"Терминатор" и "паучок"

Здание академии давит своей монументальностью, словно каменный монолит. Вы выходите из раздевалки в гулкий коридор, где эхо множит стук десятков пуантов по истёртому паркету. Воздух здесь густой и тёплый, пропитанный едким запахом разгорячённых тел, канифоли от натертого пола и дешёвого освежителя воздуха. Вы сворачиваете за угол и оказываетесь у огромного панорамного окна студии. За стеклом — целый муравейник. В зеркалах, занимающих всю стену от пола до потолка, отражается бесконечная анфилада таких же залов. Повсюду — обнажённые по пояс тела, блестящие от пота. Это царство дисциплины и боли. Преподаватель, сухая женщина с пронзительным взглядом, не даёт ни секунды передышки. Её голос, сухой как щелчок кнута, отсекает: «Выше! Колено выпрямить! Корпус держать!» Музыка гремит из старых колонок, но её ритм подчинён лишь одному метроному — ударам сердца танцоров. Каждый день — это борьба с гравитацией, попытка закинуть ногу выше головы, пока мышцы не начнут гореть огнём. Здесь нет места слабости; слёзы высыхают быстрее, чем появляется испарина на лбу. Когда наконец звучит финальный аккорд, студия замирает. Сил нет даже на то, чтобы собрать вещи. Тело превращается в желе, ноги дрожат так, что стоять больно. Все молча бредут в общую комнату отдыха. Там стоит старый диван и телевизор, который никто толком не смотрит — глаза просто закрываются под мерное бормотание диктора новостей. В этой тишине слышно только тяжёлое дыхание уставших людей. Они все похожи друг на друга: худые, жилистые, без грамма лишнего жира. Их фигуры выточены годами тренировок, каждый мускул знает своё место. И посреди этой общей усталости возвышается он — Хенджин. Местная звезда, терминатор во плоти. Пока остальные сползают по стенке, он уже переоделся в простую майку и шорты, которые трещат по швам на его длинных, идеально вылепленных ногах. Природа щедро одарила его пропорциями, но этого ему мало. Он подходит к станку, когда зал уже пустеет, или встаёт в центр комнаты. Его движения лишены суеты. С нечеловеческой грацией он выполняет серию гран батманов, и кажется, что его нога взлетает к самому потолку, нарушая законы физики. Он работает в полной тишине, которую нарушает лишь глухой удар стопы об пол после прыжка. В его глазах нет усталости, только холодный, стальной блеск одержимости. Он оттачивает каждое движение до абсолютного совершенства, доказывая всем, и в первую очередь себе, что талант без труда — ничто. Феликс застыл в дверях репетиционного зала, не решаясь войти. Хенджин сидел на низкой скамейке у стены, вытянув перед собой свои знаменитые, бесконечно длинные ноги — главный инструмент его успеха и источник его боли. В ярком свете ламп кожа казалась неестественно бледной. Но то, что увидел Феликс дальше, заставило его желудок сжаться. Это были не просто мозоли или натёртости. Вся поверхность стоп, пальцы, пятки и даже подъёмы представляли собой сплошное поле битвы. Кожа была стёрта до мяса, кое-где сочились сукровицей свежие раны, а старые превратились в сплошную корку из засохшей крови и пыли. Живого места почти не осталось. Хенджин же действовал с пугающим хладнокровием и сноровкой опытного медика. Он не морщился, не вздыхал. Движения были выверенными и быстрыми: оторвать защитную плёнку от маленького квадратика бактерицидного пластыря, аккуратно наложить на самую глубокую трещину, разгладить пальцем. Один за другим, методично и без единой паузы, он заклеивал свои искалеченные ступни, словно собирал сложную мозаику. Пластырь ложился ровными рядами, скрывая под собой уродство и боль. Закончив, он легко поднялся, сделал несколько пробных шагов. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он просто взял свою сумку, перекинул через плечо и пошёл к выходу, едва скользнув взглядом по замершему Феликсу. Феликс смотрел ему вслед, ошеломлённый. Как он вообще ходит? Как он сегодня репетировал? Эта мысль билась в голове набатом. Одно дело — видеть, как кто-то терпит мышечную усталость, но совсем другое — осознать, какую невыносимую, жгучую боль должен испытывать человек при каждом шаге. Это было уже не искусство танца. Это было какое-то запредельное терпение, мученичество во имя совершенства. Внутри Феликса поднялась волна сочувствия, смешанного с ужасом. «Ему точно нужна мазь», — решил он про себя. Не какой-то дежурный крем из аптеки, а хорошая, заживляющая мазь от ран. Это был бы не просто подарок, а молчаливое признание той цены, которую Хенджин платил за свой талант каждый день. Это был бы жест уважения к этой нечеловеческой силе воли. Эта сцена — столкновение двух совершенно разных миров внутри одной академии. Для Феликса, чьё представление о балете было похоже на кружение лебедя в тихом пруду, реальность оказалась жестоким откровением. Он шёл по коридору, сжимая в руке дорогую баночку с мазью, и его душил порыв души, смешанный с острой жалостью. В его воображении Хенджин сейчас наверняка заперся где-нибудь, страдая от невыносимой боли, и эта мысль подгоняла его вперёд. Он нашёл звезду у раздевалки. Дверь была приоткрыта, и оттуда выглянул Хенджин. Не в сценическом трико, а в самых обычных, застиранных серых носках. Этот контраст между богом сцены и обычным уставшим парнем сбил Феликса с толку ещё больше. — Возьми, тебе нужнее, — выпалил Феликс, протягивая баночку. Его голос прозвучал слишком громко в тишине коридора. Хенджин несколько секунд молча смотрел то на подарок, то на самого дарителя. На его лице не дрогнул ни один мускул, но во взгляде промелькнуло что-то похожее на удивление. — Спасибо, но не стоило. Это же дорого. А ты просто студент, тебе же витамины нужны... — растерянно пробормотал он, явно смущённый таким жестом. В его мире подобные траты были нелогичны. У него не совмещалось: зачем кому-то тратить деньги на него, когда есть свои нужды? — Всё-таки твои ноги мне жаль, — резко оборвал его Феликс на полуслове. Он сказал это так, словно защищался. Не став слушать ответ, который мог бы всё усложнить или превратить в неловкость, он развернулся и быстро пошёл к себе, оставив Хенджина стоять в дверях с мазью в руках. Хенджин остался один. Он посмотрел на баночку. Внутри густела мазь из трав, пахнущая чем-то природным и успокаивающим. «Надо будет на ночь намазать», — мысленно отметил он. Практичная часть его натуры сразу оценила пользу подарка. Но следом пришла другая мысль, более сложная. Он снова вспомнил этого парня с испуганными глазами. Кто он? Что им двигало? Жалость? Сострадание? Хенджин привык к восхищённым взглядам из зала, к аплодисментам. Но жалость... это было что-то новое и непривычное. А ведь он хотел именно этого — быть в центре внимания. Мечтал о театре, о свете софитов, о том, чтобы тысячи людей смотрели только на него и восхищались. Природа дала ему для этого всё: тело, талант, внешность. И вот теперь какой-то незнакомый однокурсник смотрит на него не с восторгом, а с болью и страхом, видя лишь кровавые мозоли. Эта мысль неприятно кольнула, заставив на мгновение усомниться в цене своей мечты. Феликс сидел на жёсткой лавке в пустой студии, чувствуя себя выжатым до последней капли. Он механически расшнуровывал пуанты, пальцы не слушались, путались в лентах. Вокруг стояла гулкая тишина, нарушаемая лишь его тяжёлым дыханием. Ему было всё равно, кто войдёт или выйдет. Он просто хотел стащить с ног эти орудия пыток и провалиться в сон. Когда перед самым лицом из ниоткуда появилось красное яблоко из столовой, Феликс вздрогнул так сильно, что чуть не упал. Он поднял глаза и наткнулся на спокойный взгляд Хенджина. — Ногам немного лучше, — без предисловий произнёс тот ровным голосом, кладя яблоко Феликсу в ладонь. Лёгкая ухмылка тронула уголки его губ. — Но всё равно не стоило. Феликс молча смотрел то на яблоко, то на лицо местной звезды. Он был настолько ошарашен внезапным появлением и этим простым жестом, что не мог вымолвить ни слова. — Там надо неделю лечить, я видел, — наконец выдавил он из себя, сжимая яблоко. Слова прозвучали глухо. Хенджин небрежно пожал плечами и опустился на лавку рядом с