Антидот

Джон Мерфи шёл через лес, и лес расступался перед ним. Не в буквальном смысле, конечно, — сосны не кланялись и не пятились. Но он чувствовал себя хозяином этого пространства, и это было единственное чувство, которое имело значение. Он шагал по мху, пружинившему под ногами, переступал через корни, уворачивался от низких веток и не думал ни о чём, кроме охоты. Охота была простым и понятным делом. В ней не было политики, не было переговоров, не было моральных дилемм, которые так любила Кларк Гриффин. В ней была цель, и был результат. В правой руке он нёс винтовку — старую, поцарапанную, но исправную. Патронов к ней оставалось мало, и каждый выстрел приходилось рассчитывать. Мерфи умел считать. На Ковчеге это называлось «балансовая карточка», и у него она всегда была с минусом. Здесь, на Земле, баланс был иным: белка за патрон, олень за три патрона, человек — бесплатно. Последняя мысль заставила его усмехнуться краем рта. Две белки уже болтались у него на поясе — тощие, жилистые, с простреленными головами. Он потратил на них полдня и два патрона. Два. Это было слишком много за такое жалкое мясо. Но стадо оленей, которое он выслеживал последние дни, ушло на север, в запретный сектор, а другой дичи поблизости не было. Приходилось довольствоваться тем, что есть. Он уже поворачивал обратно, когда заметил след. Не звериный. Слишком ровный для зверя. Но и не человеческий — во всяком случае, не такой, какой мог бы оставить кто-то из Сотни или Землян. Мерфи знал, как выглядят следы тех и других: за месяц в лесу он научился различать их безошибочно. Свои носили всё ту же обувь, в которой их отправили с Ковчега, — грубую, с жёстким протектором, но уже изношенную до такой степени, что рисунок подошвы почти не отпечатывался на земле. Земляне же либо ходили босиком, либо обматывали ноги кожей и тканью — такая обувь оставляла мягкие, размытые отпечатки, которые едва угадывались на влажной почве. Этот след был другим. Чёткий, глубокий, с ровным геометрическим рисунком протектора, какой могла оставить только обувь, произведённая на станке. Заводская. Новая. Не разбитая месяцами ходьбы по лесу. Такие ботинки носили не Земляне и не Сотня. Такие ботинки носил кто-то третий. Мерфи присел на корточки. Провёл пальцем по краю отпечатка. Земля была влажной, но не слишком — след оставлен не больше нескольких часов назад. Он вёл на север. Север. Запретный сектор. Место, откуда не возвращались. Он выпрямился и долго смотрел в ту сторону, где деревья сгущались в сплошную стену. Что-то было там, за грядой. Что-то, о чём Земляне говорили шёпотом и о чём отказывались рассказывать даже под угрозой войны. -------------------------------- Флешбек. Две недели назад Земляне пришли на рассвете. Их было пятеро — высокие, одетые в шкуры и грубую ткань, с лицами, раскрашенными чем-то тёмным. Они вышли из леса и стояли на границе поляны — молча, неподвижно, как статуи. Часовой поднял тревогу, и лагерь проснулся в одно мгновение. Беллами выбежал вперёд с винтовкой. Кларк — за ним, с поднятыми руками. Их лидер, женщина с жёстким лицом и седыми косами, назвалась Аней. Она говорила на языке, который отдалённо напоминал английский, но был искажён столетием изоляции. Мерфи не всё понимал, но главное уловил: эти люди считали себя хозяевами земли. Они жили здесь всегда. А Небесные Люди были чужаками. Первая встреча закончилась ничем. Аня ушла, не пообещав ни мира, ни войны. Но Мерфи уже тогда знал: будет война. И она случилась. Стычки, засады, раненые, мёртвые. С обеих сторон. Лагерь изматывался, ресурсы таяли, люди боялись выходить за периметр. Но