Обещания

Вэриан терпеть не мог обещания. Это долгая, глубокая привычка, выработанная в нем годами, укоренившаяся где-то на подкорке, доведенная до рефлекса. И начиналось все довольно безобидно. Сначала это был просто его отец, который постоянно обещал сводить Вэриана в город, но делал это едва ли раз в год. В следующий визит к королю, обещаю. Так же, как он обещал Вэриану достать в Короне редкие реагенты, но каждый раз приходил с пустыми руками, отмахиваясь усталым «Забыл». Вряд ли у них есть такое, но я спрошу, обещаю. Все это были мелочи, понимает он сейчас, но любая мелочь может изменить состав раствора, дать трещину в колбе. Но трещиной был не отец. Потому что однажды в его жизни появилась Рапунцель. Я всегда буду рядом, чтобы помочь, обещаю. И после нее обещания приобрели совсем острый, колюще-режущий характер. После нее обещания стали личным табу, смертельным, как заклинание в жуткой книге, как неправильно смешанное зелье. Стали осколками под ребрами и встали комом поперек горла, сдерживая те слова, которые он не мог слышать и никогда больше не мог произносить. Я обещаю. Но, сколько бы он ни отмахивался, сколько бы проклятий ни отпустил в сторону принцессы и ее пустых слов, сколько бы дней ни провел в темной, тесной камере Короны, в итоге он все равно попался, все равно наступил на те же грабли. Он попался в очередную ловушку ровно в тот момент, как заговорил с Эндрю. Потому что, несмотря на все вышеслучившееся, Эндрю было почему-то очень легко поверить. Неясно, был ли это его глубокий раскатистый голос, звучавший уж очень убедительно, — очень устрашающе, — или это были слова, которые он подбирал: колкие, цепкие, уставляющие след где-то в мыслях — он всегда знал, куда бить. Может, это был его взгляд — хищный, препарирующий, от него было не убежать и не скрыться, поэтому не оставалось ничего, кроме как поверить. И Вэриан ругает себя за такую доверчивость до сих пор и будет ругать еще очень долго, хотя в глубине души он понимает — он не мог по-другому. Он не мог не поверить. Не мог не повестись. Просто его отец был заперт в янтаре, ему было пятнадцать, от него отвернулись все, кого он считал другом, и ему очень, очень хотелось хоть кому-то верить. Даже если все обещания Эндрю были слишком бравадными. Слишком кровожадными. Мы захватим Корону, обещаю. Мы заставим их всех поплатиться, обещаю. Но, если это Вэриана немного пугало, то за некоторые слова он цеплялся всеми силами. Мы тебя не бросим, обещаю. Но только одну вещь Вэриан выучил раз и навсегда — никто не держит свои обещания. Потому что, как и обычно, слова оказались пустым звуком. Как и обычно, они не стоили ничего, не имели никакого смысла. Как и обычно, они оставили только зияющую дыру там, где у обычных людей располагается доверие. Поэтому Вэриану до сих пор так сложно верить. Сложно слышать это слово из шести букв и что-либо, отдаленно его напоминающее. Поэтому ему так сложно доверять своим друзьям до конца — всегда ощущается какая-то неполноценность, какая-то недосказанность, всегда недо-. Поэтому ему было так сложно верить Хьюго. Не то чтобы Вэриан прямо… сильно пытался. В принципе, не то чтобы у него было сильное желание ему верить. Но они вроде как оказались в одной команде, и вроде как проходили испытания вместе, и Вэриан вроде как чувствовал, что должен хотя бы… попытаться? Но те, кто говорили, что попытка — не пытка, просто никогда в своей жизни не пытались поверить Хьюго. Потому что этот придурок постоянно врал. Постоянно изворачивался, приукрашивал, недоговаривал, замалчивал — как будто он умрет, если хоть раз скажет правду. Слова для него как будто вообще ничего не значили, были разменным материалом, который можно скомкать и выбросить по ненадобности. Хьюго никогда не заботился о том, что говорил. Никогда не заботился о том, как это повлияет на окружающих. Никогда не заботился о том, насколько его слова правдивы. И это вроде как хорошо, потому что его слова заведомо можно не воспринимать всерьез, но что-то колючее все равно вспыхивало в Вэриане каждый раз, когда Хьюго неосторожно ронял «Обещаю». Да