ним. Это было неожиданно — видеть этого недосягаемого терминатора сидящим так близко, по-простому, плечом к плечу. — Цена успеха такая, — спокойно сказал Хенджин, глядя прямо перед собой в пустоту зала. Его голос звучал без тени жалобы или хвастовства. — Не говорили? Хочешь быть лучшим — надо что-то отдать. Ну как-то так. Он говорил это не как звезда академии, а как обычный парень, который просто констатирует факт. Он не ждал сочувствия или восхищения. Он просто делился правдой жизни с тем, кто, сам того не желая, увидел её изнанку. В этот момент между ними исчезла пропасть. Здесь, в полумраке репетиционного зала, сидя на простой лавке после адского дня, они были просто двумя уставшими студентами. И впервые за долгое время Хенджин общался не с объектом зависти для других и не с учеником для учителей, которые пророчили ему славу, добавляя своё вечное «надо чуть больше времени». Он разговаривал с равным. Слова Хенджина прозвучали с пугающей, почти маниакальной решимостью. Он не жаловался — он ставил диагноз своему расписанию. — У меня нет недели, только ночь для переживаний. А потом снова в бой, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь. Он даже слегка улыбнулся, и на щеках появились совершенно детские ямочки, которые никак не вязались с образом несгибаемого терминатора. — Я ведь скоро выпускник. Надо прийти в театр и показать такое, чтобы все упали. Или попросили остаться... или им станет плохо без меня. Феликс слушал его, и внутри у него всё сжималось от ужаса. Этот парень был машиной, запрограммированной на абсолютное совершенство. И эта мысль заставила Феликса озвучить свой самый большой страх, то, что грызло его изнутри каждый день: — Я, наверное, не доживу. У меня какие-то странные ощущения... Наверное, это не моё. Он ожидал чего угодно: презрительного фырканья, поучительной лекции о силе духа. Но ответ Хенджина сбил его с толку окончательно. Железная конструкция дала трещину, и из неё посыпались искры и выпали провода. — Я иногда тоже так думаю, — признался Хенджин, глядя куда-то в пол. Его плечи опустились. — После трёх часов занятий... какие-то жалкие попытки у меня. Люди и утром тренируются. А я встать не могу. Я скорее в ночном режиме живу. Как на настоящую работу пойду — вообще не представляю... Это было откровение. Терминатор оказался таким же живым, уставшим человеком. — То есть ты летаешь по студии и всё равно мало?! — поражённо воскликнул Феликс, переваривая услышанное. Хенджин лишь устало кивнул. — Ну да. Это же просто тренировки. Для себя. А так бы я был средним танцором, не хватал звёзд с небес. Знаешь, когда закончил, я подумал... пойду-ка я вот в фотографы. Там просто сила нужна — фотоаппарат носить. Можно есть что хочешь, не соблюдая калорий. Он сказал это с такой тоской и простотой, что Феликс понял: за этой бравадой скрывается смертельная усталость человека, который пожертвовал всем ради мечты, которая теперь кажется недостижимой, как далёкая галактика. Этот парень появился словно из ниоткуда. Он не подошёл, а скорее материализался рядом с Феликсом у кулера в коридоре. Стоял слишком близко, молчал и смотрел украдкой, изучая его с ног до головы своими хитрыми, лисьими глазами. На губах играла едва заметная, вызывающая ухмылка. Он явно чего-то ждал, нарывался. И когда молчание стало невыносимым, он первым нарушил его, слегка нагло наклонив голову: — А чего к терминатору-то прилип? Феликс от неожиданности чуть не подавился водой. Вопрос был задан так, будто он совершил что-то неприличное или предосудительное. Внутри начала закипать досада. Какое кому дело? Но вместо того чтобы огрызнуться, он решил ответить прямо. В конце концов, он ничего плохого не сделал. — Да не прилип, а пожалел, — спокойно ответил Феликс, вытирая губы. — У него ноги все в мозолях, которые лопнули. Он в бинтах должен лежать, а он скачет до потолка. Парень перестал ухмыляться. Его лицо вытянулось, брови нахмурились как-то странно, почти болезненно. Эта новость явно была для него новостью. — Да? Не знал... А чего он их не лечит? — спросил он уже без тени насмешки, скорее с искренним беспокойством. Этот внезапный переход от наглости к сочувствию сбил Феликса с толку окончательно. Он почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Что за странные правила в этой академии? — Выбор такой, — отрезал Феликс, глядя парню прямо в глаза. — Тренировки постоянные, мечта быть лучшим. А что? С ним не разговаривают? Нельзя? Человеку и помочь нельзя? Его голос стал жёстче. Парень с лисьими глазами хмыкнул, но уже совсем по-другому, без вызова. — Он сам никого не подпускает к себе. Совсем. Железобетонный барьер. А ты раз с ним и заговорил... второкурсник, — протянул он, окидывая Феликса новым взглядом. — Вот все в шоке шепчутся. То ли ты на спор это сделал, то ли вы родственники какие. Второкурсники с выпускниками вообще не пересекаются, а ты ему мазь подарил. Это событие недели. Он хлопнул Феликса по плечу и отошёл, оставив его стоять в полном недоумении посреди коридора. Феликс осознал, что случайно нарушил какое-то неписаное правило местной иерархии, о котором даже не подозревал. Его простой человеческий порыв обернулся чем-то гораздо большим в стенах этого места. Дверь студии скрипнула, и Феликс инстинктивно напрягся. Он как раз стаскивал с себя пропитанную потом футболку, чувствуя на себе чей-то взгляд. Обернувшись, он увидел Хенджина. Тот стоял в проёме двери, прислонившись плечом к косяку. В его руке был апельсин — яркий, оранжевый шар, казавшийся чужеродным в этом сером, уставшем мире. Не говоря ни слова, он просто протянул фрукт Феликсу. Феликс машинально взял апельсин, но не спешил благодарить. Он быстро осмотрелся по сторонам, словно боялся, что их увидят вместе. Шёпот того парня с лисьими глазами всё ещё звучал у него в ушах. — Говорят, я к тебе прилип, — тихо сказал Феликс, глядя на апельсин, а не на Хенджина. Ему стало грустно. Он ведь просто решил пожалеть больного... ну, страдающего человека. Разве это преступление? Хенджин хмыкнул. Это был короткий, сухой звук, лишённый веселья. — А они сами что, не могли прилипнуть? — он оттолкнулся от косяка и сделал шаг внутрь, сокращая дистанцию. — Меня почему-то обходят дугой, как увидят. То ли взгляд у меня страшный, то ли зависть дикая. Я уже и привык. А тут ты... пожалел. Он замолчал на секунду, словно обдумывая свои же слова. — Держи фрукт. И если обидят, зови. Мы их вместе напугаем. Это было сказано так просто, без пафоса, что прозвучало как высшая форма доверия. Прежде чем Феликс успел осмыслить сказанное, Хенджин поднял руку. Его палец легко, почти невесомо, провёл по переносице Феликса — странный, неожиданно нежный жест от «терминатора». А затем он развернулся и пошёл прочь. Но это была не обычная походка уставшего студента. С грацией, от бедра, каждым движением являя миру свою прирождённую стать, он удалился по коридору, оставив Феликса стоять посреди раздевалки с апельсином в руке и совершенно растерянным видом. Видимо, студентам академии действительно было совершенно нечем заняться на досуге, раз они тратили драгоценную энергию не на растяжку или отработку фуэте, а на распространение самых нелепых слухов. Теперь в коридорах шептались о новой паре: «Терминатор и маленький паучок». Феликс слышал это краем уха, когда шёл за кофе, и едва не подавился от смеха. «Главное, там метра шестьдесят ростом, веснушки на лице», — саркастично думал он, сидя один в столовой. Он чувствовал себя прокажённым, к которому боялись подсесть. Все старательно отводили взгляды, делая вид, что увлечены своими тарелками с капустным салатом. Но одиночество продлилось недолго. Скрипнул стул по кафельному полу, и напротив кто-то сел. Это был тот самый парень с лисьей ухмылкой. В руках у него была тарелка, где сиротливо лежала крошечная куриная котлета, утопающая в огромной луже подливы. — Феликс, да? — как ни в чём не бывало спросил он, принимаясь за еду. Феликс нахмурился. Лучшая защита — нападение. — Ну да... Что опять? Трогать терминатора нельзя? Даже рядом постоять? — буркнул он, ковыряя