что хуже всего — война оказалась никому не нужна. Ни Небесным, ни Землянам. Небесные теряли людей в лесу, но не могли отказаться от охоты — еды не хватало, запасы таяли, и каждый день без добычи приближал лагерь к голоду. Патрули возвращались с пустыми руками или не возвращались вовсе. Раненые отнимали силы и медикаменты, которых почти не было. Каждая стычка стоила ресурсов, которых у Сотни не было с самого начала. Земляне теряли не меньше. Их воины гибли в стычках, охотники пропадали, деревни жили в постоянном страхе. Аня понимала: ещё немного, и её клан начнёт слабеть. Не от внешней угрозы — от истощения. Кларк понимала то же самое. Две стороны, загнанные в угол одной и той же войной, пришли к одному и тому же выводу: драться до последнего нельзя. Потому что последний не выиграет. Последний просто умрёт в одиночестве. И тогда Кларк заговорила о переговорах. Беллами сопротивлялся. Он считал, что Землянам нельзя доверять, что они используют перемирие, чтобы ударить в спину. Но Кларк настаивала — и в конце концов он уступил. Не потому, что поверил в мир. Потому, что выбора не осталось. Переговоры состоялись на исходе третьей недели. Они встретились на нейтральной территории — у старого моста через реку, который стал неформальной границей. Аня выдвинула условия: Небесные Люди прекращают охоту в северном и западном секторах, не пересекают реку без разрешения, выдают тело убитого воина для похорон по их обычаям и отдают одного заложника в знак доброй воли. Беллами был в ярости. Совет шумел. Но Кларк победила. Не потому, что была убедительнее. А потому, что даже самые ярые противники перемирия понимали: ещё одна неделя такой войны — и лагерь просто рухнет. Заложником пошёл парень по имени Коннор. Тело убитого воина вернули с церемониями. Охоту в северном секторе прекратили. Перемирие заключили. Оно было хрупким, как первый лёд на луже, но оно держалось. И Земляне соблюдали условия. Они не нападали. Не заходили на территорию лагеря. Не провоцировали. Если бы следы, которые Мерфи видел в лесу, были землянскими — это означало бы, что перемирие нарушено. Но Аня не выглядела человеком, который нарушает договоры. Она была врагом, но врагом честным. Она сказала «мы не будем нападать» — и они не нападали. Более того — она сказала кое-что ещё. Когда Кларк спросила её о северном секторе, Аня ответила уклончиво: «Там плохое место. Там живут красные тени». И добавила: «Не ходите туда». Не «это наша земля». Не «мы будем защищать её». А «не ходите туда». Словно то, что жило на севере, не принадлежало ни Землянам, ни кому-либо ещё. Словно это было угрозой для всех. ------------------------ Настоящее время К тому времени, как он добрался до лагеря, солнце уже начало сползать к верхушкам сосен. Длинные тени пересекали поляну, разрезая её на полосы света и тьмы. Лагерь жил своей обычной жизнью. У костра толпились люди — кто-то грелся, кто-то делил еду, кто-то просто сидел, глядя в огонь. Беллами стоял в центре, широко расставив ноги, и раздавал указания патрульным. Кларк сидела чуть поодаль, склонившись над своей неизменной картой, и что-то чертила. Уэллс подбрасывал ветки в костёр. Монти и Джаспер возились с обломками передатчика. Октавии нигде не было видно — она, как обычно, пропадала где-то в лесу. Мерфи прошёл мимо костра, не замедляя шага. Его никто не окликнул. Его редко окликали — и это его устраивало. Он почти подошёл к своему убежищу, когда заметил, что полог сдвинут. Не просто сдвинут. Отодвинут аккуратно, сбоку, ровно настолько, чтобы внутрь мог протиснуться человек. Мерфи остановился. Медленно, очень медленно