Всё произошло в ночь...

Я никогда не думала, что смогу попасть в такую бредовую ситуацию, что всегда читала в романах... восхищалась... думала, что это отчасти романтично. Мать запрещала мне такое читать, вырывала книги из рук, рвала страницы, кричала постоянно, что меня это испортит, что я стану другой. Не той милой Катей, что она любила, она ростила меня как изнеженый цветок, но даже самые любимые цветы начинают уведать изза полного контроля их жизни. В первый раз я пошла наперекор матери в 15 лет, связалась с дурной компанией. Пила. Курила и доходило до интима. Я утопала в этой свободе, что начала тонуть. В 18 лет я сбежала из своего родного города, параллельно учила языки другой страны. Токио — другое место, другие люди, другая жизнь, думала я так. И вот мне 20 лет, я осуществила свою цель — живу в Токио, пока в один день всё не превратилось в полный хаос. Я стою на площадке для зрителей, где были открытые гонки за деньги. Конечно, там крутились большие суммы. Обычно гонки были лишь прикрытием для якудза или же бандитов у котопых была власть и сила. Я даже не думала, что стала целью... одного бандита. Том Каулитц был известным бандитом и гонщиком в Токио. 23 года, высокий, красивый, и он это знал, он пользовался популярностью у девушек. Карие глубокие глаза на свету отливали медным, чёрные волосы всегда были заплетены в тугие косы-брейды. Пирсинг губы. Грубый, жестокий человек. Я осматриваю всех, и тут наши глаза встречаются. По одному взгляду я понимаю: я нужна ему как кукла, как цель. Он движется ко мне как хищник на добычу, а бежать некуда. – Блондинка! – его голос твёрдый, он хватает меня за руку, притягивая к себе. – Ты будешь моей! После этих слов он что-то прижимает к моему носу и рту, перекрывая дыхание. Я теряю сознание, проваливаясь в пропасть. Я пришла в себя уже в незнакомом мне месте: серые стены, или бетон — я не понимала, не могла сфокусировать взгляд, но пахло сыростью, видимо, это был подвал. Руки связаны, ноги тоже. — Умно, — тихо отвечаю я, но страха почему-то нет, или я ещё не поняла, что произошло. Защитная реакция организма на стресс. Дверь с режущим уши звуком открывается. На пороге Том Каулитц, на руках следы крови. Том захлопывает за собой дверь, звук ударяет по бетонным стенам, как выстрел. Он не спешит подходить. Останавливается в метре от меня, скрещивает руки на груди, и его взгляд медленно скользит по моему лицу, по связанным рукам, по ногам — оценивающе, как товар на аукционе. — Очнулась. Быстрее, чем я думал. — голос низкий, с хрипотцой, в нём слышится лёгкое удивление. Он наклоняет голову, и тени играют на его лице, делая его ещё более опасным. — Ты не кричишь, не плачешь, не просишь пощады. Странно. Другие девушки в твоём положении обычно уже умоляют. Он делает шаг ближе. Запах крови становится сильнее. Том замечает мой взгляд на его руках и усмехается, облизывая губы. — Это не твоя кровь, если ты об этом переживаешь. Пока что не твоя. — Он наклоняется, оказываясь прямо передо мной, почти касаясь носом моего лица. Его глаза смотрят в мои, не отрываясь. — Ты пахнешь страхом, но я слышу, как бьётся твоё сердце. Оно не паникует. Ты и правда другая, да? Или ты просто хорошо притворяешься? Он выпрямляется, обходит меня, как зверь обходит клетку. Останавливается за спиной, и ты чувствуешь, как его пальцы касаются твоих волос — осторожно, почти невесомо. — Катерина, — он произносит моё имя, пробуя его на вкус. — Я знаю про тебя всё. Твой родной городок в захолустье. Конфликт с мамой. Побег в Токио. Ты думала, что скрылась от всех, но от меня не скрыться. — Он наклоняется к моему уху, его голос становится шёпотом, горячим и опасным. — Если бы я хотел просто куклу, у меня их уже сотни. Но ты... ты интереснее. Он возвращается передо мной и присаживается на корточки, чтобы быть на одном уровне. Я чувствую, как моё сердце бешено стучит в груди, голубые глаза цепляются за его карие. Я смотррю прямо в его глаза, и в моём взгляде — не мольба, не страх, а холодный, трезвый расчёт. Искры отбивают ритм, как у загнанного, но не сломленного зверя. — Помоги мне сесть, — мой голос не дрожит — он жёсткий, требовательный, будто я здесь не пленница, а гостья, которой не подали стул. Я дёргаю связанными руками, показывая, что не могу даже опереться. — Если ты такой хищник, то должен понимать: с добычей, которая лежит плашмя, неинтересно играть. Дай мне сесть, — я чуть приподнимаю подбородок, вызывающе встречая его взгляд. — Или ты боишься, что я брошусь на тебя в таком положении? Том замирает на долю секунды, а затем его губы медленно растягиваются в опасную, почти заинтересованную улыбку. — Ого. Какая дерзкая у меня рыжая. — он поднимается и, вместо того чтобы помочь мне, вдруг одним резким движением перехватывает меня под мышки и рывком усаживает на колени, прижимая спиной к холодной стене. Верёвки на ногах натягиваются, впиваясь в кожу. — Сиди. Он не отодвигается, оставаясь стоять так близко, что я чувствую тепло его тела и запах металла от крови на его руках. Он наклоняется, кладёт ладонь на стену рядом с моей головой, практически запирая сеня в ловушку, и смотрит сверху вниз. — Ты не боишься умереть? — спрашивает он, и в голосе впервые проскальзывает любопытство. — Или ты просто умеешь скрывать свой страх за колючками? Он ждёт моего ответа, сканируя каждое движение моих глаз. Я дёргаюсь, пытаясь слезть с него, но он сжимает свои руки на моей талии, прижимая ещё сильнее. Я продолжаю, инстинктивно пытаясь вырваться, но его хватка — стальная, он сжимает пальцы на моей талии, вдавливая меня в свой торс так, что каждый сантиметр сопротивления только раздражает его сильнее. Я чувствую твёрдые мышцы под его рубашкой, слышу его дыхание — ровное, спокойное, как у человека, который полностью контролирует ситуацию. — Ах ты, дикая кошка, — низко смеётся он, не разжимая рук. — Думаешь, вырвешься? Здесь не твой захолустный городок. Здесь — моя территория. И если я хочу, чтобы ты сидела у меня на коленях, ты будешь сидеть. Он наклоняется к моему уху, его голос становится тише, но острее ножа: — Продолжишь брыкаться — свяжу твои ноги со своими. И тогда ты будешь двигаться только тогда, когда я позволю. — его голос твёрдый, он не шутит. Я затихаю, переставая пытаться слезть.