вилкой свою гречку. Парень хмыкнул, ловко управляясь с микроскопической порцией. — А ты его трогал? — с любопытством спросил он, отправляя в рот кусочек котлеты. Вопрос застал Феликса врасплох. Он несколько секунд молча смотрел на собеседника, а потом вздохнул. Врать смысла не было. — Зачем мне это? Мы просто общаемся, и то по минут пять максимум. Дальше он бежит на тренировку... наверное, — честно признался Феликс, пожимая плечами. Природы отношений, которых нет, скрывать он не стал. — Эй, паучок с ноготок, — раздалось насмешливое из-за спины. Феликс как раз шёл по коридору, погружённый в свои мысли и стараясь не обращать внимания на косые взгляды. Он даже не сразу понял, что обращаются к нему. Но когда сильная рука ухватила его за локоть и резко развернула, он увидел перед собой Хенджина. Тот догнал его невероятно быстро, словно тень. На губах играла лёгкая, самодовольная ухмылка. — У нас тут, кажется, самый странный роман в этих стенах, — хохотнул он, окидывая взглядом пустой коридор так, будто они были актёрами на сцене. Феликс закатил глаза, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Он подхватил игру. — Ну да, он пожалел его ноги... — протянул Феликс, повторяя их общую «легенду». Хенджин фыркнул от смеха, а затем его лицо стало серьёзным на долю секунды. Он сунул руку в карман своих спортивных штанов и вытащил банан. — Держи, — просто сказал он, протягивая фрукт. — Все деньги ведь потратил на ноги чужие. А тебе ещё передвигаться надо. Это был такой простой, почти бытовой жест заботы, что у Феликса перехватило дыхание. Не грандиозное спасение мира, а банан. Потому что он знал: после покупки дорогой мази у второкурсника могло не остаться денег на нормальную еду. Хенджин не просто оценил поступок — он позаботился о последствиях для самого Феликса. Феликс взял банан, чувствуя, как теплеет на душе. Их странная дружба, родившаяся из жалости и усталости, вдруг показалась ему самой настоящей вещью в этом холодном месте. — Спасибо, — тихо сказал он, глядя, как высокая фигура терминатора разворачивается и уходит обратно в сторону репетиционных залов, оставляя его стоять посреди коридора с глупой счастливой улыбкой и бананом в руке. Слух, зародившийся в столовой, разбухал как на дрожжах, обрастая совершенно нелепыми подробностями. Стенам академии, видимо, и правда было нечем заняться, кроме как служить резонаторами для этой глупости. Зависть одних смешивалась с любопытством других. К Феликсу, который ещё вчера был никем, теперь подходили незнакомые люди. Девушки, самые активные из всех, строили ему глазки и томно вздыхали: — А познакомишь? — Передай ему это... Феликс смотрел на них с искренним недоумением. Он чувствовал себя почтальоном, случайно втянутым в чужую мелодраму. Ему казалось, что они все немного не в себе. Он ведь не мог заставить Хенджина общаться с кем-то. Сам Феликс едва за ним поспевал! Как он мог организовать чьё-то знакомство со звездой? Это было абсурдно. Но их просьбы были настойчивы. И если он не мог организовать встречу, то принести послание — вполне. Вскоре у него скопилась целая гора записок. Они торчали из карманов его худи, выглядывали из рюкзака, валялись на дне сумки. Бумажные самолётики, вырванные из блокнота листочки, салфетки с нацарапанными номерами телефонов... Всё это богатство он должен был передать «терминатору». Когда они снова столкнулись в коридоре, Феликс молча протянул Хенджину увесистую пачку мятой бумаги. — Что это? — тот удивлённо вскинул бровь, принимая «посылку». — Твоя личная почта, — хмыкнул Феликс, наблюдая, как стопка угрожающе качается в руке танцора. — Там номера. Много номеров. Кажется, вся женская половина академии хочет проверить твои бинты лично. Хенджин посмотрел на гору записок, потом на абсолютно невозмутимое лицо Феликса, и уголок его губ дрогнул в ухмылке. Не говоря ни слова, он смял всю пачку одной рукой и небрежным движением отправил её в ближайшую урну. — Вот и разобрались, — спокойно констатировал он, словно выкинул мусор, а не чьи-то надежды. Затем он повернулся к Феликсу, и его взгляд стал серьёзным. — Пойдём. У нас есть пять минут до моей следующей пытки. Расскажешь, почему ты выбрал именно эту академию, паучок. Они стояли у высокого окна в коридоре, выходящего во внутренний двор академии. За стеклом серое небо давило на голые ветви деревьев, но внутри их маленького мирка было тепло. Феликс говорил, глядя не на Хенджина, а на своё отражение в тёмном стекле. — Я танцевал под телевизор с детства, — начал он тихо, почти шёпотом, словно делясь секретом. — Под мультики, под клипы... Был пластичным даже. И мама решила: «А почему бы не балет?». Грациозно и не как все. Он пожал плечами, будто до сих пор удивляясь этому решению, которое определило всю его жизнь. Это была история про лёгкость, про детскую мечту, воплощённую родительской волей. Хенджин слушал его с непривычным для себя вниманием, чуть склонив голову набок. В его взгляде не было привычного холодного блеска, только живой интерес. Когда Феликс замолчал, он хмыкнул, переваривая услышанное. — Дела... — протянул он, и это слово прозвучало как-то по-новому. — А я вот как-то сам выбрал. Наверное, поэтому я думаю, что надо больше тренироваться. Он сказал это так просто, так буднично, что контраст был разительным. Если Феликса сюда привела мечта о грации, то Хенджина — суровая необходимость доказать что-то самому себе. Он не мог позволить себе быть просто талантливым от природы. Ему нужно было стать лучшим через боль и сверхусилие. Феликс повернулся к нему и увидел эту бесконечную усталость в глазах старшекурсника. — Если что, мой труп через три часа будет под лавочкой, — добавил Хенджин всё тем же ровным, обыденным тоном, каким говорят о погоде или расписании автобусов. Это была не шутка. Это был сухой факт из его графика на день. И от этой будничной констатации собственной грядущей гибели от истощения становилось не смешно, а по-настоящему жутко. Тревога, зародившаяся где-то в животе, через три часа стала невыносимой. Феликс сам не понимал почему, но его дёрнуло с такой силой, что он бросил всё и побежал. Не на репетицию, а к той самой лавочке во внутреннем дворе, о которой Хенджин говорил как о месте для собственного трупа. Предчувствие его не обмануло. Хенджин действительно был там. Он лежал навзничь на холодной скамейке, раскинув руки в стороны, словно сломанная кукла. Его грудь едва заметно вздымалась — он был жив, но это была жизнь на грани обморока. Кожа была бледной до синевы, а губы пересохли. У Феликса тряслись руки, но паники не было. Была только одна мысль: нужно действовать. Хорошо, что у него с собой была бутылка воды — привычка, оставшаяся ещё со школы. Дрожащими пальцами он открутил крышку, сорвал с шеи платок и щедро смочил его ледяной водой. Он присел на корточки рядом с другом и осторожно, почти невесомо, приложил влажную ткань ко лбу «терминатора». Реакция последовала не сразу. Прошло несколько мучительно долгих секунд, прежде чем веки Хенджина дрогнули. Глаза открылись с невероятным трудом, мутные и расфокусированные. Взгляд блуждал по лицу склонившегося над ним Феликса, явно не понимая, кто перед ним и что происходит. — Кажется... я тренировался... четыре часа... — прохрипел он, и звук был похож на скрип несмазанных петель. Слова давались ему с огромным трудом. Он попытался приподняться, но тело отказывалось повиноваться. Из горла вырвалось лишь глухое мычание — странный, животный звук, полный бессилия и боли. Это стало последней каплей. Феликс понял, что дело плохо. Очень плохо. Сам он этого гиганта даже с места не сдвинет. — Лежи-лежи! — испуганно приказал он, доставая телефон непослушными пальцами. — Я вызываю скорую! Он набрал номер экстренной службы, стараясь говорить чётко, хотя голос предательски дрожал: — Академия балета, внутренний двор. Студенту плохо. Потеря сил, обезвоживание, кажется, тепловой удар. Да, жду. После этого он снова сел рядом, придерживая мокрый платок на лбу Хенджина, который уже не пытался встать, а лишь прикрыл глаза и тяжело дышал, издавая те самые пугающие