Посмертная легенда

А как бы мне жизнь подлинней чуть прожить, как бы кайф растянуть?

А как бы мне новыми нитками сшить мой немыслимый путь..? (с)

Оставь! Не жалей ни о чём, улетай… (с)

У Глеба было много планов, но всё оборвалось в тот проклятый 2010 год. Как там говорится, смерть приходит внезапно? А ведь он должен был показать всем правду. Неприглядную, честную, ту, что видят своими глазами, но боятся о ней сказать. Показать всю чернь этого мира, без фальшивых масок добродетельности и порядка. Больше Глебу не нужно было вписывать себя в формат, теперь, покончив с Агатой, он мог выразить себя так, как хотел сам. Ещё во время прощального тура, от которого он смертельно устал, Глеб записал некоторые наработки того, что хотел видеть в своем будущем творчестве. Они вдыхали в него жизнь, открывали новые горизонты немыслимой свободы, недоступные и невозможные в прежней жизни. Теперь все прошедшее казалось сном, больным и долгим. Просыпаться было тяжело, мучительно, но в то же время так хорошо становилось от каждого шага. Глеб принимал эту горечь за необходимую, со временем она стала приносить облегчение и какое-то неясное спокойствие. Как штиль перед бурей.

***

Глеб всегда боялся внезапной смерти. В его жизни едва дунул блаженный ветер перемен, как беспощадная и неотвратимая беда нагрянула в дом. Отыграли Нашествие. Теперь он мог полностью отдавать себя написанию новой музыки. Перед этим несколько недель Глеб сидел дома и отходил от переполнявший его ощущений, а сейчас уже стало легче.  Был вечер, он шел на студию удивительно трезвым. Но и пить больше не хотелось: свобода пьянила хлеще любого вина. Ветер качал ещё не опавшие листья, а темный пустой двор постепенно превращается в сказочный путь. Окрыленный, Глеб шагал за хрустальной бабочкой, которая так удачно завела его между двух темных стен замка. Хрустнуло серебряное крыло - и лезвие ножа опалило кожу. — Глеб Рудольфович! Так и знала, что ты тут живешь! - взвизгнуло нечто. Башни замка тут же растворились, стены в крупный камень слезли, а на них выросли грязно-желтые трубы, и Глеб ощутил спиной тупик. — Глебушка, ты никуда не уйдёшь!  На него глядело отвратительно милое создание с черными губами и розовым ножиком у его шеи. — Ты не бросишь Агату! Ты не можешь нас, ваших поклонников, оставить! Глеб распахнул глаза и попытался аккуратно освободится, но дамочка дернулась, сильнее прижав узкий ножик с розовой рукояткой к горлу. Теплая капля крови прокатилась по шее до воротника. Глеб зашевелил губами, в надежде вразумить отчаянную или хотя бы свести разговор в мирное русло. — Нет, не оправдывайся! Зачем ты так ранишь нас? Ты делаешь нам всем больно! Это неправильно, ты должен делать всё для своих преданных поклонников. Я же тебя так люблю! Девица прижалась к нему сильнее, ножик вошёл в кожу глубже, и Глебу перестало хватать воздуха. С каждым вдохом его будто бы резали ещё и ещё раз, а воротник всё впитывал красные пятна и намокал. — Крошка, - прохрипел Глеб, - давай я скажу… Девушка послушно отодвинулось, но руку не убрала. Дышать стало чуть свободнее, и Глеб почувствовал призрачный шанс, что он не свалится здесь. — Мы любим и продолжаем любить наших поклонников, - девушка нахмурилась, - но, как мы уже множество раз объясняли… — Нет, я не пресса! Не говори так! Я знаю, вы можете помириться! Так помиритесь же! Пишите снова Агату! - она завизжала, и Глеб почувствовал, как у него запульсировало в ушах. Перед глазами заплясали черные мушки. - Поверь, тебе самому от этого будет лучше! — Наши с Вадиком творческие пути больше не… - Еле выдавил из себя Глеб, но его тут же перебила девица, при этом едва ли не зашипев.  — Хватит! Вы должны воссоединиться! В горле пересохло, перед глазами плыло. Вдруг дунул прохладный ветер, и в голове стало чуточку легче, чище. Глебу на секунду показалось, что ещё немного, и он сможет вырваться.  — Мы сами не знаем, что будет завтра. Возможно… Возможно всё… - ничуть не лукавя ответил он. - Но некоторые время нам с Вадиком нужно отдохнуть друг от друга. Девушка глубоко вдохнула, и слегка отвернулась в сторону. Глеб тут же просек - пора! Но было ещё слишком рано. Он дернул рукой, чтобы перехватить нож, как девица, уловив движение, с каким-то испугом и вселенским ужасом полоснула ему по горлу. Брызнула кровь. Мир в глазах перевернулся. Глеб безвольной куклой свалился в ноги фанатки.  Секунда, вторая… Кровь хлестала и хлестала. Уплывающим сознанием Глеб ухватился за мысль - вот она, смерть. Вот она - вся его жизнь, как на ладони. Ещё минута агонии, и загробный мир примет его в свои объятия. Третья, четвертая… Шея неимоверно жглась. И в то же время он чувствовал лютый холод, сковывающий конечности. Голова горела. Его колотило от жара и пронизывающего льда.  Глеб разлепил глаза, но не смог ничего различить. Что-то вдалеке светилась, да только кругом было черно. Вовремя тянулось отвратительно медленно и безумно быстро. Сколько уже прошло? Сколько ещё осталось? «Не хочу умирать!» «Не хочу умирать..» Сознание провалилось в небытие.

