Клетка

Гран при Барселона. Джордж Рассел приехал второй, первое место занял Льюис. Джордж стоит на пьедестале, его поздравили все: Чужие команды, гонщики, которые не смогли победить, но его команда забыла о нем как пришел Кими. Кими затмил его, ему отдают все: внимание, любовь, лучшие детали. Джордж понял одно - он стал не нужным. Ему найдут замену если что-то случится. Джорджу стало от этого больно, очень. Кими катает всего 2 сезон, но уже стал любимчиком всех. После вознаграждения Джордж пошел гулять по парку. Он шел куда глядят глаза, все равно он одинок. Девушка занята постоянно производством своей косметики, она никогда не позвонит. Команда щас успокаивает Кими, что он оказался внизу, где должен был быть Джордж, а Кими 2 или 1. Джордж шёл и вдруг резко ударился об кого-то. Он поднял взгляд и перед ним стоял гонщик Red Bull. Макс Ферстаппен. —"Ты чего здесь делаешь? Почему не с командой?" спросил Макс —" У меня больше нет команды. Они с Кими, а я.. А я один. Сам за себя " грустно ответил Джордж. Ферстаппен посмотрел с жалостью на Джорджа. Джордж выглядел совсем потрёпанными. Макс взял за руку Джорджа и потащил в сторону своего номера в отеле. Когда они оказались там, Макс позвонил в ресепшен и попросил всякие разные блюда, дорогой алкоголь.

Через время.

Запах лаванды и дорогого виски смешивался в номере «Ритц-Карлтон». Джордж всё ещё чувствовал, как губы Макса жгут его кожу — там, где минуту назад был поцелуй, а сейчас осталась только влажная пустота. Пальцы дрожали, когда он пытался расстегнуть рубашку, но Макс перехватил его запястья. — Дай я, — хрипло выдохнул голландец, и его горячее дыхание обожгло ключицу. — Ты слишком дрожишь. — Я не… — Джордж запнулся, когда Макс одним движением стянул с него белую ткань, обнажая бледную кожу, покрытую мурашками. — Я просто никогда не делал этого с мужчиной. Макс усмехнулся, проводя большим пальцем по нижней губе Рассела. — Значит, я буду первым во всём, lieveling. Он накрыл его рот поцелуем — глубоким, требовательным, собственническим, пока руки блуждали по телу, изучая каждый изгиб, каждую впадинку, каждую родинку. Джордж выгнулся дугой, когда зубы Макса сомкнулись на соске, и застонал, впиваясь ногтями в широкие плечи. — Пожалуйста, — прошептал он, сам не зная, о чём просит. — Пожалуйста, Макс… — Что, schatje? Скажи. — Я хочу чувствовать тебя. Весь. Прямо сейчас. Макс не заставил ждать. Он перевернул Джорджа на живот, приподнимая его бёдра, и провёл рукой по позвоночнику — медленно, почти благоговейно. — Ты дрожишь, — повторил он, входя в него без подготовки, но с такой осторожностью, словно тот был из стекла. Джордж закусил губу до крови, чувствуя, как тело разрывается от боли пополам с наслаждением. Но когда Макс замер внутри, давая привыкнуть, он толкнулся назад — сам, насаживаясь глубже. — Двигайся, — выдохнул он. — Пожалуйста, двигайся. И Макс двигался. Сначала медленно, вынимая почти полностью и входя снова, дразня, растягивая, сводя с ума. Потом быстрее, грубее, вбиваясь в него с глухими шлепками влажной кожи, пока комната не наполнилась стонами и сбившимся дыханием. Джордж кончил первым, выкрикивая имя Макса в подушку, чувствуя, как тот всё ещё трахает его сквозь оргазм, пока сам не достиг пика, изливаясь глубоко внутри. Они лежали, сплетясь телами, тяжело дыша. Макс целовал его плечи, шею, мокрые от пота волосы. — Никогда больше не позволяй им делать тебе больно, — прошептал он. — Ты мой. Понял? Джордж кивнул, утыкаясь носом в ямочку на его ключице. — Только твой.