мычащие звуки при каждом выдохе. Скорая приехала на удивление быстро. Звук сирены разорвал гнетущую тишину двора. Феликс смотрел на суету медиков вокруг неподвижного тела друга и чувствовал, как его начинает бить крупная дрожь. Он просто хотел проверить. Просто пожалеть. А оказался свидетелем того, как мечта чуть не убила человека. Запах больницы — это всегда смесь стерильности, лекарств и лёгкой сырости. Феликс осторожно приоткрыл дверь палаты, боясь нарушить тишину слишком резким звуком. Он ожидал увидеть картину полного разрушения, но реальность оказалась иной. На больничной койке лежал терминатор. Тот самый несокрушимый Хенджин. Но сейчас он был бледным, почти прозрачным, и казался меньше ростом под белоснежной простынёй. От его руки к капельнице тянулась тонкая трубка, по которой медленно, капля за каплей, в его организм поступало спасение. — Паучок... это ты, — раздался хриплый, надломленный голос. В нём не было привычной стали, только бесконечная усталость. — Ты снова меня спас. Феликс подошёл ближе, чувствуя странную робость. Он сам не знал, почему так испугался тогда, но теперь чувствовал ответственность. — У тебя тепловой удар? — первое, что пришло ему в голову, спросил он, подходя к кровати. Хенджин слабо качнул головой. — Переутомление. Вот, витамины капают. Говорят, совсем себя не берегу. Приходили врачи из академии, охали-ахали, — он попытался усмехнуться, но получилась лишь болезненная гримаса. Феликс молча взял его руку, которая безвольно лежала на одеяле. Она была непривычно холодной. Он осторожно погладил её, пытаясь передать хоть немного тепла. — Они правы. Ты же как заведённый. Тебе нужно отдохнуть, — тихо сказал Феликс. Он достал из сумки пакет с гранатовым соком. Помог Хенджину приподняться на подушках и придерживал стакан, пока тот пил. Красные капли стекали по подбородку, и Феликс аккуратно вытер их салфеткой. Эта неделя превратилась для него в ритуал. Каждый день после занятий он шёл в больницу. Он ходил всю неделю, развлекая друга как мог. Рассказывал всякие глупости, сплетни из академии, пересказывал смешные моменты с репетиций. Чтобы Хенджин не думал о том, что должен быть лучше всех. Чтобы он просто слушал чужой голос и отдыхал. А ещё Феликс принёс пару книг. Фантастику. Про далёкие галактики и приключения, где герои побеждали не через боль, а благодаря уму и дружбе. И когда он видел, как уставшие глаза Хенджина загораются живым интересом, забывая на время о своём «долге», Феликс понимал, что делает всё правильно. Академия оказалась безжалостным механизмом. Даже несчастье, подкосившее её главную звезду, стало лишь поводом для насмешек за спиной. Шёпот «Терминатор развалился» преследовал Феликса повсюду. Это было последней каплей. Его терпение лопнуло в столовой. Зал был полон привычного гула, звона вилок и снисходительных смешков. Феликс почувствовал, как внутри закипает слепая ярость на этих безупречных кукол с идеальными ногтями и уложенными волосами. Они смеялись над тем, кто ради мечты превратил свои ноги в месиво, а сами даже не удосужились зайти к нему в больницу. Он больше не мог это терпеть. С глухим рыком он вскочил на ближайший стол. Сумка соскользнула с плеча и упала на пол. Все взгляды обратились к нему. — Да вам даже крохи того упорства не словить! — его голос зазвенел от злости, перекрывая общий шум. Он стоял над ними, маленький и яростный. — У вас безупречные ногти, волосы и прочее. А у человека вместо ног — месиво! Он же не ради вашей славы убивается! Он хочет жить в этом! Феликс обвел взглядом притихший зал, полный лиц, выражающих всё что угодно, кроме сочувствия. — А вы... вы даже ни разу в больницу не пришли! Судьи хреновы! Вы ничего не добьётесь, просто бросаясь словами! Идите на улице потанцуйте! Попробуйте, куда вам! У вас только язык длинный, а толку ноль! С этими словами он спрыгнул со стола, подхватил свою сумку и вышел из столовой, громко хлопнув дверью. Он знал, что больше никогда туда не зайдёт. Но уйти далеко ему не дали. Его догнал тот самый парень с лисьими глазами. Он поравнялся с Феликсом и молча протянул ему яблоко. На губах играла его фирменная хитрая ухмылка. — Ему настолько там хреново? — уточнил он, кивнув в сторону больницы. — Ну да, лежит весь бледный, — выдохнул Феликс, принимая фрукт. — Я к нему сейчас пойду, у нас нет одного урока сегодня. Успею забежать... Парень ничего не ответил, просто увязался следом. Когда они подошли к крыльцу больницы, стеклянные двери распахнулись, и оттуда вышел Хенджин собственной персоной. Он был слегка бледен, но шёл сам, уверенно переставляя ноги. — Тебя уже выписали? — опешил Феликс. Хенджин усмехнулся, увидев их двоих. — Ну почти. Я написал заявление, что сам за себя в ответе. Не могу больше. А то я скоро килограммы наберу от этой еды! Там тебе и суп жирный, и булочка с йогуртом густым. Я теперь не смогу есть салаты лёгкие. Я буду требовать котлет! Мяса! Сала! — он так комично изображал ужас перед больничной кухней, говорил таким нарочито трагическим тоном, что сдержать смех было невозможно. Напряжение последних дней мгновенно улетучилось. Глядя на этого живого, ворчливого терминатора, который переживал не о своих перетруженных мышцах, а о лишних калориях, Феликс расхохотался во весь голос. Лисьеглазый рядом тоже фыркнул, пряча улыбку. Всё действительно было хорошо. Вернуться в прежний режим было сложнее, чем казалось. После больницы тело стало чужим — слегка ослабшим, непослушным. Войти в ритм упорного человека, которым он был до этого, Хенджин не мог. Приходилось набирать обороты мучительно медленно. Сначала час щадящей нагрузки, потом счёт пошёл на минуты. Он больше не мог позволить себе рывков. Он просто делал растяжку. Медленно и глубоко, чувствуя каждую мышцу. Аккуратные наклоны к полу, от которых раньше бы лишь презрительно поморщился. Попытка закинуть ногу на перекладину, которая теперь давалась с трудом и требовала полной концентрации. Феликс как-то наблюдал за этим из дверного проёма соседнего класса. У него самого шёл урок, но учительница отвлеклась, и он выглянул в коридор. Теперь этот сильный человек двигался так, словно боялся сломаться. Как бабочка с подбитым крылом — уже никогда не взлететь так же легко. И снова, как тогда с мазью, Феликса захлестнула острая жалость. Но вместе с тем он видел прогресс: кожа на ногах Хенджина наконец приобрела нормальный цвет. Они успели прийти в норму, перестали быть такими пугающе красными и воспалёнными. — Паучок, тебя приставили меня охранять? — раздался громкий, насмешливый голос «терминатора» в раскрытую дверь. Он заметил наблюдателя. — Нет, просто... снова говорят, ты тут убиваешься, — виновато ответил Феликс, выходя в коридор. Ему было неловко, что его застукали за подглядыванием. — Да куда там, расслабился весь, — фыркнул Хенджин, возвращаясь к своему занятию. — Видишь, сижу, думаю. И это была чистая правда. В нём не было ни капли страха перед болью или неудачей. Только упрямая, стальная воля сильного человека, который просто берёт паузу для перегруппировки. — Как бы быстрее закончить академию, наверное. А я как тут буду... — вырвалось у Феликса. Он осёкся, поймав взгляд Хенджина. Это прозвучало слишком грустно, обречённо. Взгляд, которым на него посмотрели, был долгим и изучающим. А затем лицо Хенджина смягчилось, и он ухмыльнулся. — Ты можешь приходить на премьеры. Я буду лично оставлять тебе билет бесплатно. Это прозвучало как приговор. То есть всё. Скоро выпускной, и их разнесёт по разным сторонам жизни. Это было печально, очень. — Да шучу я, — быстро добавил Хенджин, видя, как погрустнел Феликс. — Можем встречаться как друзья. Я тебе выделю час. Буду вставать раньше, так и быть. Их разговор снова оборвал звонок, резкий и требовательный. — Иди, — махнул рукой Хенджин. — Мне ещё разрешили тут тренироваться после уроков. А то на улице плохо лежать, простудишься. Он сказал это с такой серьёзной миной, что Феликс не сразу понял, шутит он или нет. Но улыбка, тронувшая губы терминатора, дала понять, что это очередная порция его странного юмора. Феликс кивнул и