Насытиться тобой

От боли сжимаются руки, от боли сжимаются кости, от боли сжимается сердце. Ногицуне знал, какой он ужасный, безжалостный и весь покрытый нескончаемой тьмой. Но всё это, вся его злость, всё его чёрное сердце, вскормленное агонией, почему-то стучало быстрее рядом со Стайлзом. Хотя у Ногицуне даже не было сердца. Он видел, как плачет Стайлз, как ломается под волей самой природы Ногицуне, и впервые чувствовал страх. Боялся, что Стайлз умрёт. Что тот, кого он всего лишь хотел использовать, теперь стал для него чем-то большим, чем просто смертным. Это чувство на самом деле было приятным. Впервые за столько лет Ногицуне чувствовал себя сытым. Что было особенно странно, когда Стайлз улыбался. Когда Стайлз смеялся. Когда Стайлз просто говорил. А Стайлз любил говорить. Он говорил много и не по делу, заговаривал Ногицуне, а тот был только рад. Ногицуне не знал, что такое привязанность или чувство, которое восхваляет всё человечество. Он знал, что оно существует, но никогда не считал его чем-то, из-за чего можно сойти с ума. Но Ногицуне сошёл. Сошёл с ума, потому что впервые почувствовал себя одновременно сытым и ненасытным. Впервые понял, что всё, что было до этого, лишь пыль времени, такая малая и бессмысленная, что теперь он мог лишь упиваться этим внезапно обретённым чувством. Это было словно впервые держать весь мир в своих руках. Нет. Словно держать сотни миров, которыми так отчаянно хочется владеть. Стайлз не был глупым. Он был милым, смешным, неугомонным, красивым, почти совершенным. Но он не был глупым. А вот Ногицуне — да. Он становился таким глупым и уязвимым рядом со Стайлзом, что даже не заметил, не подумал, что те добрые и сладкие слова, которые произносил его Стайлз, были лишь приманкой. Способом отвлечь его. Способом снова запереть Ногицуне. Разделить их. Дверь захлопнулась. Секунда за секундой казалась вечностью. Час за часом растворялся в бесконечном, надрывном крике. Впервые заточение было настолько болезненным. Настолько невыносимым. Стайлз. Стайлз. Стайлз. Его имя было так приятно произносить в этой уже привычной тьме. Оно отдавалось эхом в самой сущности Ногицуне. Как тонкая трещина, через которую одновременно просачивались боль и удовольствие. А время текло, текло, текло, отдавая этот неприятный осадок жажды. Пока в дверь кто-то неторопливо постучал. Стайлз? Нет, это кто-то другой. Другой смертный, другой лакомый кусочек, на которого прошлый Ногицуне накинулся бы как озверевшее животное и поглощал его так медленно и так сладостно. Но, к сожалению или к счастью, Ногицуне давно уже перебил себе аппетит. Стайлзом. Ему нужен был только Стайлз. — Значит, это правда... Ты действительно здесь. - начал смертный. Как жалко. Как самоуверенно. Как глупо. Глупо. Глупо. Глупо. — Я знаю, что тебя боятся. Знаю, что тебя запечатали. Но если легенды правдивы, то ты можешь дать мне то, чего не сможет дать никто другой. — И что же тебе нужно? — Сила. — Тогда впусти меня. — Впускаю. Ногицуне почувствовал всю боль и все страдания, пережитые этим человеком, но это было настолько неважно, насколько и быстро он нарушил своё обещание, разом поглотив душу этого человека, отчего осталась лишь оболочка, пустое тело, так удобно подходящее древнему духу как временный сосуд. Вокруг стояли люди, не до конца понимающие, что именно сейчас произошло, были также и те, кто разом ощутили всю силу древности на себе и поняли, в чём дело. А Ногицуне даже не обратил на них внимания, ведь жажда с каждой секундой подпитывала его раздражительность. Поэтому он просто ушёл, направился туда, куда его вёл собственный дух голода. — Мастер... — начал один из присутствующих, явно собираясь остановить того, кто без объяснений просто вышел из круга. — Не смей, — резко оборвал его другой мужчина. — Но... — Ты не понимаешь, на что сейчас смотришь. Нам повезло, что он ушёл. — Это же Ногицунэ. Разве мы не должны... — Нет. Мужчина проводил удаляющуюся фигуру тяжёлым взглядом. — Я видел Ногицунэ раньше. Он любил играть. Любил причинять боль. Он ненадолго замолчал. — А сейчас у него есть цель. По спине присутствующих пробежал холодок. — И это пугает меня намного сильнее. Мир сузился, люди были фоновым шумом, а вперёд Ногицуне вёл всё тот же голод. Голод. Голод. Прошло несколько дней, прежде чем он наконец нашёл то место, место, где можно найти Стайлза, место, где пахло Стайлзом. И прежде чем реальные силы были бы применены, а Ногицуне хотел так сделать, он хотел усыпить всех, он хотел показать свою силу и замедлить ход времени, чтобы поиски были куда эффективнее. Он хотел. Но передумал. Именно в тот момент, когда увидел его. Стайлз шёл спокойным шагом, определённо не торопясь куда-то. Он был всё таким же, таким же прекрасным, таким же милым, таким же вкусным. Древний дух чувствовал, как теряет контроль, как ускоряет собственный шаг, как сокращает расстояние между ними, как впивается в первые ощутимые объятия с его человеком. Как чувствует его запах, как ощущает Стайлза всеми клеточками своего нового тела, своей человеческой оболочкой. Как настоящее сердце стучит невыносимо громко, болезненно ударяясь о рёбра, как возбуждение делает его жадным. Стайлз. Стайлз. Стайлз. Вот так стучит его сердце, вот так льётся по венам кровь, приливая жгучим удовольствием. А Стайлз всё такой же, такой же растерянный, такой же удивлённый и непонимающий, такой же с этим своим милым выражением лица. — Нашёл, — шепчу ему на ухо, обжигая горячим дыханием, вся человеческая оболочка сгорает от переполненных чувств. Теперь я его не отпущу. Я буду держать его так в своих объятиях вечность.