не перевернемся мы, обещаю. Но кто же знал, что подвесной мост, с которого они решили — по инициативе Хьюго, — рыбачить, оказывается, мог выдержать только одного человека, и то с натяжкой. Поэтому они не успели сделать и пары шагов по деревянным дощечкам, как оба с очень громким треском оказались в ледяной реке. Йонг еще очень долго смеялся на берегу, Нуру очень долго их отчитывала, пока искала в караване полотенца. Вэриан очень долго злился, тыкая в Хьюго пальцем и поломанной удочкой, но тот только фыркнул и пожал плечами, а потом еще и невозмутимо добавил «Ты с мокрыми волосами смешно выглядишь», что разозлило Вэриана еще больше, но какой-то другой злостью, где-то под ребрами. Я достану крупы, обещаю, не парься. Но Хьюго не сказал, как именно способом он собирался ее достать, поэтому, когда на полпути с рынка их догнал разъяренный продавец с криками «Вор! А ну стой, засранец!», Вэриану пришлось приложить все усилия, чтобы не задушить Хьюго прямо на месте. Ну какой идиот вообще додумается воровать на большом людном рынке? Ушли они в тот вечер без крупы, еле откупившись от злющего продавца. Хьюго даже бровью не повел. Я сам нарисую карту местности, обещаю. Чего он, конечно же, не сделал, что Вэриан выяснил уже вечером, когда он вместе с Йонгом отремонтировал караван, вернулся в палатку и застал Хьюго… спящим за столом, с карандашом в руке и листом бумаги под щекой. Карта была нарисована наполовину, в углу осталась бездумная линия, идущая от кончика карандаша. Очки криво съехали в бок, а сам Хьюго выглядел так, будто засыпать и вовсе не планировал. Вэриан тогда колебался пару минут, не зная, будить его или нет, но в итоге только со вздохом вытащил бумагу и карандаш из чужих пальцев и накрыл Хьюго лежащим недалеко пледом. Карту он дорисовал сам, с очень странным чувством в груди. Я приготовлю ужин за тебя, обещаю. И Вэриан уже листал их скромную книгу рецептов, когда вышел из палатки и увидел Хьюго, согнувшегося рядом с кастрюлей над костром. Вэриан почему-то очень глупо отступил назад в палатку и не менее глупо покраснел. Ужинал он молча, пропуская разговоры ребят мимо ушей и уставившись в тарелку супа, приготовленного Хьюго. Приготовленного, как он и обещал. Вернусь через день с этими несчастными корнями, обещаю. И в тот раз Вэриан ничего не ожидал не потому, что Хьюго мог врать. Просто корни этого тупого полосатого дерева было очень сложно, практически невозможно найти. И пусть они могли вылечить простуду Йонга и без отвара из этих корней, Хьюго все равно вызвался в одиночную вылазку. И он правда вернулся, правда через день и правда с охапкой корней в сумке. Только вот выглядел он так, будто сражался с медведем, и, кажется, не одним. На вопросы он отмахнулся коротким «Зазевался, упал в овраг», а на удивленный взгляд только вытряхнул листья из волос, бездумно дотронулся до ссадины на щеке и, поморщившись, ответил: «Ну, я же пообещал через день. Торопился». После отвара Йонгу стало лучше, а вот Вэриану после обработки ссадин Хьюго и его заспанного взгляда из-под оправы треснувших очков, кажется, поплохело. Но еще хуже ему стало на испытании в Темном Королевстве. Когда там, глубоко в катакомбах замка, в кромешной темноте обсидианового лабиринта, Хьюго взял его за руку, посмотрел на Вэриана, что не было видно, но ощущалось отлично, сжал его пальцы и… Мы выберемся отсюда, обещаю. И с каждым разом все начало становиться все более неправильно. Что-то медленно и неизбежно начало надламываться внутри головы Вэриана, идти трещинами, как уроненная пробирка. Хьюго делал все неправильным, Хьюго делал все не так, Хьюго держал свои обещания, и это начало сводить Вэриана с ума. Его начало сводить с ума то, как он сам не заметил, как снова допускал эту ошибку — начинал верить. Но этому почему-то было сложно сопротивляться. Да и не очень, если честно, хотелось. Почему-то обещания, которых Вэриан так боялся, перестали ощущаться такими страшными. Почему-то ему очень, очень хотелось вер… — О чем задумался? Вэриан подпрыгивает на месте, когда поднимает глаза с дневника матери. Хьюго сидит