Позже, чем нужно

Первые дни Вэй Усянь просто избегал их. Он выучил расписание собачьих прогулок быстрее, чем расположение комнат в Пристани. Знал, что Страж и его потомство выходят на плац перед рассветом, когда ученики только протирают глаза, и ближе к вечеру, когда тени становятся длинными, а воздух — золотым от закатного солнца. В эти часы Вэй Усянь находил себе занятия на другом конце поместья: помогал на кухне, да так, что тётушка Линь грозилась выгнать его половником; сидел в библиотеке, перебирая старые талисманы; или просто гулял по дальним причалам, где пахло тиной и рыбацкими сетями. Цзян Чэн замечал это, но молчал. На пятый день Вэй Усянь сам подошёл к нему после утренней тренировки. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, как провинившийся ученик, и теребил край рукава — та самая привычка, которую не вытравило даже воскрешение. — Твои собаки, — начал он. — Они… они всегда будут здесь? — Всегда, — ответил Цзян Чэн, не оборачиваясь. Он как раз вытирал Саньду после спарринга с Сюэ Яном, и лёгкая ткань скользила по лезвию с тихим, почти музыкальным звоном. — Это их дом. — Я понимаю, — быстро сказал Вэй Усянь. — Я не прошу их убрать. Я просто… — он замолчал, подбирая слова. — В прошлой раз ты отослал их. Ради меня. Цзян Чэн наконец повернулся. — Это было моей ошибкой. — Нет! — Вэй Усянь вскинул голову. — Ты сделал это, потому что я боялся. Ты всегда… — он осёкся. — Я не хочу, чтобы ты снова отказывался от того, что тебе дорого. Поэтому я попробую. Цзян Чэн смотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул. — Как знаешь. --- Вэй Усянь начал на следующий день. Он выбрал самого мелкого из потомства Стража — молодого пса с рыжеватыми подпалинами на ушах, которого А-Цин называла Лотосом за привычку спать в зарослях у воды. Вэй Усянь пришёл к дальнему причалу, где Лотос обычно дремал после полудня, и замер в десяти шагах. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Пёс поднял голову, посмотрел на него влажными глазами и зевнул. — Хороший пёсик, — пробормотал Вэй Усянь. Голос дрожал. — Хороший, маленький, нестрашный пёсик. Я просто постою здесь. Ты не против? Лотос, разумеется, был не против. Он опустил голову на лапы и снова задремал. Так прошло первое занятие. На второе Вэй Усянь подошёл на пять шагов ближе. На третье — ещё на три. На четвёртое Лотос сам поднялся и, виляя хвостом, направился к нему. Вэй Усянь вжался спиной в деревянный столб причала и зажмурился. Пёс обнюхал его сапоги, чихнул и уселся рядом, ожидая ласки. — Ты слишком дружелюбный, — прошептал Вэй Усянь, не открывая глаз. — Это подозрительно. Лотос лизнул его ладонь. Вэй Усянь взвизгнул. Не закричал — именно взвизгнул, тонко и сдавленно, — но руку не отдёрнул. Простоял так целую минуту, дрожа как осиновый лист, пока пёс не потерял интерес и не потрусил обратно к воде. Когда Вэй Усянь открыл глаза, на другом конце причала стоял Цзян Чэн. Он не улыбался, но в его взгляде читалось что-то тёплое, почти гордое. — Я взвизгнул как девчонка, — простонал Вэй Усянь. — Ты слышал? — Слышал. Вэй Усянь посмотрел на свою ладонь, всё ещё влажную от собачьего языка. Потом на Цзян Чэна. На следующий день он принёс книгу. Старую, потрёпанную, с загнутыми уголками — трактат о повадках домашних собак, написанный каким-то заклинателем из Цинхэ, который предпочитал зверей людям. Цзян Чэн положил её на стол в комнате Вэй Усяня, не сказав ни слова. — Что это? — спросил тот, поднимая книгу. — Почитай. Если будешь понимать, что они делают и зачем — будет легче. — Ты читал это? — Я знал это и без книг, — ответил Цзян Чэн. — Но тебе, возможно, пригодится. Вэй Усянь пролистал страницы. Там были картинки: собаки в разных позах, с пояснениями — «виляет хвостом — радуется», «прижимает уши — боится», «лижет руку — доверяет». Он задержался на последней. — Доверяет, — прочитал он вслух. — Лотос мне доверяет? — Он дал