опустил белок на землю. Выпрямился. Прислушался к себе — и услышал то, что всегда слышал в такие моменты: глухой, тяжёлый стук сердца и холодную, ясную, как зимнее небо, ярость. Не горячую, не слепую. Ледяную. Расчётливую. Он даже не сразу достал нож — сначала просто постоял, прикрыв глаза, позволяя злости растечься по венам и улечься ровным, спокойным слоем. Спешка — удел слабаков. Он не спешил. Нож сам лёг в ладонь, когда он этого захотел. Три шага до входа. Пауза. Вдох. И он заглянул внутрь. В полумраке, пронизанном косыми лучами закатного солнца, которые пробивались сквозь прорехи в тенте, сидела девчонка. Она сидела на корточках перед его коробкой — его коробкой — и перебирала содержимое с видом человека, который не боится быть застигнутым. В одной руке она держала полоску вяленой рыбы, в другой — его серебряный портсигар. Вертела его, разглядывая гравировку, и при этом на её лице блуждало выражение лёгкой, рассеянной скуки. Словно она была не воровкой, пойманной с поличным, а хозяйкой, заглянувшей в собственный шкаф. Мерфи потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, где он её видел. Формально она была в лагере с самого начала — одна из ста подростков, выгруженных из корабля месяц назад. Но для него она появилась только три дня назад. Он не замечал её раньше — не потому, что она пряталась, а потому, что она была из тех, кто не лезет на глаза. Не участвовала в общих сборах. Не толпилась у костра. Не пыталась заговорить с ним, не просила защиты, не становилась на пути. Мерфи не интересовался теми, кто не представлял ни угрозы, ни выгоды. А она, по всей видимости, и не стремилась его заинтересовать. Но три дня назад он впервые обратил на неё внимание. Это случилось у общего костра, в час раздачи еды. Он стоял в стороне — никогда не толпился вместе со всеми, ожидая своей порции, — и просто наблюдал. Она возникла из ниоткуда: худая, молчаливая, с холодными глазами, которые ничего не выражали. Не просила. Не ждала очереди. Просто сунула руку в корзину с пайками и взяла два брикета вместо одного. Быстро. Ловко. Почти незаметно. Почти. Кто-то из дежурных — кажется, один из парней Беллами — заметил и схватил её за запястье. Она не стала вырываться. Не стала оправдываться. Просто замерла и посмотрела на него — спокойно, без тени страха. Парень что-то кричал, размахивал руками, требовал, чтобы она вернула украденное. Вокруг начали оборачиваться, зашептались. Назревала стычка. Элис молчала, и в этом молчании было что-то такое, от чего кричавший парень в конце концов осёкся, сам выхватил у неё лишний брикет и оттолкнул её в сторону, пробормотав что-то вроде «ещё раз увижу — пожалеешь». Она не ответила. Развернулась и ушла — и только тогда Мерфи заметил, что за ней, как привязанная, потянулась другая. Мелкая, рыжая, с вечно испуганными глазами. Она-то как раз была в поле зрения Мерфи с самого начала — такие, как она, всегда вертятся где-то на периферии, суетливые и бесполезные. Мерфи тогда подумал: занятно. Девчонка не побоялась украсть среди бела дня и не проронила ни слова, когда её поймали. Он не запомнил её лица — только взгляд. Пустой. Холодный. Как у него самого. И чёрную кожаную куртку, которая мелькнула в толпе и исчезла. Сейчас, в полумраке убежища, он наконец разглядел её как следует. Та же чёрная куртка. Тот же холодный, пустой взгляд. И то же выражение лица, что и тогда у костра — лёгкая, рассеянная скука. Словно всё происходящее — не угроза, а досадная помеха. Теперь он смотрел на Элис и понимал: она была здесь всё это время. Просто он её не видел. А она не хотела, чтобы её видели. До