Наоборот

И вот последний концерт остался позади. Три дня пролетели, не оглянувшись. С одной стороны не хотелось чтобы все это так скоро заканчивалось. Но с другой - жажда довести до конца то, что готовилось так усердно и долго, уже начала расслаблять постепенностью напряженное от усталости тело. Много чувств пришло по завершению. Разных и ярких. Но мимолетность проведенного весело времени светлым воспоминанием оседала приятным шлейфом на следах совсем недавнего прошлого. И среди быстро пронесшейся темноты подсценья и бесконечных коридоров до заветных гримерок, маячило острое предвкушение еще одного незначительного события. Событие, ожидание от которого распыляло огонь, с которым больше не предстояло бороться. Несколько раз “по-случайности” оказались закушены губы. И пока растерянность кружила вместе с Тэмином в поисках гигиенички, которая вновь куда-то исчезла из его сумки, Минхо не мог перестать мельком смотреть на него, осторожно наблюдая за каждым неосторожным шагом. За его движениями. За тем, как легко открываются его губы. Его слегка треснутые пухлые губы, иссушенные горячим воздухом и сбившейся чередой вдохов. На едва заметную красноватую кожицу, на слизанные остатки бальзама. И на то, каким толстым слоем ложится блестящий воск на поврежденную сухость, пока голова ходит вокруг кончика от помады, вместо того чтобы все было наоборот. Они заключили договор с Тэмином. И как взрослые люди они обоюдно поставили в приоритет камбэк группы, и сошлись на том, что хотят постараться ради него на полную. Как на интенсивных репетициях за неделю до, так и во время самих концертов. Они много готовились, усердно тренировались и заполняли свободные будни практикой, отработкой и танцами. И совместное решение избрать осторожность как здравый смысл пришло к ним обоим как что-то само собой разумеющее и благоразумное. От того даже последние несколько дней подготовки они провели отдельно, в разных квартирах, взаимодействуя только в рамках рабочей среды и исключительно ради работы. Они разъезжались в разное время, старались не оставаться наедине и не ходили вдвоем даже перекусить, сохраняя предусмотрительную дистанцию. И хоть занятые будни неслись на бешеных скоростях, день за днем. Часы оборачивались неделями только глубокой ночью. И под покровом искусственных фонарей и блестящих окон, непривычное одиночество подкрадывалось совершенно неощутимо. Тихой поступью, заставая врасплох, когда тишина полутеней обдает ноги ледяным холодом, несмотря на стоявшую влажность и духоту. Когда даже после горячего душа и под тяжестью мягкого одеяла мерзнут ладони и кончики пальцев, будучи не способными обходиться энергией сотворенного тела. Впрочем ощущение от такой бурной, совместной и плодотворной деятельности, как забытое давным-давно чувство, сильно напоминало о молодости. Когда они постоянно находились рядом друг с другом: спали, играли, пели, работали, танцевали, учились, ели. Вот только несмотря на размеренность рядом, бок о бок, в то время между собой они были как никогда далеки друг от друга. И все таки, этой привычке были отданы лучшие годы. Юные, взбалмошные, полные несерьезных надежд. И она безотказно работала. Как тогда, так и до сих пор. Когда тело, следуя за рефлексом, по одному зову стремится вернутся в хорошо знакомое русло. Поэтому как бы нарочно они не отдалялись, их словно магнитом, продолжало друг к другу тянуть. И хоть Минхо и старался контролировать эти порывы. Целенаправленное ожидание лишь горячило его, точно так же, как и Тэмина. Вот только Тэмин не всегда верно определял, куда и как, порой, выливались эти естественные до мозга костей позывы. И Минхо замечал то, что возможно не замечал Тэмин сам. Как Тэмин первый искал непосредственной близости. Как беззаботно тянулся к нему. И какими манящими делались его легкие ни к чему не обязывающие прикосновения. И как сквозь каждую их воздушную эфемерность люминесцентной краской просвечивалось желание, которое только один Минхо мог лицезреть. И тем не менее, Минхо старался лишний раз не идти на поводу непредумышленных провокаций. Он дал себе твердую установку - успешно завершить этот начатый не так давно марафон, в котором не должно было быть абсолютно ничего сложного. Однако, Минхо не показывал с каким великим трудом он каждый раз вступал в схватку с самим собой, чтобы предотвратить то, что у Тэмина кажется получалось откровенно говоря плохо. Они условились вести себя сдержанно и максимально прилично, чтобы никто рядом и не подумал глядя на них, покраснеть. Но сквозь оглущающую тишину со стороны Тэмина, Минхо видел как тому не хотелось больше ничего в своей жизни ждать. Ни конца вечера, ни сумерков третья дня, ни завершения афтепати. Он был близок к тому, чтобы нарушить