побежал на урок, а за спиной остался звук тихой музыки и методичные усилия человека, который заново учился владеть своим телом. Выпускной пролетел как в тумане. Феликс стоял среди толпы, смотрел на сцену пустыми глазами и чувствовал только глухую тоску. Хенджин танцевал свой последний этюд. Говорят, это было волшебно. Говорят, преподаватели плакали и называли его лучшим учеником в их жизни. Но для Феликса эти слова были лишь эхом. Остались только слухи о триумфе, а самого друга рядом не было. Он исчез в круговороте прощаний, напутствий и новой, взрослой жизни, оставив после себя звенящую пустоту. Прошла неделя. Вторая. Академия казалась чужой и холодной без высокой фигуры, стремительно пересекающей коридоры. Единственным собеседником остался парень с хитрым взглядом, но он вечно куда-то спешил, был занят своими делами, и их общение сводилось к паре фраз у кулера. А потом курьер принес ему домой пакет. Большой бумажный пакет, из которого торчали хвосты бананов и выглядывали яркие бока апельсинов. Феликс расписался в бланке и закрыл дверь. Он сел на кровать, высыпал фрукты на одеяло и долго просто смотрел на них. А потом понял. Это было «спасибо». Тихое, простое спасибо от друга, который помнил, что у него закончились деньги после покупки мази. Он взял апельсин, начал методично чистить его, отделяя дольки одну за другой. Сок брызгал на пальцы, запах заполнил комнату. Сидя вот так, в тишине своей комнаты, он думал не о себе. Он думал о Джинни. Как он там? Что с ним? Реальность оказалась жестокой. Мечты разбились об неё со звоном. В первый театр его взяли, но сказали, что группа полная, места нет. Во втором попросили подождать, туманно пообещав, что «может появиться место». А в третьем он оказался всего лишь третьим запасным актером. Даже не солистом кордебалета, а тем, кого вызывают, когда два других заболели гриппом. Это был удар. Но Хенджин не был бы собой, если бы сдался. Он был сделан из другого теста. Он договорился с академией, чтобы ему разрешили появляться там по утрам ради тренировок. Куда ему еще идти? Где еще есть станки, зеркала и привычная боль, ставшая частью его сущности? И когда Феликс увидел его снова — похудевшего, осунувшегося, но всё такого же прямого — внутри что-то сломалось. Он подбежал к нему и крепко обнял, уткнувшись лицом в плечо. Его плечи затряслись. — Паучок, тебя обижают? — раздался над ухом знакомый хрипловатый голос, полный искреннего беспокойства. Хенджин неловко похлопал его по спине, совершенно растерявшись от такой эмоциональности. — Нет, меня обходят стороной после выпада в столовой. Тебе не рассказали просто, — глухо пробормотал Феликс, всё ещё не отпуская его. — Я обозвал их слабыми и немощными. Хенджин замер на секунду. В его больших глазах смешались чистое, детское удивление и что-то похожее на гордую похвалу. Он отстранил Феликса на расстояние вытянутых рук, чтобы лучше видеть его лицо. — Впервые слышу, — с искренним восхищением произнёс он. На губах медленно расползалась ухмылка. — Но мы будем видеться, я всё-таки добьюсь своего. А может... пойду в учителя? Говорят, у нас много кто не может уйти банально на пенсию и отдых. А я молод, свеж и хорошо учился. Ещё я буду выжимать соки из всех как надо. Надо подумать. Вот сейчас придумаю, как пойду к директору... Он говорил это так буднично, словно обсуждал меню на ужин. Тот же самый терминатор. Сбитый с ног, но не сдавшийся ни на йоту. План уже рождался в его голове, новый путь к сцене, пусть и через преподавание. Эта несгибаемая воля, этот вечный двигатель под кожей заставили что-то щёлкнуть внутри Феликса. Жалость ушла, уступив место чему-то другому — азарту и вере. — А вот стань и покажи всем, что ты демон танца! — выдохнул он, чувствуя, как по спине бегут мурашки от собственной дерзости. И прежде чем Хенджин успел ответить или снова перевести всё в шутку, Феликс шагнул вперёд и обнял его ещё раз. Крепко-крепко, изо всех сил, вкладывая в это объятие всю свою поддержку и веру в этого невозможного человека, который отказывался признавать поражение. В коридоре было тихо и пусто, и только два друга стояли посреди этой тишины: один, маленький и упрямый «паучок», и другой, высокий «терминатор», чья мечта получила новую отсрочку, а значит — новую жизнь. Ситуация в академии сложилась патовая. Один из ведущих преподавателей, Сон Хванун, слёг с дикой болью в колене. Артрит — бич всех танцоров, не щадящий даже самых стойких, — скрутил его так, что о выходе к станку не могло быть и речи. Старейшины балетного цеха были в панике: учебный год на носу, а заменить мастера некому. И тут взгляд директора упал на личное дело одного выпускника. Того самого, чьё выступление на выпускном назвали волшебным. Его вызвали в кабинет для серьёзного разговора. — Вы наш самый лучший ученик, — начал директор, нервно перебирая бумаги на столе. Он выглядел уставшим и растерянным. — А мы уже все не молодые... Вам говорят, не взяли в театр? Вернее, только на запасную роль. Ну а пока вас не заняли в основной постановке... Помогите нам немножко. Вам оплатят всё, что смогут. Сон Хванун уже старенький, у него артрит. Ему бы пролечиться. Это месяц, два, может, даже три... Директор сам толком не знал, что говорит. Это была отчаянная просьба, мольба. Хенджин слушал молча, его лицо оставалось непроницаемым. Но в глазах зажёгся знакомый стальной блеск. Пауза затянулась. — А это мысль, — наконец произнёс он, прерывая повисшую тишину. Директор вздрогнул от неожиданности. — Во-первых, не потеряю форму. Во-вторых, я всегда мечтал попробовать себя в роли учителя. Он сам себе ухмыльнулся — хищно и предвкушающе. Затем встал, обогнул стол и крепко пожал руку опешившему директору. Сделка была заключена. Первое занятие в классе заменяющего педагога обещало быть интересным. Ученики, привыкшие к мягкому нраву старого Хвануна, ждали учителя с тростью, возможно, слегка шаркающей походкой. Они перешёптывались, строя догадки, и совершенно не были готовы к тому, что дверь распахнётся с пугающей лёгкостью. В класс вошёл Терминатор. Ученики замерли. Страх ледяной волной прокатился по залу. Теперь у них самих, казалось, закрутило где-то в колене. Этот не будет читать нотации. Этот не оставит их в покое до конца дней. Их собственным ночным кошмаром станет человек, который знает цену боли и требует абсолютного совершенства. Эра мягких наставников закончилась. Началась эра выживания. Шёпот в коридорах академии возобновился с новой, почти истерической силой. Если раньше обсуждали его ноги и странную дружбу с «паучком», то теперь главной темой стал новый преподаватель. Учитель Хенджин был... другим. Строгим до жестокости, требовательным до невозможного. Это было не просто обучение — это была ковка стали. — Ногу выше! Лицо без гримасы, пожалуйста! Вы танцуете или страдаете от запора? Четкий ритм взмаха рук! Ритм! Его голос резал воздух как хлыст. — Слушайте, да вы чего застонали? Это только разминка! Мы на пути к успеху, если перестанем ронять слезы. Третий курс жил в перманентном ужасе перед расписанием. Когда они видели, что следующим занятием стоит «Хенджин», их лица бледнели. Они научились определять его настроение по тому, как он входит в зал: если молча и с прямой спиной — будет ад. Если ухмыляется — будет ад, но с элементами публичного унижения. Но самое страшное было не в его криках. Самое страшное было в том, что он с пугающей лёгкостью показывал, что именно от них требуется. То, что для них было пределом физических возможностей, для него казалось лёгкой утренней зарядкой. Он взлетал над полом так, словно гравитация была личным оскорблением, которое он отказывался принимать. Феликс наблюдал за этим со стороны, сидя на подоконнике в пустом коридоре. Он видел, как его друг, чья мечта о сцене разбилась вдребезги, нашёл свою истинную стихию. Если не в театре, то здесь, в репетиционном зале, он делал невероятные успехи. В нём проснулся педагогический дар, замешанный на абсолютном перфекционизме. Ему вернули старую комнату в общежитии, ту самую, где он жил один. И там, по ночам, при свете настольной