сегодняшнего дня. — Это, — произнёс Мерфи негромко, входя внутрь и загораживая собой единственный выход, — моя рыба. Моя фляга. И моя коробка. Ты, кажется, что-то перепутала. Давай я помогу тебе вспомнить, где твоё место. Он говорил тихо, почти ласково. Так он всегда говорил перед тем, как сделать кому-нибудь больно. Тишина успокаивала его. Тишина давала контроль. Элис не вздрогнула. Даже плечи не напряглись. Она медленно, с какой-то почти оскорбительной небрежностью положила рыбу обратно в коробку. Портсигар поставила сверху. Затем подняла голову и встретила его взгляд. — Уже нет, — сказала она ровным голосом, в котором не было ни страха, ни вызова, ни попытки оправдаться. Просто констатация факта. — Вещи на месте. Не дёргайся. — Ты ошиблась дверью, — он шагнул ближе. Теперь между ними было меньше двух метров. Нож в его руке не дрожал. — Здесь живу я. А ты сейчас отсюда выползешь. Вопрос только в том, как именно — на своих двоих, или я выволоку тебя за волосы и брошу в грязь. Мне, честно говоря, всё равно. Она поднялась. Двигалась медленно, плавно, без резких движений — но не так, как двигается напуганный человек. Скорее так, как двигается хищник, который не хочет провоцировать другого хищника раньше времени. Она была чуть ниже его, но ненамного — почти одного роста. Худая, узкоплечая, с острыми ключицами, которые выступали над воротником чёрной кожаной куртки. Куртка была старой, потёртой, с чужого плеча — рукава подвернуты, на локтях заплатки из более тёмной кожи, — но сидела на ней так, будто она в ней родилась. Прямые чёрные волосы, спадали на плечи и лезли в лицо, хотя она то и дело убирала их за ухо нетерпеливым, машинальным жестом. Глаза — светло-серые, почти бесцветные, как вода в луже под пасмурным небом, — смотрели на него в упор, не мигая. На нижней губе темнела небольшая царапина — свежая, ещё не успевшая покрыться корочкой. На левой скуле, чуть ниже глаза, желтовато-бурым пятном расползались остатки старого синяка — уже почти сошедшего, но всё ещё заметного при дневном свете. И в этих глазах, в этом лице, в этой позе не было ни капли того, что он привык видеть в глазах других. Ни мольбы. Ни ужаса. Ни заискивания. Она смотрела на него так, как будто это он был незваным гостем, и это выбивало из колеи куда сильнее, чем любое оскорбление. — Я слышала о тебе, — сказала она, прислонившись плечом к ржавой стене. — Мерфи. Местный псих. Говорят, ты режешь людей за косой взгляд. И ещё, что у тебя здесь лучшие запасы в лагере. — И ты решила проверить. — Решила. — И как? Впечатлена? Она чуть склонила голову набок, разглядывая его с откровенным, почти неприличным любопытством. — Рыба суховата. Ты её перекоптил. А самогонка — дрянь. Но за неимением лучшего сойдёт. Мерфи ухмыльнулся — широко, оскалив зубы, но в этой ухмылке не было ни капли веселья. Только холодная, концентрированная злоба. Он сделал ещё один шаг. Теперь между ними было меньше метра. — Ты понимаешь, что я могу тебя убить? — спросил он. Голос звучал негромко, но в нём не было ни намёка на игру — только глухое, тягучее раздражение. — Прямо здесь. Прямо сейчас. Всажу нож под ребро, закопаю в лесу, и никто слова не скажет. Ты никто. Тебя даже искать не будут. Твоя рыжая собачонка поскулит пару дней и найдёт себе нового хозяина. Элис не вздрогнула. Она смотрела на него — прямо, спокойно, не отводя глаз, — и в её взгляде не было ни страха, ни мольбы, ни даже напряжения. Только всё та же холодная, отстранённая скука. Она не боялась. Она знала: он не убьёт. Не сейчас. Не здесь. Не из-за такой мелочи, как вторжение в его убежище. Избить — да. Припугнуть — конечно. Но убить? Без веской причины, за которую придётся отвечать перед Беллами? Нет. Мерфи был жесток, но не настолько глуп. Он был хищником, но хищником расчётливым. И рисковать всем, что у него есть — убежищем, запасами, положением в лагере, — ради того, чтобы наказать какую-то девчонку за кражу, он не станет. Это было бы нерационально. Глупо. А Мерфи не был глупцом. — Не убьёшь, — сказала она ровно. Всего два слова. Без объяснений. Мерфи знал, что она права. Он не собирался её убивать. Не потому, что не мог — мог, легко. А потому, что это было невыгодно. Труп в его убежище означал бы вопросы. Вопросы означали бы Беллами. Беллами, который только и ждал повода показать, кто в лагере главный. Убить её — значило бы потерять всё. А он не собирался ничего терять. — Ты залезла в мой дом, — сказал он. — Ты трогала мои вещи. Ты стоишь здесь с таким видом, будто это я здесь лишний. А теперь ты ещё и решила, что знаешь, на что я способен, а на что нет. Это непорядок. Непорядок нужно исправлять. Он покрутил нож в пальцах — медленно, задумчиво, так, чтобы лезвие поймало свет и блеснуло ей в глаза. Не угроза — демонстрация. Напоминание о том, кто здесь хозяин. Элис напряглась. Не внешне — лицо осталось неподвижным, плечи не дрогнули, — но что-то внутри неё сжалось, подобралось, как зверь перед прыжком. Только сейчас до неё дошло по-настоящему. Она думала, что поняла его. Думала, что он — просчитанный, предсказуемый хищник, который не станет рисковать своим положением ради пустяка. Но в этот момент, глядя на лезвие, которое лениво вращалось в его пальцах, и на его глаза — тёмные, холодные, пустые, — она осознала: она ошиблась. Он не был предсказуемым. Он не был тем, кого можно просчитать с первого взгляда. Он был опасен — не потому, что силён, а потому, что непредсказуем. И она сама загнала себя в угол. Мерфи это заметил. Не страх — нет. Но напряжение. Осознание. Это было достаточно близко к тому, чего он добивался. Он шагнул вперёд. Без замаха, без предупреждения. Просто рука метнулась вперёд, и лезвие прошло по её скуле — быстро, точно, без лишнего нажима. Порез вышел глубоким ровно настолько, чтобы кожа разошлась, выпуская кровь, но тонким — таким, который заживёт в аккуратный белый рубец, а не в рваное месиво. Рана, которая останется навсегда. Урок, который не забудется. Элис не закричала. Только воздух вырвался из лёгких — короткий, рваный выдох, похожий на всхлип, но не всхлип. Она прижала ладонь к щеке и почувствовала, как между пальцев течёт горячая, липкая кровь. Быстрее, чем она ожидала. Боль пришла следом — жгучая, пульсирующая. Но Мерфи уже отступил. Он не стал задерживаться рядом с ней. Не стал нависать, наслаждаться её болью, ловить её реакцию. Вместо этого он отошёл — медленно, не поворачиваясь к ней спиной, — к противоположной стене убежища. Прислонился плечом к ржавому железу. Между ними снова было расстояние — те же два метра, что и в начале. Он восстановил дистанцию намеренно: чтобы она видела его целиком, чтобы она понимала, что это не порыв, не вспышка ярости, а осознанное действие. А затем он поднял нож. Лезвие блестело в скупом свете — алая полоса пересекала сталь наискосок, от основания до кончика. Её кровь. Он посмотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Элис — прямо, не мигая. И медленно, демонстративно, не отводя от неё глаз, высунул язык и провёл им по лезвию. Не быстро. Не жадно. Не так, как пробуют что-то вкусное. Медленно, методично, почти ритуально. Собрал её кровь — всю, до последней капли. Во рту появился металлический привкус — солёный, знакомый. Он