Забытый голос

Вокс стоял посреди своей студии, и тишина здесь была гуще, чем где-либо ещё в Аду. Он выключил все экраны. Все, кроме одного. Тот, что висел напротив его трона, тускло мерцал, создавая единственный источник света в этом храме технологий. На экране была застывшая, покрытая лёгкой рябью помех, улыбка Аластора. Это была не та дикая, оскаленная гримаса, которую тот обычно носил. Нет. Эта улыбка была старой, выцветшей записью — фрагмент трансляции с одного из его давних радиошоу, где он был ещё в силе, ещё живой. Один момент, когда он действительно казался... довольным. Вокс провёл холодными пальцами по голографической панели, вызывая визуализацию звуковых волн. Каждая линия, каждый пик — это был голос, который не мог принадлежать никому другому. Голос, что врезался в его процессоры, как вирус, от которого нет лекарства. Он касался экрана, и его собственное отражение — сияющий голубой экран лица с вечно ухмыляющимся ртом — сливалось с улыбкой Аластора, создавая жуткий гибрид. — Опять ты, — прошептал он, и его голос прозвучал как помеха. — Вечно ты. Он нажал воспроизведение. Запись была старой, искажённой, но он мог слышать каждое придыхание, каждый щелчок микрофона. «...и, дорогие слушатели, запомните: в этом мире всё, что вы видите, — всего лишь иллюзия. Кроме вашего собственного страха. Он... реален.» Голос Аластора рассыпался по студии, как серебряная пыль. Вокс закрыл глаза. Он мог представить его здесь. Представить, как тот стоит, опершись на свой микрофон-трость, с этой вечной усмешкой. Но Аластор не был здесь. Он был там, в этом дурацком отеле, с этой ничтожной принцессой и её идеей о спасении. И каждый день, когда Аластор не выходил на связь, не устраивал своих грандиозных представлений, которые Вокс так жадно записывал и пересматривал, боль становилась острее. — Почему ты не умрёшь по-настоящему? — спросил он у записи. — Я бы похоронил тебя с честью. Я бы создал тебе памятник из лучших голограмм. Ты был бы моим величайшим экспонатом. Но Аластор был жив. Он был гнусно, невыносимо жив. И он игнорировал Вокса. Это было самое невыносимое. Вокс был богом экранов, королём информации, центром вселенной для миллионов. Он мог сделать человека звездой за секунду и стереть его в пыль за следующую. Но он был бессилен перед этим радио-демоном. Бессилен привлечь его внимание. Он выключил запись. Тишина ударила по ушам, и в ней он услышал собственный стук, которого не могло быть — гул сердец в его грудной клетке, заменённой процессорами. Он ненавидел это чувство. Оно отвлекало. Оно делало его слабым. — Выключи все, — приказал он пустоте. — Экстренный режим. Все голограммы погасли, и студия погрузилась во мрак. Только один маленький маячок на пульте отбрасывал красный отблеск на его лицо. Вокс сжал кулаки, и его электромагнитные импульсы нарушили работу ближайших серверов. По комнате пробежала волна электрических разрядов. — Я могу всё стереть, — прорычал он. — Я могу уничтожить этот отель! Я могу сровнять его с землёй в прямом эфире! И тогда тебе придётся прийти. Ты придёшь ко мне, и я буду смотреть, как горит твоё жалкое прибежище. Ты будешь умолять... Он замолчал, осознав, что его голос дрожит. Умолять? Аластора? Ради чего? Чтобы тот обратил на него внимание? Унизил его публично? Вокс горько рассмеялся, и его смех прозвучал как глюк. — Ты бы даже на это не пришёл, — прошептал он. — Ты бы просто наблюдал со стороны, ухмыляясь, и сказал бы: «Какая очаровательная малышка пытается привлечь моё внимание». Он был одержим. Он знал это. Но это знание не приносило облегчения, оно лишь добавляло остроты. Он снова включил экран, но теперь вывел прямую трансляцию из отеля. Аластор сидел в гостиной, читал какую-то старую книгу с кожаным переплётом. Его лицо было безмятежным. Он не смотрел в камеры, которые Вокс установил по всему зданию. Он просто был. — Посмотри на меня, — прошептал Вокс, касаясь холодного стекла. — Всего один раз. Взгляни в объектив. Знай, что я здесь. Что