, пригодное для жизни. Перегородки, какая-то мебель, генератор, бойлер, компьютеры, спальные места, всё необходимое. Бенни, дрожа от усердия, помогал — притаскивал что нужно по своим жуликоватым каналам, доставал дешевле и без вопросов. К концу нескольких дней у нас было настоящее логово — не дворец, но тёплое, защищённое, наше. Место, откуда можно было действовать. Вечером, когда базовое обустройство было закончено, я собрал их — Кристалл и Фиби — и изложил план. — Это только начало, — сказал я. — Дальше — два шага. Первый: АПП. Лунг. Я разберусь с его бандой, как договорился с Кайзером. Доки перейдут под контроль Империи. Второй: порт. Как только АПП не станет, я заберу порт. Причалы, склады, грузопотоки — всё. И вот тогда, — я обвёл взглядом наше новое логово, — у нас будет столько денег, что всё, что вы имели до этого, вам покажется нищетой. И я не шучу. Контроль над портом этого города — это миллионы долларов в месяц. Мы забудем, что такое вообще себе в чём-то отказывать? Мы забудем, что такое бояться завтрашнего дня. — Звучит как речь злодея из дешёвого фильма, — перебила меня Фиби. — «Скоро весь город будет моим, ха-ха». — И тем не менее. — И тем не менее, — согласилась она и отвела глаза. И я заметил — заметил совершенно отчётливо, — что, отшучиваясь, в её взгляде промелькнул нездоровый блеск. Что при слове "деньги", при словах о "миллионах" ежемесячно, что-то в её лице на секунду изменилось. Выражение её лица стало внимательным. Голодным. Фиби всю жизнь прожила на журналистскую зарплату, пряча двадцать тысяч на чёрный день, и явно хотела большего. Более того — она видела это большее вокруг себя, но всё никак не могла протянуть руку. И идея настоящих, больших денег ей нравилась. Очень нравилась. Что бы она ни говорила про Гитлера и фашизм. — Допустим. Я готова послушать твой план. Что будет дальше? — иронично переспросила она, но за её усмешкой было кое-что ещё. Кристалл молчала, но её взгляд и её поведение тоже изменились. Теперь её глаза горели новый, холодным огнём. Я же чувствовал необычайное воодушевление. Наконец хоть что-то начало у меня получаться.