сглотнул. Это не было наслаждением. Не было извращённым удовольствием. Это был акт превосходства — чистый, холодный, рассчитанный. Он хотел, чтобы она это видела. Хотел, чтобы она поняла: она была на его территории, трогала его вещи, а теперь он попробовал её кровь и даже не поморщился. Он не человек, с которым стоит связываться. Элис смотрела. Её ладонь была прижата к щеке, кровь всё текла, но она не отводила глаз. В её взгляде смешалось всё: боль, ярость, унижение и что-то ещё — что-то, похожее на мрачное, неохотное уважение. Он не просто ранил её. Он дал ей урок. И урок этот она запомнит. Мерфи опустил нож. Вытер лезвие о штанину — теперь уже по-деловому, буднично, словно ничего особенного не произошло. Затем убрал его в ножны на поясе и скрестил руки на груди. — Вот так, — сказал он спокойно. — А теперь убирайся. Пока я не решил, что одного раза недостаточно. — Ты совершил ошибку, — сказала она тихо. — Ты оставил меня в живых. — Я не делаю ошибок. Это урок. Усвоишь — приходи, обсудим. Она вышла наружу. Вечерний воздух ударил в лицо. Никто не заметил девушку с окровавленным лицом. Она отошла достаточно далеко, чтобы ощутить себя в безопасности, и опустилась на землю под сосной. Шрам останется. Длинный, тонкий, от виска до середины щеки. — Элис! Голос Лис раздался слева. Рыжая уже бежала к ней, спотыкаясь о корни. Она догадалась — она была не настолько глупа, как казалось окружающим. Элис ничего ей не говорила, но Лис видела, как та последние дни крутилась возле ржавого убежища, изучала его, запоминала, когда Мерфи уходит на охоту. Она знала, что Элис что-то задумала. И когда та сегодня ушла молча, без единого слова, Лис пошла следом. Не из преданности — из тревоги, смешанной с любопытством. Элис заметила её по пути, но не прогнала. Пусть ждёт. Может, пригодится. Теперь, увидев кровь на её лице, Лис побелела. — О боже, что он с тобой сделал?! Я же говорила — не ходи туда! Он же псих! Нужно к врачу... — Заткнись, — сказала Элис, не открывая глаз. — Просто заткнись и дай мне посидеть. Лис захлопнула рот. Потом достала флягу с водой. Элис промыла рану, оторвала полосу ткани от кофты, прижала к порезу. — Шрам останется, — прошептала Лис. — Я знаю. Элис открыла глаза и посмотрела в сторону ржавого убежища. Мерфи думал, что этот шрам будет напоминать ей о нём. Он ошибался. Он будет напоминать ей о другом. О том, что она жива. О том, что он совершил просчёт. И о том, что однажды она вернёт ему этот долг. --------------------------- В то же время. Деревня Тригеда Так далеко на севере Сборщики не появлялись уже много лет. Земляне знали границы — невидимые, но незыблемые, установленные кровью и страхом. Старейшины передавали их из поколения в поколение: не ходи за гряду, не охоться в северном лесу, не ставь хижины у скал. Сборщики охотились на юге, у реки, в нейтральных лесах, где можно было перехватить одинокого охотника или отставшего от патруля. Но деревня — деревня была запретной зоной. Слишком много воинов. Слишком много глаз. Слишком высок риск. Десятилетиями это правило соблюдалось. Но в этот раз что-то пошло не так. Материала не хватало. Лаборатории требовали новых образцов, и Доктора — те, кто никогда не показывал своих лиц и чьи имена не знал никто, даже свои, — отдали приказ. Они не спрашивали. Они не советовались. Они просто сообщили старшему Сборщику, что охота должна быть расширена. И Сборщики подчинились. Как подчинялись всегда. Среди тех, кто получил этот приказ, был Рейн — молодой Сборщик, всего полгода назад прошедший посвящение. Он ещё помнил вкус страха перед первой охотой, ещё вздрагивал, когда Доктора проходили мимо него по коридору — бесшумные, безликие, как призраки. Но сегодня страх был другим. Сегодня им предстояло идти в деревню. Не в лес, не к реке, а в деревню, где были десятки воинов. Рейн проверил парализатор трижды, пока ждал сигнала. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак и выругался сквозь зубы. Командир отряда — немолодой, молчаливый, с нашивкой старшего на рукаве — заметил это, но ничего не сказал. Только положил руку ему на плечо и сжал. Коротко. Жёстко. «Соберись». Они выдвинулись за час до рассвета. Деревня ещё спала, когда первые дымовые гранаты влетели в хижины. Едкий белый дым заполнил улицы, застлал глаза, забил горло. Крики. Топот. Земляне выбегали наружу, хватая оружие, но видимость была нулевой. Сборщики двигались в масках, в своих красных куртках и высоких ботинках с ребристой подошвой, оставлявших те самые заводские следы, которые Мерфи видел в лесу. Дым был их средой, их прикрытием. Красные всполохи мелькали в белёсой пелене, как тени, как призраки из старых легенд. Они не убивали без нужды. Хватали, оглушали, волокли к границе леса. Четверо Землян — двое мужчин, женщина и подросток — были захвачены в первые минуты. Рейн тащил женщину, которая билась в его руках и кричала что-то на своём языке, и старался не смотреть ей в лицо. Коннор проснулся от криков. В первые секунды он подумал, что это нападение Небесных — что Беллами решил нарушить перемирие и пришёл за ним. Он вскочил с лежанки, схватил нож, который Земляне позволяли ему носить, и выбежал наружу. Дым резал глаза, забивал горло. Сквозь белёсую пелену он увидел красный силуэт — фигуру в багровой куртке и маске, которая тащила кого-то к границе деревни. Коннор не раздумывал. Он не был трусом и не собирался смотреть, как уводят людей. С ножом наперевес он бросился на Сборщика. Тот заметил его в последний момент — слишком поздно, чтобы уклониться полностью. Коннор ударил снизу вверх, целясь в незащищённый бок. Лезвие вспороло красную ткань и скользнуло по рёбрам, оставив неглубокий, но болезненный порез. Сборщик пошатнулся, выпустил пленницу и вскинул руку, пытаясь перехватить запястье нападавшего. Второй Сборщик, появившийся из дыма слева, даже не замедлился. Парализатор ударил Коннора в плечо — короткий, сухой треск, — и тело обмякло. Нож выпал из разжавшихся пальцев. Раненый Сборщик, прижимая ладонь к порезанному боку, смотрел на упавшего. Сквозь маску не было видно его лица, но жест, которым он отдёрнул руку от раны, был полон злости. — Живой? — спросил второй, опуская парализатор. — Живой, — ответил первый после паузы. Голос звучал глухо, искажённый фильтрами. — И смелый. Слишком смелый для Землянина. Рейн, только что закончивший вязать женщину, подбежал и защёлкнул браслеты на запястьях нового пленника. Он не знал, что этот пленник — не Землянин. В дыму, в суматохе, в хаосе набега он не разглядел ни его лица, ни одежды. Просто ещё одно тело для транспортировки. Ещё один образец. Он ошибся. --------------------------- Когда дым рассеялся, деревня выглядела так, будто по ней прошёлся ураган. Перевёрнутые хижины. Разбросанная утварь. Несколько фигур лежали на земле без движения — те, кто попал под звуковую волну или разряд парализатора. Они были живы. Оглушены, обездвижены, но живы. Сборщики не убили ни одного. Убивать было роскошью, которую они не могли себе позволить. Каждый человек был ресурсом. Каждая жизнь — потенциальным материалом. Тратить его впустую было запрещено. Аня стояла посреди всего этого с каменным лицом. Её седые косы растрепались. На скуле кровоточила царапина — она даже не