Смерть не разлучит нас

В мире существовало много цветов. Яркие и насыщенные, блеклые и тёмные, прохладные, тёплые, нежные... Шторму было на это глубоко плевать. Как и на многое другое, включая мнение окружающих и метку истинного на собственном запястье. Цифра. Девятка. Красивая, но написанная росчерком, будто рукой дерзкого, тщеславного и вечно спешащего куда-то человека. Она появилась так же резко и внезапно, болью пронзая вены где-то лет в восемнадцать, как будто усмехаясь: «Теперь у тебя есть слабость!» Но Шторм не обращал на неё даже минимального внимания, изредка лишь касаясь, дабы удостовериться: не исчезла. Единственное в этом мире, сером и отвратительном на вкус, чему удавалось его взволновать, воодушевлять и наполнять сущность истинным наслаждением, азартом, были... Гонки. Вот что делало его живым. Постоянный адреналин, разливающийся по телу, стоило сесть за руль, действовал противоречиво: его он успокаивал. А вот человека с золотистыми волосами, постоянно мелькающего сначала только по телику, а потом и перед глазами... Молнию хотелось убить. Причём жестоко и беспощадно. Нет, эта ненависть возникла не внезапно, а закономерно, словно длинное математическое уравнение дошло до небольшой ошибки где-то в конце, у самого ответа, как у финишной прямой. Маккуин — легенда гонок, которой давно пора бы уйти на покой — его кумир, его мечта, человек, которого хотелось обойти. Победить. Обогнать и оставить позади, с дежурной усмешкой говоря: «Успокойся, твоё время прошло». Уважение — то, что он действительно испытывал к этому гонщику. Но в итоге оно оказалось смыто реакцией самого Маккуина на его появление в новостях, на трибунах в виде фанатов, в жизни. В его, Маккуина, великого и неповторимого, жизни. Ах да. И на речь. И на его, Шторма, немножко, что уже потом с досадой отметил он сам, надменный тон. Молния взбесился. И тем самым поставил точку в своей карьере. Любой успех зависит от одной вещи — от самоконтроля. Маккуин продул ему, новичку, только севшего за руль настоящего автомобиля, из-за бури эмоций. Шторм запомнил его вид после гонок особенно хорошо: потный, взъерошенный, весь красный не то от злости, заставившей сомкнуть зубы в оскале, не то от стыда — такой проигрыш... Такой срам... Победа должна была принести удовлетворение. Даже радость: кто не захочет обыграть своего кумира? Так и было. Победоносный, нет, даже торжествующий взгляд скользнул по лицу соперника, вызвав у того приступ ещё более сильной злобы. Обычно всегда хладнокровная сущность Шторма тихонько, больше про себя, ликовала: победа, безоговорочная победа, полный разгром того, кого называли легендой всего пять минут назад. Его переполнял почти детский, хорошо скрываемый за маской спокойствия восторг. Ровно до той минуты, пока Шторм не отошёл в ангар и не выдохнул, оставшись совершенно один. А потом... Потом что-то изменилось. Злорадство исказило странное чувство, сбивающее с толку, возникшее где-то глубоко в груди буквально из ничего. Что-то неуловимо поменялось после встречи с Маккуином после роковой гонки. Что-то... надломилось в самом Шторме. Но что? А главное, почему? У него не было даже догадок, а усталость и последующие дни, полные фотосессий и интервью, почти полностью заняли всё его время на раздумья. То, что надпись немного изменилась, парень заметил не сразу: верные перчатки снимались редко, а любование своим телом его никогда не занимало. Просто в один прекрасный день уже после рокового заезда его взгляд упал в зеркало прихожей собственной квартиры. Остановился на отражении. Почему-то спустился к рукам. И стоило лишь повернуть немного запястье, уставиться на уродливое пятно на коже... Как дыхание спёрло. Сердце замерло, пропустив, наверное, ударов пять и едва не вызвав у него инсульт. Метка из блеклой, серой превратилась в тёплую янтарную... Золотистую.

***

Понять, кто же его истинный, было не трудно. Труднее было принять. Принять тот факт, кто оказался его духовной парой. Маккуин. Гонщик, чьё имя стало легендой. Человек, который в совсем ранние годы обошёл ведущих участников заездов. Парень, живущий гонками. Его бывший кумир, невольно наставник и нынешний вроде как ненавистные соперник. Молния. Маккуин. Это было ударом ниже пояса. Стоя в ванной со вцепившимися в края раковины руками, на которых вздулись вены, Шторм никак не мог избавиться от двух образов. Надписи, которая теперь отдавала странным, едва заметным теплом. И лица Маккуина, весело улыбающегося на одной из своих самых популярных фотографий. Жесть. Такого поворота ни в одном кино ещё не видели.

***

Эта гонка должна была стать особенной. По его плану: окончательным финалом Молнии Маккуина, звезды Формулы 1 и Кубка Поршня, однако теперь Шторм не чувствовал в этом былой уверенности, сжимая в руках шлем. Напряжённо думал. Подсчитывал различные варианты того, что будет, если он сам проиграет, потому что не мог отрицать:ему не всё равно на Молнию, то, что они истинные, перечеркнуло все его планы на жизнь и убеждённость в собственной правоте. Не мог прийти к одному варианту, поджимая губы и нервничая всё больше. Что-то должно будет произойти. Но он не мог понять, что именно. Из размышлений его вывело довольно сильное похлопывание по спине. Не дружеское, скорее, язвительное, и не трудно было догадаться, от кого. Глупо моргая, Шторм встретился взглядом с Маккуином, сияющего в предвкушающей улыбке. Сглотнул, гадая, знает ли тот об их связи. Захотелось спросить, но он сдержал себя, крепко сдавливая пальцы вокруг пластиковой защиты, которая в аварии — настоящей аварии — не сильно спасёт. — Ну что, Шторм? Готов стать неудачником? — усмехнулся старший, становясь похожим на кота. Рыжего такого, с золотистым отливом шерсти и озорным взглядом. — Да, — выдохнул Шторм едва словно резко осипшим голосом. И почувствовал, что должен, нет, ему нужно сказать что-то ещё, что-то такое, что Маккуин точно поймёт, что к чему. — Удачи тебе. «Пойми, кто я для тебя, а ты для меня теперь». Молния замер. Сначала могло показаться, будто его просто сбило с толку заявление Шторма. Как иначе, когда твой враг номер один внезапно желает тебе добра без капли издёвки в голосе? Ещё и смотрит так... странно, почти заискивающе. Но тут выражение лица Молнии стало неумолимо меняться. Ступор, будто что-то почувствовал. Нарастающее удивление и непонимание, почему болит запястье: пальцы потянулись потереть кожу, где должна была гореть цифра 2. И тут — шок. Чистой воды шок. Шторм впитывал в себя каждую эмоцию на чужом лице, не моргая и нависая сверху — рост позволял — непозволительно близко. Буквально чувствуя, как начинает заходиться в бешеном ритме чужое сердце, слыша шумный вздох и тихо бормотание: «Не может быть...» Это длилось всего пару секунд, за которую для обоих произошло больше, чем за всю жизнь. За которую они должны были прийти к какому-то соглашению, наверное, как считал сам Шторм, ожидая, что же ему ответит Маккуин. Но тут предмет его внимания резко побледнел и, нервно посмеявшись и бросив что-то нечленораздельное не своим голосом, метнулся к выходу из ангара, через секунду уже громко хлопая дверью. Шторм остался один. Через пятнадцать минут окончательно. И жалел потом о том, что не бросился следом, так, как не жалел ни о чём никогда.

***