обеты и забыть об обещаниях, которые его окружали. И Минхо задавался вопросом, откуда в Тэмине было столько желания. Откуда рос этот голод? И почему он просто не мог с собой совладать? Оковы в нем рушились сами собой, обязательства и цепи гарантий, что воздерживали непогрешимый мир от ниспадения и греховное бытия. И чем дольше Минхо противился, беспристрастно и даже цинично, не позволяя ничего выражать в ответ. Тем сильнее это намерение крепло, подпитывалось и нетерпеливо росло в Тэмине, пока не стало границей отделяющей свободную волю от происков одержимости. В нем сочеталась лелеющая детская чистота, которая делала Тэмина притягательно милым, ласковым и до крайности нежным. Вынуждая меж тем на проявление в его сторону только мягкости, чуткости и заботы. Однако, в нем была и другая грань. Открытая и для всего остального мира. Когда словно под чарами в нем просыпалась глубоко спящая, уязвимая тонкая темпераментность, долго смотря на которую, даже от малейшего расстояния делалось тяжко. И в отдалении, к этому благоухающему цветению хотелось поскорее припасть лицом. Сорвать, растерзав до самого основания, добравшись до белых костей. Коснуться, вонзаясь в истоки восприимчивого благодушия. И как бы Минхо не старался отводить взгляды от тех добрых улыбок и смотрящих на него с молчаливой любовью глаз, он ощущал слабость. Ибо внутри переполнялась чаша терпения перед тем что томилось на дне, позади этих круглых больших карих глаз. Оголенная кожа тоже вносила раздрай. Тэмин сам захотел обнажиться чуть больше чем требовалось, для эффектности первого блока. Он сам внёс эту идею, хотя никто его на это дополнительно не вынуждал. И вопреки всему, на сцене, Минхо не мог видеть всех тех деталей, что располагались с ним рядом. Он увидел их только потом. В одиночестве. Дома. После первого дня. С приглушенным экраном и в тишине, после того как пропал без вести прежний усталый покой. Этих снятых с восхищением видео было не одно и не два. И смотря каждое, что попадалось ему, он нарочно больше не отводил взгляда. Он разоблачал то, что приоткрывалось со стороны только чужого глаза. Как вздымалась голая грудь, выглядывая из под черной кожанки. Как в один аккомпанемент с дыханием, полнился, раздувался и втягивался живот, под резвыми энергичными колебаниями. Как холодной испариной проступал капельный пот. Сперва на затылке, затем увлажняя шею. А дальше спускался на руки, тело и спину. Как резкость и быстрота движений совокуплялись, соединясь с плавучей притягательной плавностью. И пронзительный взгляд. Тот который смотрел сквозь экраны и камеры. Тот, что приковывал души в ответ. Минхо хотел прикоснуться к Тэмину. Приложить нос к разгоряченной мягкой и гладкой коже. Поймать податливый ни на что не похожий запах за ухом, у основания шеи и у корней волос. Когда липкая влажность от тела только усиливает его. Охватить выпирающие ключицы и грудь, чтобы вкусить солоноватый налет. И не обделить вниманием ни один охмеленный и возбужденный сосок. И кто бы мог подумать что от одних мыслей то же напряжение планомерно разрастется где-то в паху, который Минхо и не планировал трогать. И каждый новый отрывок даже на десять секунд с полным отсутствием звука, распалял красочные оттенки, которым Минхо судорожно противился без каких-либо церемоний. Он отмахнулся, и пытаясь отвлечься, включил футбол. Чемпионат был как никогда кстати. И маленькая перебивка на бег по полю с мячом снизила градус повышенной пару минут назад температуры. Минхо испытал облегчение. И был благодарен, что жар так скоро его покинул. Однако целую ночь так продолжаться отнюдь не могло. Перед сном он как обычно посетил душ. А вместе с ним посетителями просторной кабины сделались нетипичные игры собственного воображения. К сожалению, горячей воде не удалось унести с собой все. И глядя на то, как капли клубящего пара стекают по скользким поверхностям и разогретому от тумана стеклу, перед глазами всплыли категорично иные картины. Это были другие дорожки капель. Те, что скользили по уголкам груди и плоскому животу. Те, которые стороной миновали впалый пупок и исчезали бесследно, сталкиваясь с ремнем брюк. От таких четких пейзажей не только в голове загудел и забурлил кровоток. Мысли синхронизировались с потоком крови. Артерии, вены. Все наполнилось кровью. Пульсации всего тела равномерно забились в единый такт. И Минхо удивился тому, насколько быстро его мягкий член поднялся и затвердел. Такого давно не бывало, чтобы одни эфемерные грезы вызвали в нем столько реальных пульсирований и неизведанных сердцебиений. Но кроме этих сладких проекций сейчас ничего другого не оставалось. Даже несмотря на равнодушие к сладкому. — Тэмини… — Минхо произнес его имя. И слетев с губ, будто его обладатель