лампы, он готовился к урокам со всей присущей ему требовательностью. Говорят, экзамен у него сдать было невозможно. Там действовал простой закон: либо ты тренируешься до смерти, пока тело не начнёт выполнять команду автоматически, либо честно признаёшься себе и ему, что ты — пустое место и тебе не место в балете. И ученики тренировались. До изнеможения, до кровавых мозолей, которые теперь лечили сразу же, а не прятали под пластырем. Потому что новый учитель не терпел небрежности ни к себе, ни к другим. Театр его не понял. Великие режиссёры и худруки, видевшие в нём лишь запасной вариант, упустили свой шанс. Но старый друг — директор академии — принял его без лишних слов, протянув руку помощи. Академия, которая раньше боялась самого звука его шагов в коридоре, теперь дрожала при виде его имени в расписании. Он стал легендой ещё до того, как получил официальный диплом педагога. Его тренировки записывали на старые телефоны из-под парты, а потом разбирали по секундам. Выражения «методика терминатора» или «взгляд Хенджина» стали синонимами абсолютного мастерства и запредельной требовательности. Он был учителем от бога. Или от дьявола — это уж с какой стороны посмотреть. Каждое утро он вставал раньше всех. Пока академия спала, в пустом репетиционном зале раздавался только глухой стук стоп о паркет и его тяжёлое дыхание. Он заново выстраивал своё тело, доказывая самому себе, что падение было лишь секундной слабостью. Как-то утром Феликсу принесли пакет. Курьер улыбнулся и ушёл, оставив у двери аромат экзотики. Внутри снова были фрукты: яркие мандарины, пушистые киви, загадочное манго. Это была их маленькая традиция, молчаливое «спасибо» за поддержку. Феликс не стал есть один. Взяв пакет, он пошёл искать друга. Нашёл он его, конечно же, в студии. Хенджин стоял у станка, выполняя какое-то мучительно медленное па. — Джинни! Обеденный перерыв! — крикнул Феликс, бросая сумку на пол. Хенджин обернулся, удивлённо вскинув бровь, но спорить не стал. Тренировка могла подождать. Они сидели на полу прямо посреди огромного зала, скрестив ноги, и ели фрукты руками. Манго текло по подбородку, дольки мандаринов брызгали соком. Они смеялись, обсуждая глупые сплетни академии и вспоминая, как Феликс залез на стол. Наблюдая за другом, который даже сейчас, сидя на пыльном полу, умудрялся держать идеальную осанку, Феликс чувствовал глубокое, тёплое спокойствие. Он был рад. Рад тому, что Хенджин снова рядом. Что можно просто прийти к нему, прервать тренировку и знать, что тебе будут рады. И в конце концов, главное ведь не сцена театра. Главное, что он всё ещё в танцах. В своей стихии. А то, что эта стихия теперь — учить других летать... что ж, возможно, именно для этого у него и были самые сильные крылья. Хенджин понял это не сразу. Осознание приходило медленно, капля за каплей, как лекарство из той самой капельницы в больнице. Он всегда был одиночкой, терминатором, стальной стеной, к которой никто не смел подойти. Но этот маленький «паучок» с ноготок просочился сквозь все его барьеры так легко, словно их и не было. Без поддержки Феликса он бы не смог. Совсем. Это была не просто жалость или минутный порыв. Феликс спасал его постоянно. Сначала — мазь для искалеченных ног, когда сам Хенджин считал боль нормой. Потом — вода на лоб и вызов скорой, когда тело окончательно отказало. И каждый раз после — молчаливое присутствие. Приходил в больницу, приносил сок, сидел рядом, рассказывал глупости, чтобы отвлечь от мыслей о провале. Хенджин видел эту заботу. Видел, что Феликс переживает по-настоящему, до дрожи, но при этом совершенно не боится. Не боится ни его дурного характера, ни его падения с пьедестала. Наоборот, он злился за него, защищал, лез на стол в столовой, рискуя стать посмешищем. И вот сегодня Хенджин сделал то, чего никогда не делал раньше: он пригласил Феликса к себе в комнату. В своё личное пространство, куда не ступала нога ни одного студента. Он смотрел, как Феликс осматривается, смущённо теребя рукав толстовки. Как падают тени от ресниц на его щёки, покрытые веснушками. Эти веснушки... Хенджин вдруг подумал, что слухи, ходившие по академии, были правы во всём, кроме сути. «Паучок» ему даже подходит. Есть в этом что-то детское, невинное и бесконечно хрупкое. Ангел-хранитель в веснушку. Все слова казались лишними. Банальными. Не способными описать ту благодарность и нежность, что переполняли его. Поэтому, когда Феликс повернулся к нему с вопросительной улыбкой, Хенджин просто шагнул вперёд. Он сократил дистанцию одним движением, взял его лицо в свои ладони — бережно, но непреклонно — и наклонился. Сегодня он его поцелует. Без лишних слов. Просто потому, что должен. Потому что этот ангел заслужил знать правду. А слухи про них уже давно ходили по академии, пусть теперь они станут реальностью. Паучок выскользнул из комнаты Терминатора ранним утром, когда академия ещё спала. В коридорах было тихо и пусто, а за высокими окнами только-только начинал сереть рассвет. Он шёл по холодному полу босиком, неся в руках свои ботинки, и на губах его играла совершенно глупая, счастливая улыбка. Его обнимали всю ночь. Целовали так нежно, что это никак не вязалось с образом несгибаемого терминатора. Это была полная противоположность тому, каким Хенджин был на публике: строгий, требовательный, холодный как лёд и расчётливый до миллиметра. На занятиях он мог одним взглядом заморозить кровь в жилах у третьекурсников, заставляя их поднимать ноги выше головы через боль и слёзы. Но Феликс теперь знал правду. Знал, что под этой непробиваемой бронёй скрывается целый мир. Мир, где внутри у этого стального человека порхают бабочки, щекоча нос своими невесомыми крыльями. Туда было невероятно сложно прорваться — сквозь слои гордости, страха и привычки быть одному. Но тот, кому удавалось пробиться сквозь эту защиту, находил не безжалостного робота, а кого-то невероятно нежного и ранимого, кто отчаянно нуждался в тепле. Феликс оглянулся на закрытую дверь комнаты. За ней спал человек, который заново научился летать после сокрушительного падения. И Феликс был тем, кто подставил ему руки, чтобы смягчить удар, а потом помог расправить крылья для нового полёта. Пусть даже этот полёт теперь проходил не на большой сцене театра, а в стенах родной академии, где он сам стал путеводной звездой для других. Эта мысль согревала лучше любого одеяла. Феликс и сам бывал не раз на уроке своего Терминатора. И это был совершенно особый вид пытки, смешанной с привилегией. Конечно, там его гоняли. Безжалостно. — Феликс, ну легче ты падай! Не рычи, а то сейчас поход на кота лесного, — комментировал Хенджин, стоя в центре зала со скрещенными на груди руками. Его голос был холодным и резким, лишённым всякого намёка на теплоту. — А если всё-таки ногу выше? Руки как плети разболтались! Феликс, пытающийся выполнить сложное гран батман, мысленно чертыхался. Ему казалось, что человека подменили в одну секунду. Вот только что, за дверью общежития, эти же самые руки нежно гладили его по спине, вызывая волну мурашек, и целовали в висок. А сейчас перед ним стоял безжалостный надзиратель, требующий невозможного. Но потом он понимал: нет, никто не менялся. Это просто две разные роли. Хенджин — учитель, у него репутация лучшего педагога академии. И чтобы её поддерживать, надо быть таким, как всегда: строгим, неумолимым и требовательным к каждой мелочи. — Сейчас ты ученик, поэтому слушай, — снова донёсся до него голос наставника, вырывая из размышлений. — Взлетай, говорю, а не падай! Ученик, дыша как марафонец после спринта, пытался как мог. Но тело плохо слушалось, мышцы горели огнём, а лёгкие умоляли о пощаде. Он делал усилие, но чувствовал себя неуклюжим бревном. Хенджин не понимал этого. Совсем. В его голове была идеальная, логичная схема: Если ты пошёл намеренно в самую сложную профессию на свете, то почему ты ничего не делаешь как надо? Для него танец был воздухом, жизнью, абсолютной истиной. Он не видел разницы между «хочу танцевать» и «танцую». И эту свою фанатичную преданность искусству он теперь