***

Он больше не слышал её визгов, не чувствовал рук, зажимающих рану. Не видел перед собой ровным счетом ничего. Там, за этой тонкой гранью жизни, в том неизведанном мире, таком манящем, чарующем, удивительным, бескрайнем - как всегда казалось Глебу - не было совершенно ничего. Не было даже пустоты. Наверное, было бы намного лучше, если была хотя бы пустота. Но смерть - это отсутствие пустоты, абсолютное, нескончаемое ничего. Для Глеба не прошло и миллисекунды, как вдруг он почувствовал нечто. Глеб совсем не ощущал себя в пространстве, не мог понять, есть ли границы его зрения или слуха: он видел и слышал всё. У него не было зрачков, чтобы смотреть на определенный предмет, он не мог моргнуть или отвести взгляд. Глеб будто бы в один миг воспринял всю информацию, которая существовала прямо сейчас, и ничего не мог с этим поделать. Его собственные мысли потонули в этом потоке из всего, расплылись и потерялись. Единственное, что Глеб сейчас понимал - он чувствует. Что-то движется. Что-то происходит. Что-то рождается. Что-то умирает. И нигде нет этого страшного «ничего».

***

Научиться концентрироваться на чем-то оказалось непосильно сложно, но спустя долгие попытки осознать себя как существо, Глеб наконец-то ощутил себя если не человеком, то кем-то конкретным, а не уплывающем образом бескрайнего потока. Затем понял, что находится не везде, а в определённом месте, и даже смог вспомнить время, которое оказалось последним в его жизни. Какая ирония. Глеб Самойлов умер в 2010 году. Почти сразу после прощального тура-эпилога, после долгожданного, слегка болезненного прощания с уже застоялыми оковами, душащими его в последнее время. Расставание с Агатой Кристи было глотком свободы, чистым воздухом в его жизни и творчестве, и это должно было стать новым шагом, новой ступенью, этапом, эпохой… Глеб Самойлов умер, не создав толком свою группу, которая стала бы продолжением только его мысли, мира, которая была бы его музыкой и творчеством. Так и не реализовав себя в той мере, которая была необходима, Глеб не хотел хоронить себя вместе с Агатой в одном гробу, навечно связать себя с прошлым, не открыв граней будущего. Он никогда не хотел быть легендой, «ушедшей так рано». Не хотел этих «он был ещё такой молодой».  Не хотел, чтобы на заборах и кирпичных стенах маячило «Г.С. ЖИВ!» прямо под подписями «Цой жив!», «Панки хой - Горшок живой!», «Летов жив!» и прочими, и прочими… Глебу хотелось донести до людей свою музыку, свой мир, но только не это, только не посмертная слава известному музыканту! Только не сопливые концерты и туры памяти, где толпы крашеных в черный фанаток ревели бы в голос, да заливали слезами и цветами его ужасающе реальную могилу.