оказался внезапно рядом. Его запах. Его мягкость. Его сильная большая спина. Уходящие за орбиту зрачки. Приоткрытый рот. Тяжёлый воздух. Грация талии. Сильные повороты бедрами, тазом. Округлая мягкая попка. Давление. Прикосновение. Плотный упор. Череда едва уловимых стонов. Ритм. Скорость. Движение. Мышечное напряжение. И губы. Его слегка треснутые пухлые губы, иссушенные горячим воздухом и сбившейся чередой вдохов. Едва заметная красноватая кожица, слизанные остатки бальзама. И то, каким толстым слоем ложится блестящий воск на поврежденную сухость, пока голова ходит вокруг кончика от помады, вместо того чтобы все было наоборот. От того в остальные дни было ещё тяжелее. В особенности отводить взгляды и совершенно не замечать таких обыденных проявлений, когда Тэмин, меняя костюмы, спешно раздевается рядом. И ненароком, но глаз все равно цеплялся, то за голые плечи или же спину, мелькающую среди всего хаоса из рабочего стаффа. Слишком навязчивой казалась и резинка трусов, что до ужаса неприлично выглядывала, бесстыдствуя через линию пояса. И казалось, Тэмин только потворствовал этому. От Минхо не уходило с какой ненасытностью Тэмин периодически на него смотрел. Что он порой думал, какой в этом воздержании смысл? Для кого эти рамки? Зачем они только сдерживаются, когда одна ночь может решить их общую замкнутую проблему. Но Минхо знал, что так поступать не следовало. Эти торги с собой тщетны. Они оба желали выложиться на полную, оба намеревались показать максимум из того, на что были способны. И если бы этого вдруг не случилось, то общая принадлежность разочарованности и раскаяния, ударили бы в разы сильнее. Поэтому они не оставались одни. Они оба предполагали вероятность этой критической донельзя ошибки. Что могло бы быть. И чем все могло обернуться, когда увлекшись в процессе необузданный и неудержимый разум, начнет сам стелиться под чувства. И как в один миг все выйдет из под контроля. Минхо знал, что не остановится, следуя за желанием, которое вторит тяге Тэмина. Ведь он захочет отдачи не в половину, а в полной мере. И в моменте за ним не последует страха, когда его кожа будет сиять от обилия тех следов, которые будет благоразумнее скрыть. Интересно насколько сильно терпел Тэмин. Так же ли он согрешил? Искушение нарастало сильно, но Минхо не жалел об этом временном между ними затишье. Он видел, каких Тэмин выпрашивал прикосновений. И когда афтепати спустя пару дней стало той самой переходной границей, блеск что окрасил радужку круглых больших карих глаз брал истоки не от усталости и не на дне опустошенного алкоголя. И предчувствие не подвело Минхо. Когда Тэмин настиг его в туалете, стоило только туда ненароком зайти. Он ожидал, что его отругают. За нетерпение, за отсутствие выдержки. Ведь, что было сложного в том, чтобы подождать еще два часа после недели? Но два часа обратились в вечность. Когда еще предстояла дорога в машине, прежде чем добраться до закрытия заветной двери. — Тэмини… — Я знаю….но просто поцелуй меня, хотя бы немного, Хён. Тэмин мог сорвать этот поцелуй сам. Но он не хотел начинать первым. Он знал, что Минхо не откажет, пусть даже и не поддержит накаленный пределом, этой отчаянной и спонтанной инициативы. Минхо подошел ближе и аккуратно коснулся мягкой круглой щеки. От Тэмина шел ненавязчивый запах хмеля. И легкая россыпь испарины раскинулась вокруг его шеи. Одного поцелуя явно было бы недостаточно. Закрытая на щеколду дверь. Прятки. Сейчас они походили больше на скрывающихся от взрослых детей, чем собственно на самых взрослых. Рука Минхо скользнула под не очень тугой ремень и проникла под свободно висящие на талии джинсы. И прижатый к поверхности, Тэмин сдержанно ахнул. Этот стон сорвался внезапно, закрыв за собой глаза и приподняв брови. Как и слабый аромат сладкого разливного пива. В ответ Тэмин сам ослабил ремень, чтобы ласкающая его ладонь продвигалась свободнее и схватывала сильнее. Чтобы давление пальцев добралось до основания, по острию тонкой границы, налегая, массируя и отступая. Утяжелив, скользящую до безумия рядом, томленую и вожделенную боль. Тэмин задышал. Чаще. И громче. И пока он в торопях ловил воздух, Минхо хотел сорвать каждый его суетливый лихорадочный вдох. Из всей сотни звуков, что наперебой шли от Тэмина, Минхо хотел слышать только эту единственную тональность, которая открывалась только ему. — Хён…. Тэмин вздрогнул и Минхо коснулся бархата открывшихся перед ним губ. Слегка треснутых пухлых губы, иссушенных горячим воздухом и сбившейся чередой вдохов. Едва заметную красноватую кожицу, слизанные остатки бальзама. И то, каким толстым слоем ложится блестящий воск на поврежденную сухость, пока голова ходит вокруг кончика от помады, вместо того чтобы все было наоборот.