пытался вбить в каждого студента, который имел несчастье (или удачу) оказаться в его классе. Феликс вечно уходил по утрам, выскальзывая из тёплых объятий спящего Хенджина, чтобы успеть на первую пару. Но в этот раз он решил выспаться. Просто поваляться, чувствуя тяжесть руки любимого на своей талии. Проснулся он от холода и пустоты. На соседней подушке лежала только записка. Увидев её, Феликс улыбнулся сонной, счастливой улыбкой. «Паучок, ты дверь закрой только. С добрым утром. Я ушёл на тренировку». Феликс глянул на часы. Девять утра! Вот это он, конечно, уснул. Обычно в это время они уже расходились по разным концам академии. Он вскочил как ужаленный, быстро натянул одежду, схватил сумку и, на ходу застёгивая куртку, побежал к себе за вещами. В голове был чёткий план. Взять бутылку с водой... яблоко, а то вдруг у Джинни не получится поесть... лейкопластырь для его вечных мозолей... немного денег, если всё-таки придётся зайти в столовую... салфетки и полотенце, чтобы вытереть пот после адской нагрузки. Вроде ничего не забыл. «А, завтрак!» — мелькнула мысль. Наверное, это будет забег в столовую перед третьим уроком. Как бы выжить потом на занятиях... Но судьба распорядилась иначе. Его встретили прямо в коридоре. Хенджин шёл ему навстречу со стороны тренировочного зала. Весь взмокший, мокрая футболка прилипла к телу, волосы потемнели от пота. Он выглядел смертельно уставшим, но при виде Феликса его лицо осветилось лёгкой ухмылкой. — Паучок, — хрипло выдохнул он и без слов сунул ему в руку банан. — Держи. Он даже не сбавил шаг, просто пошёл дальше, в сторону своего класса. Терминатор никогда не упускал возможности преподать урок, даже когда сам едва стоял на ногах. А жизнь в театре, куда он так стремился, складывалась крайне хреново. Роли не давали, сидеть там и ждать милости от режиссёров не хотелось. Это было слишком пассивно для него. Поэтому старый Сон Хванун, их бывший учитель, теперь просто ходил и подсказывал, сидя на лавочке в углу репетиционного зала. Он был консультантом, человеком на заслуженном отдыхе. Но дважды в неделю проводились открытые уроки. И народ приходил. Не студенты, а танцоры из других студий, бывшие выпускники. Они приходили посмотреть на Терминатора. Посмотреть, что стало с лучшим учеником. А стал он старше, увереннее и, казалось, ещё больше суровее, чем прежде. Он превратился в живую легенду, чьё мастерство шлифовалось не на сцене, а в жестокой реальности преподавания. Когда второй ведущий преподаватель, наконец, не выдержал и пожаловался на спину, для академии это стало спасением, а для Хенджина — приговором. Его нагрузили по максимуму. Теперь на его плечах лежала ответственность не только за свой класс, но и за весь четвёртый, выпускной курс. Нагрузка там была запредельной: нужно было готовить этюды, оттачивать сложнейшие отрывки из классических балетов. «Жизель», где требовалась невесомость и драматизм; «Чёрный лебедь» с его дьявольской энергией; фрагменты из «Щелкунчика», полные праздничного драйва. Это был марафон, который длился без остановки. Конечно же, Терминатор не мог отказать. Во-первых, это была приличная прибавка к зарплате, которая позволяла ему не думать о подработках сторожем или официантом. А во-вторых... он наконец-то прикоснётся к театру. Пусть не как исполнитель главной партии, но как творец, как тот, кто лепит будущих звёзд сцены. Он будет ставить эти танцы, видеть их рождение. Когда директор озвучил предложение, у Хенджина так загорелись глаза фанатичным блеском, что старик-управленец икнул от испуга. Он увидел в этом молодом человеке ту самую одержимость, которая пугает и завораживает одновременно. — Главное, самому не упасть, — иногда думал Хенджин поздно ночью, когда тело молило о пощаде. Эта мысль билась в голове в такт пульсу в висках. Но он вставал и шёл в новый зал. Делать звёзд. Он знал, у него всё получится. Ему уже начали предлагать частное репетиторство. Один очень перспективный студент из другого города хотел перенять именно его технику, заплатив немалые деньги. Хенджин приходил в комнату общежития под вечер, когда коридоры пустели. Он буквально падал на кровать, даже не снимая кроссовок. И тогда начинался их личный ритуал. Феликс, его паучок, садился рядом. Он доставал заветную баночку с мазью, осторожно разматывал старые повязки на ногах любимого и наносил прохладный бальзам на свежие мозоли и натёртости. Это выглядело опасно. Ступни Хенджина были картой боевых действий: шрамы, зажившие трещины, новые волдыри. Но руки Феликса были нежными, и эта забота была лучшим лекарством. Сам Феликс при этом тоже не сидел сложа руки. Он сам репетировал свой выпускной танец. Скоро и он должен был «вылететь из гнезда». Далеко ли? Вот в чём заключался главный вопрос. Сможет ли он найти своё место в мире, который оказался таким жестоким к его другу? Этот вопрос висел в воздухе каждый раз, когда они молчали вместе перед сном. Главное — вовремя принести поесть своему терминатору. Это стало для Феликса непреложным законом, таким же важным, как растяжка перед классом. Если этого не сделать, Хенджин точно «ноги откинет» прямо в зале от истощения. Салат какой-нибудь, лёгкий бульон, пару бананов оставить на лавке у входа в зал или тихонько засунуть в его огромную сумку, пока он раздаёт указания. Даже фруктовый салат с нулевым йогуртом — всё шло в ход. Еда была топливом для этой живой машины, и Феликс взял на себя роль главного инженера-заправщика. Паучок был якорем. Тем самым, что не давал фантазиям танцора унести его слишком далеко в облака. Полёт полётом, а даже космонавты едят. И вот он снова идёт по коридору, сжимая в руках контейнер. Внутри — куриная грудка на пару и салат из свежих овощей. Простая, понятная еда для восстановления мышц. Он нашёл его там же, где и всегда после вечерней репетиции выпускного курса. Терминатор сидел на полу в позе лотоса, словно какой-то индийский йог. Взгляд устремлён в пустоту, дыхание тяжёлое, прерывистое. Он не отдыхал. Его мозг, разогнанный до предела, продолжал прокручивать комбинации, искать ошибки, выстраивать идеальную линию движения. Он был полностью опустошён физически, но ментально горел адским пламенем. Феликс тихо подошёл и сел рядом, скрестив ноги по-турецки. Он молча протянул контейнер, коснувшись холодными пальцами горячей ладони Хенджина. Тот моргнул, фокусируя взгляд. Несколько секунд он смотрел на еду так, будто видел её впервые. Потом его лицо медленно расслабилось, и уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Паучок... ты мой спаситель, — хрипло выдохнул он, принимая еду. — Я бы забыл. Опять бы забыл поесть. Это было признание. Тихое, простое и честное. В этом огромном, пугающем мире, где он должен был быть идеальным для всех, только этот маленький человечек помнил о самом главном: чтобы выжил он сам. Так они и жили. В странном, но гармоничном симбиозе. Один был ангелом-спасителем, тихой гаванью, где можно было просто выдохнуть. Второй — неутомимым творцом, который забывал о базовых потребностях своего тела. Поесть? Ноги намазать? Принять душ после изнурительной тренировки? На это элементарно не оставалось сил. Но внутри этого измученного тела горело вечное пламя идей. Он жил ради этих комбинаций, ради идеального взмаха руки, ради того момента, когда ученик наконец поймёт его замысел и исполнит движение так, как надо. Наблюдая за этим со стороны, Феликс всё чаще ловил себя на мысли, которая начинала перерастать в твёрдое решение. Он подумал устроиться каким-нибудь медиком. Это была прагматичная, немного грустная мысль. Ну, если Терминатора с его талантом и упорством никуда толком не взяли, то у меня, обычного паучка, вообще ноль шансов пробиться на большую сцену, — рассуждал он. Во-вторых, это практично. Окончить курсы медбрата, устроиться помощником к местным лекарям... Укол кому-нибудь поставить — пара делов. И главное — у него уже был «клиент». Учитель, который совершенно себя не жалел и нуждался в присмотре больше, чем кто-либо другой. Решение было принято. Осталось это выполнить. Танцы танцами, но это не его. Совсем