***

2025 год.  Очередной концерт памяти Глеба Самойлова. Москва, дворец спорта. Толпы, толпы людей… Агата не забыта.  Кто-то, кто не особо варится в кругах такой музыки, может, лишь мельком слышал о «Наутилусе» или других свердловских группах, но, заслышав «Агата Кристи», обязательно бы вспомнил ту объезженную со всех сторон смерть. Фанаты, прошаренные или не очень, негласно поставили Глеба Самойлова в один ряд с Михаилом Горшеневым, Егором Летовым, Виктором Цоем и вообще ко всем тем, кто, по мнению этих фанатов, «покинул нас слишком рано», «мог ещё столько всего сделать!», да ещё припомнили Курта Кобейна, Джима Моррисона и Сида Вишеса. В 20-е годы ходили слухи, что собираются снимать фильм-автобиографию. Не сняли… Но шумиха определенно была. Есть такая закономерная истина. Когда умирает известный человек, из него обязательно делают идола, мученика, одним словом - посмертную легенду. Фанаты плачут по нему, ходят на могилу, терзаются этими «а если бы…». А если бы ему кто-то помог, а если бы заметили раньше, а если бы оттащили от наркоты, а если бы он не поехал туда, а если бы…

***

15 лет со дня смерти Глеба Самойлова. Почти что юбилей. Традиционно - репертуар Агаты Кристи. Хотя у Вадима и есть своя группа, такого ажиотажа среди фанатов она не вызывает. Глеб ненавидит концерты памяти. Единственное хорошее - Сашку Козлова не забывают. Может, оставшимся членам группы (хотя Агата Кристи перестала существовать, состав Эпилога выступал вместе по памятным датам) и фанатам легче от этого, может, это всё эмоции, ностальгия, старый-знакомый всем материал так привлекает людей, но знали бы они, как Глебу всё это не нравится. Он же знает, что Вадик может двигаться дальше, но нет, это бесконечное воскрешение Агаты и его, Глеба, всё продолжается и продолжается. Тянется вечной лентой траура за Вадиком и группой. Глебу не нужно, чтобы его помнили так.

***

2010 год.  Он видел свои похороны. Было невозможно от них абстрагироваться, ведь теперь всё его естество пропускает через себя огромный поток происходящего. Для человека секунда - это просто секунда. Для музыканта - интервал. Для постсмертного состояния Глеба, секунда - это огромная вселенная. Хоронили в Москве. Он не хочет вспоминать эту жуткую во всех смыслах картину, но видел же, чувствовал и внимал эмоции, мысли каждого там человека. Глеб стал этими людьми, и вся их боль прошлась по нему тягучей черной волной. Он прекрасно помнит свое бледное тело в гробу, уже с зашитой раной и приведенное в «нормальный вид». Как будто бы живой, спит ещё, но смертельно устал. Слезами пропиталась земля. И Глеб бы хотел считать, что самым болезненным было видеть слезы матери, но не мог. Теперь, когда он уже не человек, для него не было разницы между чувствами одного и другого, всё смешалось в один огромный ком.  Но Глеб терзался вопросами: как же понял, что всё происходящее ему ужасно не нравилось? Неужели подсознание его имело какие-то свои мысли и эмоции? Но что тогда, почему же слезы матери вдруг стали чем-то не столь важным? Глеб больше не ощущал свою человечность и не совершенно знал, кто он такой теперь.

***

Впрочем, за эти 15 лет, которые прокатились как один тягучий сон-полудрема, Глеб так ни к чему не приблизился и ничего не сделал. Ему хотелось, вроде как, но в то же время любые действия казались такими мелочными, лишними и ненужными, а временами он даже не мог для себя определить, что и как ему вообще делать.  Глеб просто наблюдал. Как незримое око, но не Бога, а так, какого-то эфемерного существа. Одна только мысль билась: умер, и Бог с ним, наслаждайтесь музыкой, но весь этот театр, свистопляска на день рождения, смерти и создания «Агаты» - что это, если не убийство его творений раз за разом? Песни нужно оставить в покое, былые концерты - вспоминать, как сладкий сон и, наконец, выдохнуть, смириться… Но образ Глеба прошлой жизни выжимали, ему тыкали в лицо тысячами фонариков-огоньков в Лужниках, пихали слезы тринадцатилетних девочек, совали прямо под ноги памятника охапками красные розы.  Его не отпустили и не отпустят. Вадик никогда не отпустит призрачный образ прошлого, навечно повязанный с болезненно прекрасным временем - Агатой.