я всегда здесь. Аластор перевернул страницу. Вокс почувствовал, как внутри него что-то рвётся. Это не была ненависть. Она давно переросла в нечто более порочное. Это была тоска. Глубокая, всепоглощающая тоска по чему-то, чего у него никогда не было и никогда не будет. По человеку, который был ему абсолютно безразличен. Он отключил трансляцию. Ему стало больно смотреть. Он не мог смотреть на это спокойствие, на эту самодостаточность, которая не нуждалась в нём. Он не нужен был Аластору. Он был просто шумом в эфире, который тот иногда глушил. Вокс начал набирать сообщение. Быстрое, импульсивное. Оно должно было достичь коммуникатора Аластора. Это было глупо. Это было отчаянно. Но он должен был попытаться. «Ты снова игнорируешь меня. Тебе нравится делать мне больно, не так ли?» Текст повис в воздухе. Палец Вокса завис над кнопкой отправки. Он смотрел на эти слова, и они казались ему жалкими. Криком обиженного ребёнка. Он представил, как Аластор читает это, как ухмыляется и стирает сообщение, даже не ответив. Или, что ещё хуже, отвечает какой-нибудь колкостью, которая сделает только больнее. — Нет, — сказал он и стёр всё досуха. — Не так. Он закрыл все интерфейсы. В студии воцарилась абсолютная, давящая тьма. Вокс сидел неподвижно, и его процессоры гудели, генерируя тысячи вариантов. Тысячи сценариев, в которых Аластор отвечает ему взаимностью. В которых он приходит в башню, кладёт свою трость на его стол и говорит: «Вокс, я только что понял, что всё это время ошибался». В которых они создают что-то новое, разрушительное и красивое вместе. — Идиот, — тихо сказал он себе. — Ты чёртов идиот. Он поднялся с трона и подошёл к окну. За стеклом простирался Вегас, кипящий огнями, которые были его кровью. Но сейчас он был слеп к их великолепию. Он видел только её — пустоту между огнями, тень, которая напоминала ему об одном-единственном человеке. — Тебе даже не нужно знать, — прошептал он в темноту, обращаясь к своему отражению, которое теперь было просто прямоугольником экрана без изображения. — Я не скажу тебе. Ты никогда не узнаешь. Но я буду помнить. Я буду помнить каждую секунду, когда ты был в эфире. Каждое слово, что ты произнёс. Ты — моя самая лучшая запись. Он выдернул шнур питания от главного монитора. Экран погас, и на него хлынула тьма. Но образ Аластора, его вечная улыбка, всё равно остался у него перед глазами — выжженный на сетчатке, записанный в самом ядре его существа. — Надеюсь, ты сгоришь в своём отеле, — прошептал Вокс, и в его голосе не было злобы. Только усталость. — Надеюсь, ты сгоришь дотла. И тогда... тогда я, возможно, смогу спать спокойно. Но он знал, что не сможет. Даже если Аластор исчезнет, его эхо останется в каждой голограмме, в каждом радиосигнале, в каждом пикселе этого проклятого города. Он был влюблён в призрака, который даже не подозревал о его существовании. И это была самая мучительная, самая прекрасная и самая безнадёжная программа, которую он когда-либо запускал. Спустя несколько минут, всё ещё стоя в темноте, Вокс нажал на пульте кнопку. Комнату залил искусственный свет, и все экраны вокруг него зажглись, отображая один и тот же кадр — улыбку Аластора. Он окружил себя им. Он запёр себя в этой цифровой клетке, которую сам и построил. — Ты даже не знаешь, — повторил он, обращаясь к тысячам своих отражений на экранах. — Ты никогда не узнаешь, как сильно я тебя ненавижу. Он не соврал. Он просто не договорил. Потому что ненависть была лишь оборотной стороной того, что он чувствовал. Того, что он никогда не осмелился бы произнести вслух. И пока мир вокруг него вращался, пиксели на экране складывались в образ того, кто был его единственным, вечным, несбыточным сном. Вокс выключил трансляцию отеля навсегда. Но запись, его личную коллекцию голоса Аластора, он оставил. Она будет играть, пока он не превратится в пыль и статические помехи. Она будет его колыбельной и его проклятием. Элегией для забытого голоса, который он никогда не сможет забыть.