заметила, когда её получила. Рядом с ней, тяжело дыша, стоял Торен — молодой воин, который командовал ночной стражей. Это он первым поднял тревогу. Это он вытащил из задымлённой хижины двоих детей. Но пятерых спасти не успел. Он опустился на колени рядом с одним из оглушённых — пожилым охотником, который лежал на боку, неестественно подвернув руку. Торен проверил пульс, приподнял веко. Живой. Зрачок реагировал на свет. — Красные тени, — сказал он, поднимая голову. Его голос дрогнул. Он был храбрым воином, но сейчас в его глазах стоял ужас. — Они вернулись. После стольких лет... — Нет, — перебила Аня. Голос её звучал глухо, но твёрдо. — Они не просто вернулись. Они напали на деревню. Они никогда не нападали на деревню. — Что это значит? Аня не ответила сразу. Она медленно обвела взглядом разрушенную деревню, неподвижные тела на земле — живые, просто живые, — и её лицо оставалось бесстрастным. Но пальцы, сжимавшие рукоять ножа, побелели от напряжения. — Это значит, что им нужно больше, — сказала она наконец. — Намного больше, чем раньше. И они готовы нарушать старые правила, чтобы получить это. Она перевела взгляд на север, туда, где над лесом поднималось солнце, и долго молчала. Затем повернулась к Торену: — Коннор. Где Коннор? Торен метнулся к дальней хижине. Вернулся через минуту — бледный, с пустыми руками. — Его нет. Хижина пуста. Аня закрыла глаза. На секунду — всего на секунду — её плечи опустились, и она показалась не грозным лидером Тригеда, а просто усталой женщиной, которая только что потеряла нечто важное. Затем она выпрямилась и снова стала прежней. — Нужно отправить гонца к Небесным Людям, — сказала она. — К Небесным? — Торен удивлённо поднял брови. — Мы должны думать о своих! О тех, кого забрали! О деревне! — Мы будем думать о своих, — отрезала Аня. — Но Небесные — часть договора. Мы отвечали за их человека. Мы его не уберегли. Они должны знать. — Они могут обвинить нас. Могут решить, что это мы нарушили перемирие. Что мы убили их заложника. — Поэтому гонцом пойдёшь ты, — сказала Аня. — Ты видел всё своими глазами. Ты расскажешь им правду. А дальше пусть решают сами. Торен хотел возразить, но осёкся. Взгляд Ани не оставлял места для споров. Он ушёл на закате, когда небо над лесом ещё догорало последними оттенками алого, а сосны отбрасывали длинные, изломанные тени. За плечом у него висела сумка с припасами, которую молча собрала жена — не сказала ни слова, только сунула ему в руки узелок с сушёным мясом и отвернулась, чтобы не заплакать. Если бы заплакала — он бы остался. Она знала это. И он знал. Торен шёл быстро — так, как ходят воины, привыкшие к долгим переходам и опасности, подстерегающей за каждым стволом. Он не оборачивался. Не останавливался. Он знал, что должен успеть. За его спиной оставалась разрушенная деревня. Пятеро пленников, уведённых в темноту. Коннор, которого он не сумел защитить. И Аня, провожавшая его взглядом — тяжёлым, долгим, в котором смешались тревога и смутное, ещё не оформившееся предчувствие беды. Он ещё не знал, что не дойдёт. Что весть, которую он нёс, рассыплется где-то на полпути — растворится в шуме ветра, в плеске воды, в тишине, которая наступит раньше, чем он успеет сделать последний вдох. Что приказ уже отдан — не людьми, а теми, кто давно перестал считать себя людьми. И что охота, которая начнётся теперь, будет не похожа ни на одну из тех, что велись прежде. Она будет самой страшной за всю столетнюю историю Коллекционеров. Но пока он шёл. Шёл быстро, не оборачиваясь, не останавливаясь. Шёл, потому что должен был успеть. И никто не знал, что он уже опоздал.