***

Утро вползало в номер золотыми полосами сквозь неплотно задёрнутые шторы. Джордж лежал на боку, наблюдая, как солнечный свет рисует узоры на скулах спящего Макса — ресницы отбрасывают тени, губы приоткрыты, дыхание ровное, беззащитное. Хотелось прикоснуться, но рука застыла в сантиметре от щеки — страх разрушить этот момент оказался сильнее желания. — Ты слишком громко думаешь, — пробормотал Макс, не открывая глаз, но его ладонь уже скользнула по бедру Джорджа, сжимая ягодицу. — Опять сбегаешь в голову? — Нет. Просто… — Просто ты привык быть один даже в компании. Я знаю. Макс перекатился, нависая сверху, и провёл языком по ключице, собирая остатки вчерашнего пота и духов. Джордж выдохнул рвано, когда зубы сомкнулись на том же месте, где вчера остался засос — теперь, наверное, будет синяк. — Ты вчера сказал «только твой», — напомнил Ферстаппен, вжимая бёдра в бёдра. Джордж чувствовал, как утро встаёт между ними — твёрдое, горячее, требовательное. — Это были просто слова или обещание? — А если обещание? Макс улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Джорджа подкашивались колени на трассе. Только сейчас он был не в шлеме, а обнажённый, с растрёпанными рыжими волосами, пахнущий сексом и сном. — Тогда я заставлю тебя повторить это, пока ты не забудешь своё имя. Он вошёл резко — без предупреждения, без нежности, одним толчком, от которого у Джорджа потемнело в глазах. Вчерашняя смазка ещё оставалась внутри, но тело всё равно протестующе сжалось, выгибаясь навстречу боли, перетекающей в жар. — Смотри на меня, — приказал Макс, перехватывая подбородок пальцами, заставляя встретить его взгляд. — Я хочу видеть твои глаза, когда буду трахать тебя. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, стирал мысли, оставляя только ощущение наполненности, влажности, тяжести. Джордж царапал его спину, кусал собственные губы, но Макс разжимал их большим пальцем, вставляя его в горячий рот. — Тихо, lieveling. Я хочу слышать тебя. И Джордж закричал — когда толчок пришёлся точно в простату, когда мир сузился до этих рыжих волос, до запаха пота и слюны, до движений, разрывающих его на части. Он кончил, не касаясь себя, выплёскиваясь на живот Макса, чувствуя, как тот ускоряется, догоняя разрядку, и изливается внутрь с хриплым стоном, зарываясь лицом в изгиб шеи. Они лежали, срастаясь кожей, потом и спермой. — Я думал, ты уйдёшь утром, — прошептал Джордж в рыжие вихры. — Куда? — Макс хмыкнул, носом утыкаясь в ямочку на ключице. — Твоя клетка теперь и моя тоже. Пальцы Макса чертили линии вдоль рёбер Джорджа — медленно, будто запоминая каждую косточку. Солнце сместилось, и теперь золотой прямоугольник лежал поперёк кровати, разрезая их тела на свет и тень. — Это нечестно, — выдохнул Джордж, когда ноготь прошёлся по соску, оставляя белую полоску, что тут же наливалась розовым. — Что именно? — Ты говоришь такие вещи, от которых у меня внутри всё переворачивается. Макс усмехнулся, прикусывая мочку уха, и Джордж почувствовал, как тепло снова стекает вниз живота, смешиваясь с тем, что ещё не высохло между ног. — А ты думал, я просто так вчера раздвинул твои ноги? — прошептал Ферстаппен, и его рука скользнула ниже, между ягодиц, нажимая на всё ещё чувствительное место. Джордж зашипел, но не отстранился. — Нет, Расселл. Я собираюсь трахать тебя каждое утро, пока ты не поверишь. — Поверю во что? Глаза Макса потемнели, зрачки заполнили радужку почти целиком. — Что ты больше не один. Что теперь у нас один замок на двоих. Он перевернул Джорджа на живот одним плавным движением, заломил руку за спину, прижимая лицом к подушке. Вколотился снова — без подготовки, без вопросов, только хриплый стон сорвался с губ, когда Макс вошёл, используя их общую влажность как единственную смазку. — Считай, — приказал он, двигаясь медленно, мучительно, почти полностью выходя и снова вбиваясь по самые яйца. — Что? — Джордж царапал простыни, пытаясь найти опору. — Сколько раз я тебя трахну, прежде чем ты перестанешь ждать, что я уйду. Первый толчок — раз. Второй — два. Третий сорвал дыхание, превратил цифры в мешанину стонов. Макс наклонился, вжимаясь грудью в спину, и прошептал прямо в залитое потом ухо: — Я заполню тебя так полно, что ты будешь чувствовать меня внутри, даже когда я выйду. Каждую минуту. Каждый грёбаный час. Ритм сломался, стал жёстче, глубже. Джордж кончил снова — почти без прикосновения к члену, только от давления изнутри, от голоса, от того, как Макс кусал его плечо, помечая, закрепляя право собственности. А когда Ферстаппен излился, рухнул сверху, всё ещё оставаясь внутри, и замер — только сердце билось где-то под лопаткой Джорджа, сливаясь с его собственным пульсом. — Сорок семь, — выдохнул Макс. — Что? — Счёт открыт. Сорок семь раз осталось. Джордж рассмеялся — первый раз за утро, искренне, с хрипотцой. — А потом? Макс поцеловал место укуса, слизывая капельку крови. — Потом начнём сначала. Клетка из поцелуев, помнишь? Ключ только у меня.