напротив, одной рукой подпирая щеку, а другой катая карандаш по столу. Смотрит на него пристально. Теперь всегда — пристально. Даже слишком. — Да так, — Вэриан пролистывает их записи, чтобы создать имитацию деятельности, хмурится на страницы. — Ни о чем. — Переживаешь из-за испытания? — спрашивает Хьюго. Его голос смягчен ночной тишиной и треском фонарика на столе, и Вэриан ни за что теперь не поднимет на него глаза. Он кивает. — Да расслабься, Веснушка, все будет нормально. — Мы так толком ничего и не расшифровали, — все-таки осторожно говорит он, чтобы прогнать остатки лишних мыслей. — Вдруг мы не поймем, где испытание? Вдруг мы его не найдем? — Пф, — Хьюго издает этот звук, и Вэриан не решил, любит он его или ненавидит, потому что после этого фырканья ему всегда становится легче, но, как ни парадоксально, в груди становится невыносимо тесно. — До этого пять испытаний прошли — и еще с двумя справимся. — А вдруг нет? — Вэриан следит за пальцами Хьюго, катающими карандаш, и борется с желанием взять его за руку. — Я просто… Уже столько позади, скоро мы окажемся в Короне и… — он отчего-то сглатывает, во рту становится сухо. — Мне так не хочется ничего испортить, кого-то подвести. Особенно вас, ребята. — Ты никого не подводишь, Вэр, — говорит Хьюго тихим голосом. Мотылек вьется рядом с фонарем на столе, стукаясь о стекло. — Но могу подвести. Просто… Вдруг все окажется сложнее, и я что-то сделаю не так, что-то не учту, и тогда… — Веснушка, — и страхи Вэриана сбываются, концентрируются в одной точке, потому что Хьюго кладет ладонь на его руку, которой Вэриан, оказывается, все это время выводил что-то в углу страницы. — Ты снова упускаешь кое-что из виду. — Что? — спрашивает Вэриан скорее по инерции: все его мысли сосредоточены на чужих пальцах. — Ты не один, — говорит Хьюго и улыбается, и теперь Вэриан не может сдержаться и все-таки поднимает на него глаза. — Мы ведь проходим эти испытания вчетвером, так? Нуру, Йонг — они всегда рядом и всегда готовы прийти на помощь. Ну и… — Хьюго мешкает, и Вэриан видит, как его щеки медленно розовеют. И жар ползет от их сцепленных ладоней к его собственным щекам. — Я… Я тоже всегда готов помочь. Вэриан застывает на месте, не совсем уверенный, что он должен сказать, что он должен делать и должен ли он убрать свою руку из-под чужого касания. Хьюго берет паузу в свои руки, продолжая говорить. — Не переживай об этом. Мы справимся. — внезапно Хьюго на него не смотрит: он опускает взгляд на их ладони и сжимает пальцы Вэриана в своих. — Ты прав: очень много позади. И, раз уж мы смогли справиться с остальными испытаниями, то нам хватит сил добраться до конца. Мы будем рядом, Вэр. Я буду рядом. — Обещаешь? Слово вырывается из легких само собой, заставляя их обоих удивленно вскинуть брови. Мотылек все еще бьется о стекло и никак не может разбить уже себе бошку. Вэриан хочет уже было забрать это дурацкое слово назад, закрыть себе рот рукой и больше никогда его не открывать. Это было глупо. Конечно, это было глупо. Зачем он вообще это спросил? Хьюго поднимает на него неловкий взгляд. В его невозможной зеленой радужке плещется вопрос, но за ним видно что-то еще. В зрачках бегут мысли, какие-то тяжелые, неподъемные, но Вэриан не может их прочитать. На секунду Хьюго собирается что-то сказать, но потом поджимает губы. Что-то тревожное бликом отражается в его глазах, будто он сейчас скажет что-то ужасное, будто он сейчас отпустит руку Вэриана и больше никогда ее не возьмет. Но потом он встряхивает головой. И смотрит Вэриану прямо в глаза. Улыбка трогает уголок его губ. — Обещаю. И Вэриан терпеть не может обещания. Это долгая, глубокая привычка, выработанная в нем годами, укоренившаяся где-то на подкорке, доведенная до рефлекса. Но конкретно сейчас, сидя посреди ночи в палатке за столом, разбирая записи в дневнике его матери, слушая бесполезные попытки мотылька пробиться внутрь фонаря, держась с Хьюго за руки и смотря ему в глаза, Вэриан действительно очень хочет ему верить. Возможно, впервые в жизни хочет поверить кому-то настолько сильно. Поверить и не ошибиться.