***

Иногда Глеб чувствовал музыку. Хотя ощущал её присутствие всегда, но в особые моменты он понимал, что это совсем не то, что слышно «снаружи». Музыка рождалась внутри. Не привязанная ни к каким инструментам и технологиям, это была та музыка, которая неподвластна человеческим ушам. Её вибрации аккуратно опутывали мир вокруг: колыхание - и птичка вспорхнула с ветки, миг - листочек закружил по воздуху, волна - и вода дрогнула в лужице.  Чернота всё ещё росла в нём, но от земного презрения и ненависти она постепенно превращалась в досаду и горечь. Глеб полностью избавился от того, что на протяжении всей жизни вызвало в нём стылый ужас - от страха смерти.  Музыка внутри успокаивала его естество. Боль от оков прошлой жизни притуплялась, и Глеб мог наконец вдохнуть хоть немного свободы. Легкость наполняла сознание, концентрация на чём-либо пропадала, и он снова превращался в сплошной поток и гармонию. Но неполноценную. Глеб думал, что когда люди наконец  отпустят «посмертную легенду», он сможет понять настоящее ощущение свободы. Но вдруг осознавал свою неудовлетворенность и нереализованность. Желание творить внезапно вспыхивало в нём, и из спящего наблюдателя Глеб превращался в страждущую душу со своей обидой и болью.

***

Через несколько месяцев после смерти Глеба Дима и Костя раскрыли «великую тайну» наработок Самойлова для несостоявшейся группы. Музыка и стихи в своем незаконченном виде были опубликованы на официальном сайте Агаты. Вопрос о том, каким бы могло стать будущее творчество Глеба, стоял открытым среди фанатов. Они вспоминали последние альбомы, электронное звучание и революционные темы. Кто-то говорил, что он писал полный мрачняк потому, что предчувствовал смерть. Рассуждая таким образом, можно дойти до мысли, что Глеб предчувствовал свою смерть ещё с самого детства. Вот она, святая истина Булгакова!  Не так много поклонников смогли врубиться в новое звучание, и постепенно, от одного концерта памяти до другого, незаконченные произведения Глеба Самойлова затерялись под тяжестью непробиваемых хитов Агаты.

***

Глеб знал, что у Вадима в квартире, наравне с супружескими фотографиями в рамочке стоят и его изображения. Слева на право… Белокурый мальчик. Две детские морды. Совсем личное фото. Два кудрявых декадента на сцене. Два уральских самородка с матерью. Рыжий Глеб в красной пижаме. Глеб в домашнем, на кухне, с какой-то бутылкой в руке и в пол-оборота. Худой Глеб в шляпе. Распечатка с ч/б видео: Глеб курит после Эпилога на Нашествии. Он бы предпочел этого не знать, но не может. Глеб так или иначе чувствует всё то, что происходит в жизни Вадима, и крайне этим недоволен.  Очередная ночь. Одно и то же. «Спокойной ночи, Глебушка» - желает Вадик в своих мыслях брату и ложиться на кровать, поворачиваясь к жене.  «Опусти Агату» - в голову Вадима врывается собственная фантазия с лицом и голосом родного человека. «Никогда» «Отпусти меня» - спокойно, как и все ночи до этого просит фантазия. «Никогда» Настоящий Глеб смотрит на все это разочарованно. Разговоры с воображением, какая скука. «Ты был хорошим композитором, что с тобой стало?» «Не знаю, Глебушка, после твоего ухода совсем ничего не могу» Фантазия молчит. «Прости меня, Глебка» «Никогда»

***

Глеб не знал, сколько просуществует так, как сейчас. Может, когда-нибудь у него хватит сил смирится со всем, и тогда он сможет полностью растворится, ни о чём не жалея.  Но не сегодня. Завтра. Только нет у него никакого «завтра». У всех есть, а у мёртвого нет. И остается только существовать…