***

Полдень нашёл их в душе — Макс стоял позади, вжимая Джорджа лицом в холодный кафель, вода стекала по спинам, смешиваясь с мыльной пеной и тем, что ещё сочилось из расслабленного тела. — Ты дрожишь, — констатировал Ферстаппен, вводя палец без предупреждения, скользя по влажной, опухшей плоти. — Холодно. — Врёшь. Второй палец растянул вход, и Джордж выгнулся, ударяясь лбом о плитку, прикусывая губу до металлического привкуса. Макс нашёл простату сразу — надавил, замер, наблюдая, как ноги Расселла подкашиваются, как член дёргается, ударяясь о живот, не в силах больше выдавить ни капли. — Смотри. Он развернул Джорджа, заставляя опустить взгляд. Пальцы всё ещё внутри — три теперь, двигаются медленно, выставляя напоказ каждый миллиметр. — Видишь, как легко ты меня принимаешь? — Макс надавил сильнее, и Джордж всхлипнул, когда растянутое кольцо сжалось, пытаясь удержать. — Через месяц я смогу засунуть кулак. Будешь сидеть на моей руке в гостиной, пока я смотрю тели́к. — Извращенец, — выдохнул Джордж, но бёдра толкнулись навстречу. — Твой извращенец. Он вышел медленно, смакуя то, как тело протестует против пустоты. Затем перехватил за талию, разворачивая спиной к себе, прижимая грудью к мокрой спине. — Держись. Вошёл сразу — на всю длину, без подготовки, используя только воду и то, что осталось от прошлого раунда. Джордж закричал, вцепившись в край раковины, когда Макс начал двигаться — коротко, жёстко, вколачивая бёдра в задницу, заставляя кожу хлопать о мокрый кафель. — Сорок восемь, — прошептал Ферстаппен, кусая за шею, вжимаясь до упора и замирая. — Молись, чтобы я никогда не остановился. Джордж молчал. Только смотрел, как вода смывает красные следы ногтей с его бёдер, и чувствовал, как Макс снова наливается твёрдостью внутри, не собираясь выходить. Ферстаппен не вышел. Он остался внутри, пульсируя, перекрывая ток воды своим весом, и толкнул Джорджа лицом вниз — на коврик, на холодный кафель, где мыло уже засохло плёнкой. Шум льющейся воды скрывал сбитое дыхание, когда Макс одной рукой прижал его затылок к полу, а второй — приподнял бёдра, не выходя ни на секунду. — Считай, — бросил он. Толчок — рёбра заскребли по плитке. Ещё один — Джордж вцепился в скользкий пол, чувствуя, как каждое движение размазывает его по этой чёртовой клетке из собственных костей. — Один, — выдохнул он. — Громче. Макс двинул бёдрами — грубо, глубоко, протыкая насквозь, заставляя Джорджа сжать зубы, чтобы не закричать. Тот заставил язык слушаться. — Два. Ферстаппен наклонился, вдавливая грудь в спину, обхватывая горло ладонью — не сжимая, просто владея, отмечая, как быстро колотится пульс под пальцами. — Три, — почти без голоса. Макс засмеялся — без злости, без тепла, просто констатируя, что эта игра уже выиграна. — Умница. Он начал двигаться — ритмично, как отсчёт секунд, как гребни волн, разбивающиеся о ребра. Джордж сбился на шестом, когда особенно жёсткий толчок выбил из лёгких воздух. Сбился на девятом, когда Макс впился зубами в плечо, оставляя след, который завтра станет синяком. На двенадцатом — просто замолчал, принимая, чувствуя, как чужие пальцы сминают его ягодицы, разводят, чтобы войти на сантиметр глубже. — Не останавливайся. Макс намотал волосы Джорджа на кулак и дёрнул назад — заставляя прогнуть спину, открывая шею для укуса, показывая, как легко можно сломать эту клетку. — Слышишь? Не смей молчать. Я сказал — считай. Джордж всхлипнул, выдыхая в пол: — Тринадцать. — Плохо. Начни заново. И Макс замер, тяжело дыша, оставляя его висеть на грани — пустой, полный, разорванный между желанием кончить и желанием никогда не отпускать этот момент. Джордж знал, что на «сорок восемь» не успеть. Знал, что счёт начнётся снова — и снова, и снова, пока хватит сил. Знал, что это не насилие. Это ритуал. Цена за то, что он сам открыл клетку.