тебе лизнуть себя, а ты не убежал. Для собаки это практически брачный союз. Вэй Усянь фыркнул. — Ты сейчас пошутил? — Возможно, — уголки губ Цзян Чэна дрогнули. — Читай. Завтра пойдём к Стражу. — К Стражу?! — Вэй Усянь побледнел. — Он же огромный! — Он главный. Если примешь его — примешь всех. Таков закон стаи. — Чей закон? Ты его только что придумал? — Возможно, — повторил Цзян Чэн и вышел из комнаты, оставив Вэй Усяня наедине с книгой и паникой. --- Встреча со Стражем состоялась через три дня. Цзян Чэн стоял рядом, положив руку на загривок пса. Страж сидел спокойно, но его глаза — умные, внимательные — следили за каждым движением Вэй Усяня. — Он не тронется без команды, — сказал Цзян Чэн. — Я держу его. — А ты можешь держать его вечно? — дрожащим голосом спросил Вэй Усянь. — Нет. Но пока ты не будешь готов — да. Вэй Усянь сделал шаг. Потом ещё один. Страж не двигался, только хвост чуть качнулся в сторону. Вэй Усянь протянул руку — не так, как в прошлый раз, а увереннее, хотя пальцы всё ещё дрожали. Пёс наклонил голову и осторожно, почти деликатно, коснулся носом его ладони. — Он… он теплее Лотоса, — прошептал Вэй Усянь. — Он старше. У старых собак сердце горячее. — Это тоже из твоей книги? — Это из жизни. Вэй Усянь вдруг опустился на корточки — так, что его лицо оказалось на одном уровне с мордой Стража. Пёс смотрел на него не мигая. Потом, без всякой команды, шагнул вперёд и положил тяжёлую голову на плечо Вэй Усяня. Тот замер. Дышать получалось через раз. Но он не отстранился. — Он… он что, обнимает меня? — Поздравляю, — сухо сказал Цзян Чэн. — Ты только что был принят в стаю. Обратной дороги нет. Вэй Усянь рассмеялся — нервно, с надрывом, но смех быстро перешёл в тихие, почти беззвучные слёзы. Страж терпеливо стоял, не двигаясь, и его шерсть пахла пылью и летним солнцем. — Собаки умеют прощать, — сказал Цзян Чэн. — В отличие от людей. Вэй Усянь поднял на него глаза. В них стояли слёзы, но он улыбался. — Ты тоже простил. Хотя я не заслужил. — Я не прощал, — Цзян Чэн отвёл взгляд. — Я просто перестал злиться. Это разное. — Для меня — одно и то же. Они помолчали. Страж, решив, что его миссия выполнена, отошёл и улёгся в тени, довольно постукивая хвостом по земле. --- К середине месяца Вэй Усянь уже не шарахался от собак. Он всё ещё вздрагивал, если пёс подходил слишком неожиданно, но больше не бледнел, не цепенел, не сжимался в комок. Он научился различать их по именам, по окрасу, по повадкам. Знал, что Лотос любит, когда ему чешут за ухом, а Страж предпочитает лежать у ног хозяина, не требуя ласки, но всегда оставаясь рядом. — Ты стал спокойнее, — заметил Цзян Чэн однажды вечером. Они сидели на веранде после ужина; чайник исходил паром, в воздухе пахло жасмином. — Раньше ты бы уже сто раз попытался сбежать. — Раньше я был моложе, — усмехнулся Вэй Усянь. — И глупее. — Ты и сейчас не слишком умён. — Ой, кто бы говорил! — Вэй Усянь пихнул его локтем, и Цзян Чэн, вопреки ожиданиям, не отодвинулся. — Знаешь, А-Чэн, я думал, что ты меня возненавидишь. Когда я вернулся, я был готов к чему угодно — к Цзыдяню, к крику. А ты… — А я что? — Ты привёл меня домой, — Вэй Усянь опустил взгляд на чашу с чаем. — И дал мне собаку. Точнее, целую стаю. Это самый странный способ проявления заботы, который я только видел. — Я не проявлял заботу, — возразил Цзян Чэн. — Я просто не мешал тебе делать то, что ты сам решил. — О да, конечно. И книгу ты принёс просто так. И стоял рядом, пока я дрожал перед Стражем, тоже просто так. — Там было удобное освещение. Я читал донесения. Вэй Усянь закатил глаза. — Ты невозможен. — Ты говорил это уже раз сто. — И скажу ещё столько же! Они замолчали, но молчание это было лёгким, почти уютным. Издалека доносился смех А-Цин: она учила Цзинь Лина кидать сюрикены, и мальчик, судя по звуку, попал во что-то не предназначенное для попаданий. Сяо Синчэнь сидел у пруда с книгой; Сюэ Ян, пристроившись рядом, точил нож и делал вид, что ему совершенно не интересно, что читает даос. — Знаешь, — вдруг сказал Вэй Усянь, и голос его прозвучал как-то иначе — тише, глубже, — я ведь не просто так выбрал тебя. Там, на горе. — Я знаю, — ответил Цзян Чэн. — Нет, ты не знаешь, — Вэй Усянь повернулся к нему. В глазах его плясали отблески заката. — Лань Чжань — хороший человек. Светлый. С ним спокойно, как в библиотеке Гусу. А ты… — А я? — А ты — как гроза над озером. Страшно, громко, но пахнет лотосами. Цзян Чэн моргнул. — Это что, комплимент? — Это констатация факта, — Вэй Усянь улыбнулся широко, лукаво, и вдруг подался вперёд, так что его лицо оказалось совсем близко. — Ты такой суровый, А-Чэн. Такой строгий. А я вот смотрю на тебя и думаю: интересно, а какая ты, когда не притворяешься? — Я не притворяюсь. — О, правда? — Вэй Усянь склонил голову набок и протянул руку, легко коснувшись пальцем его скулы. — Тогда почему ты краснеешь? Цзян Чэн перехватил его запястье. Движение было быстрым, точным — привычка, въевшаяся в мышцы за годы тренировок, — но хватка вышла мягкой. Не грубой. Просто не позволяющей отстраниться. — Я не краснею, — сказал он. — Ещё как краснеешь, — Вэй Усянь даже не думал вырываться. — У тебя уши горят. Это очень мило. — Ты играешь с огнём, Вэй Ин. — Я играю с огнём с семи лет, А-Чэн. И до сих пор жив. Цзян Чэн смотрел на него. На нахальную улыбку, на горящие глаза, на пальцы, что всё ещё касались его лица, несмотря на захват. В груди что-то перевернулось — не злость, не раздражение, а что-то более глубокое, чему он пока не находил названия. — Ты специально это делаешь? — спросил он. — Делаю что? — Провоцируешь. Заигрываешь. Вечно эти твои намёки и улыбочки. Ты ждёшь, что я вспылю? — Честно? — Вэй Усянь перестал улыбаться. — Я не знаю, чего я жду. Может быть, того, что ты дашь мне пощёчину и всё станет как раньше. А может… Он не договорил. Просто смотрел — открыто, беззащитно, без привычной маски шута. Цзян Чэн отпустил его запястье. Но вместо того чтобы отстраниться, наклонился чуть ближе и произнёс ровным, почти ленивым голосом, от которого у Вэй Усяня по спине побежали мурашки: — Если хочешь пощёчину, Вэй Ин, тебе придётся попросить. И желательно на коленях. Вэй Усянь подавился воздухом. — Что?! — Ты начал, — невозмутимо ответил Цзян Чэн и вернулся к чаю, как будто ничего не произошло. — Я начал?! — Вэй Усянь вскочил, размахивая руками. — Я просто сказал, что у тебя уши горят, а ты… ты… что это вообще было?! — Констатация факта, — отозвался Цзян Чэн. — Ты спросил — я ответил. — Я не это имел в виду! — Значит, в следующий раз формулируй точнее. Вэй Усянь плюхнулся обратно на подушку, красный, как пион. Он хотел возразить, но слова застревали в горле, и он только бессильно открывал и закрывал рот, пока Цзян Чэн с каменным лицом допивал чай. — Ты невозможен, — наконец выдохнул Вэй Усянь. — Ты повторяешься. — Потому что это правда! С веранды эту сцену наблюдала А-Цин. Она толкнула локтем Цзинь Лина и прошептала: — Смотри, дядя Вэй красный как рак. Цзинь Лин, который как раз тащил миску с лепёшками, поднял глаза на Вэй Усяня и громко, на весь двор, спросил: — Дядя Вэй, почему ты такой красный? Вэй Усянь вздрогнул, как от удара молнии. — Я не красный! — Красный-красный, — подтвердила А-Цин. — Как на закате. — Это от чая! — Вэй Усянь в отчаянии обернулся к Цзян Чэну. — Скажи им! Цзян Чэн сделал глоток. — Он съел острое, — сообщил он детям. — Я НЕ ЕЛ ОСТРОЕ! — Значит, съешь, — спокойно заключил Цзян Чэн, и А-Цин с Цзинь Лином захихикали в унисон. Вэй Усянь уронил лицо в ладони. Где-то у пруда Сюэ Ян, не отрываясь от ножа, хмыкнул: — Интересная у вас семейка, глава Цзян. — Привыкай, — ответил тот. Сяо Синчэнь, перевернув страницу, улыбнулся. Вечер был тёплым, собаки спали в тени, а в Пристани Лотоса впервые за долгое время пахло не только лотосами, но и счастьем.