не его. Эта мысль принесла ему неожиданное облегчение, словно с плеч свалился тяжёлый груз чужих ожиданий. Поэтому, проявив всю свою настойчивость, которой у него никто бы не заподозрил, он выпросил направление на практику в качестве помощника медсестры при академии. Удивление было всеобщим. Преподаватели качали головами, однокурсники шептались: «Феликс-то наш сдался!». Но сама женщина-медик, вечно замотанная сезонными прививками и обработкой бесконечных мозолей, очень обрадовалась. — Наконец-то! — воскликнула она. — А то когда прививки от гриппа делать, я одна разрываюсь. А тут молодой мальчик, быстрый, лёгкий. Вот тебе список, будешь помогать! Так у Феликса началась двойная жизнь. Днём он был учеником на занятиях Хенджина, терпя его фирменное «Взлетай, а не падай!», а потом превращался в его личного спасителя, следя, чтобы терминатор поел, помазал ноги и не рухнул от переутомления. Полгода курсов пролетели в тумане из медицинской терминологии, запаха спирта и бесконечной практики. Там учили всему: как твёрдой рукой брать кровь из вены, ставить уколы (в ягодицу, плечо, подкожно), оказывать первую помощь при травмах, делать искусственное дыхание «рот в рот» и непрямой массаж сердца. Но самым интересным для Феликса оказался блок о лечении профессиональных травм танцоров. Он исписал семь толстых тетрадей. Его голова иногда просто раскалывалась от объёма информации: названия мазей, типы повязок, стадии заживления... Приходя под вечер в общежитие, когда все уже спали, он садился за стол под тусклой лампой и зубрил. Терминатор мирно сопел на кровати после очередного убийственного дня, а Феликс запоминал схемы наложения тейпов и состав противовоспалительных препаратов. И вот ему дали лист. Официальный документ об окончании курсов медбрата с отличием. Глядя на эту бумагу, Феликс почувствовал такую радость, какой не испытывал давно. У него есть дело в жизни. Своё. Настоящее. Не навязанное мечтой детства, а выбранное осознанно. Женщина-медик тоже была безмерно рада. Скоро наступала весенняя пора прививок, и теперь она могла справиться с потоком студентов в две руки гораздо быстрее. Форму ему выдали — простой белый халат, который сидел на его худощавой фигуре немного мешковато. Экзамен он сдал вполне успешно. Особо не хвалили, ну так у них был один эталон совершенства, который сейчас ходил по коридорам академии в роли учителя. И, к слову, был парнем этого новоиспечённого медика. Работа оказалась тяжёлой. Чего Феликс только не видел на ногах танцовщиков! Раны, глубокие трещины на пятках и ногтях, мозоли размером с монету... Это пугало. Особенно гнойные раны, которые стремились вверх по стопе, вызывая воспаление. Он научился отличать простое раздражение от начинающегося сепсиса. Мазь для ран он заказывал огромными партиями, и её всё равно не хватало. Ему ночами, бывало, это снилось: ряды ног, покрытых кровавыми язвами, и его собственные руки, методично наносящие антисептик. Он просыпался в холодном поту, но утром шёл на практику с ясной головой. Потому что знал: сегодня он снова спасёт чьи-то ноги. И, конечно же, самые сложные случаи принадлежали одному человеку, который забывал о себе напрочь. Это был первый раз, когда Хенджин сам пришёл в медпункт. Не потому что его принесли на руках после обморока, а с осознанной жалобой. — Ноги горят, — хрипло сказал он, закрывая за собой дверь и тяжело опираясь на стол Феликса. В его голосе не было привычной стали, только глухая усталость. Феликс молча кивнул на кушетку. Он уже знал процедуру. Осторожно, почти нежно, он начал разматывать старые, пропитанные сукровицей бинты. То, что открылось под ними, заставило его сердце сжаться. Это были не просто мозоли. Кожа была стёрта до мяса, кое-где виднелись глубокие трещины, которые начали воспаляться по краям. Работа целого месяца была пущена насмарку одним-единственным рывком воли. Феликс обработал всё антисептиком, который, казалось, сейчас закончится во флаконе, и наложил толстый слой заживляющей мази. Бинты всегда лежали рядом, готовые к использованию. — Ну что могу сказать... Тебе надо неделю на полное заживление. Минимум. Никаких нагрузок, — отрезал Феликс, поднимая на него строгий взгляд медицинского работника. Никакой романтики, только сухой профессионализм. — У меня нет недели, — тут же отозвался Хенджин, даже не поморщившись от жжения антисептика. Его глаза лихорадочно блестели. — У меня выпускники. Я им программу готовлю к итоговому показу... Феликс лишь цокнул языком и покачал головой. Потому что тут словами не докажешь. Этот человек существовал в другой системе координат, где «отдых» было ругательством. — Послушай уже, ну ты же знаешь, как долго потом это лечить, если запустить! — взмолился Феликс, садясь рядом с ним на кушетку. Он держал в руках тюбик с мазью, словно это было оружие против упрямства терминатора. — Ты снова свалишься! — Паучок... — Хенджин поймал его руку, сжимавшую мазь. Голос стал тише, мягче. — Ну давай я буду поменьше двигаться? Больше советовать со стороны. Но мне надо быть там. Сейчас. Феликс смотрел в эти умоляющие глаза и не знал, что сказать. Он понимал, что спорить бесполезно. Тут нужно действовать принудительно. Запирать в палате и ставить капельницы. Но разве можно запереть ветер? Позже, когда они вместе перебирали запасы медикаментов, старая медсестра, видевшая эту сцену, спросила: — А чего это ваш Терминатор игнорирует все законы жизни? Ходит на гнилых ногах и хоть бы хны. Феликс вздохнул, проверяя срок годности на упаковке с мазью. Он недавно заказывал целую упаковку, но она таяла на глазах. — Он хочет быть великим. А не просто быть. Запомниться в веках. Он повернут на танцах. Это его религия. А я вот, кажется, нет. Он отложил мазь и посмотрел на свои руки. — Чего там у нас с запасами антисептиков? Я вроде ещё заказывал партию... Вот так вот и сложилось. Один остался в тени, чтобы лечить, жалеть и кормить. Второй же, скрипя зубами и опираясь на трость, ждал, пока самые глубокие раны заживут ровно настолько, чтобы можно было снова натянуть пуанты или встать к станку. У него выпускники. Там, в большом зале, его лебеди кружат, оттачивая каждое фуэте. Ему надо либо выпустить из этих стен настоящую звезду, которая затмит его самого, либо заставить ученика честно признаться себе, что это не его путь. Да, при жизни стать легендой — для этого нужно очень сильно постараться. Теперь у академии был второй консультант на заслуженном отдыхе. Ким Сухёк, плотный мужчина с добрыми глазами, теперь сидел на лавочке у стены. Спину лечить сложнее, чем ноги, а мужчина уже был в возрасте. В юности, говорят, он был тростинка, гибкий как лоза. Сейчас из той лёгкости остался только высокий рост да память о былых подвигах. Вся тяжесть легла на плечи Терминатора. Репетиторство с одним богатым, но ленивым дарованием, два преподавания (свой класс и выпускной курс) — Хенджин ходил по академии туда-сюда весь день, словно заведённый механизм. Заходя в любой класс, даже чужой, он приносил с собой тишину. Она наступала мгновенно, стоило ему переступить порог. Он был, конечно, объектом восхищения для многих. Идеал, живое воплощение успеха. Но Феликс знал обратную сторону медали. И эта сторона была «то ещё». Во-первых, Хенджин становился капризным, когда боль становилась невыносимой. Это была странная капризность уставшего титана. Феликс выучил язык его молчания. Если терминатор начинал хмуриться, замыкаться в себе и говорить тихим голосом, что он выгорел, полностью опустошён... нужно было действовать. — Джинни, послушай, — говорил тогда Феликс, садясь рядом, пока тот массировал свои гудящие икры. — К тебе сегодня записались на три индивидуальных занятия. Помнишь ту девушку? Ту, что боялась поднять ногу? Ты её за месяц научил. А вчера первокурсник сказал, что хочет быть таким же страшным, как ты. Понимаешь? Ты их кумир. И эти простые слова работали лучше любого лекарства. Взгляд Хенджина теплел, на губах появлялась едва заметная ухмылка, и он выпрямлял спину. Его крылья получали новый заряд энергии, чтобы нести этот тяжёлый груз дальше.