личное полнолуние.

в мире, очевидно, существуют аксиомы. трава зелёная, солнце умрёт через пять миллиардов лет, параллельные прямые не пересекаются. и сколько бы не строить теорий, бессмысленных и детских, они таковыми останутся. сириус, откровенно, ебал в рот и теорию цвета, и будущее, и эвклидову геометрию. потому что мечтами-осколками собирать образ несовершимого — все, что остаётся. они сидят вчетвёртом на берегу чёрного озера. джеймс болтает о квиддиче. дерево сверху укрывает идеально от солнца и будущих экзаменов, девид боуи поёт в проигрывателе надрывно-прекрасно, питер не лезет с разговорами. сириус смотреть себе никогда не воспрещал: взгляд — нематериален-нестрашен, одна тысячная секунды, и его нет. сириус смотреть единственно правильным выбирает, когда чужие пальцы перелистывают страницы напряженно-бегло. послезавтра полнолуние. сириус бросает в воду камень. он отскакивает пять раз. "смотри. смотришь? нет? ладно." у полнолуния волосы цвета совиного оперения, шрамы на все лицо и идеальные оценки по магловедению. а по зельеварениям неуд. все книжки его пахнут отчего то имбирём. полнолуние камней в воду не кидает и о квиддиче отзывается голосом кристаллически равнодушным. на поношеном свитере пятно ввиде крысы. полнолуние приходит последним и первым уходит, но умудряется руководствовать при всех их шалостях. слушает битлз и квин. изредка улыбается сириусу. полнолуние зовут римус люпин. — лунатик, чего не бросаешь? — питер говорит. глупый-глупый, нечестный вопрос. он и не должен ведь, он — книжки и пол маккартни в проигрователе, никак не детские‐последние игры. — не хочу. — говорит. говорит, как будто не рушит словами мир-бесконечность, как будто словами не создаёт новые галактики каждый раз. — да ты не умеешь, оказывается! окей, сириус готов официально на весь мир заявить: питер петтигрю официально превысил идиотизм до последней точки, теперь остаётся только уйти в минус. ведь заявление о том, что римус чего-то не умеет, равносильно оспорению мировых констант. проще уж поверить, что мир на трех слонах стоит и в две тысячи двенадцатом закончится. — это я то не умею?! — не вскрикивает, только восклицает. причин игнорировать питера дальше, очевидно не находит, и книга незакрытая падает с колен. пальцы тонкие-изрезанные хватают первый попавшийся камень. швыряют неправильно-идеально, и не отскакивает ни разу кусок ссохшегося миллиарды лет назад песка. блэк хочет, что бы все его, сириуса, камни тонули, не долетая до воды. — бля! — смотрит раздраженно-удивленно. — казалось проще. сириус, как ты это делаешь? — спрашивает. у него, сириуса блэка, спрашивает. и это так неправильно-восхитительно, потому что не должен римус люпин спрашивать такое у него. потому что у сириуса волосы изодраны от кошмаров, кожаная куртка подарена римусом же три года назад, и взгляды-мечтания как смысл жизни. потому что идеалу спрашивать не о чем. потому что сириусу бы самому спросить-прокричать в тишину-свет полнолуния и услышать ответ на секунду только раньше собственной смерти. слова найти труднее всех теорий о космосе, и сириусу болью-сарказмом закрыться, снова задивинуть в полнолуние шторы. дерево над ним насмешливо шелестит. девид боуи замолкает. — давай покажу. — сил на сарказм нет, как и желания разжевывать по полочкам самому себе причину беспочвенных размышлений. рукой руку держать и сидеть на расстоянии волшебной палочки не ново, но так первобытно-ярко, и сириус чувствует, что большой взрыв произошёл только что, когда он схватил чужую ладонь, что вселенная так девственно молода, что позволит глупо-опрометчиво придвинуться чуть ближе. показывает, как кидать в воду камни. молиться бы, что бы у римуса не вышло сразу, и держать-дышать до смерти солнца, но страшно-невыносимо, и вселенная решает от чего то сжаться до расстояния волшебной палочки и двух тел, нагрев тем самым воздух до врыва-апогея. у римуса получается со второго раза. потому что он — идеал, и симбиоз всего, чем хотелось бы, но невозможно обладать сириусу. и руки размыкаются, а вселенная вновь расширяется со сверхсветовой скоростью, а дерево над ними все еще насмехается. — бред эти ваши "блинчики". — заявляет, подбирая и оттряхивая книгу. и сириус видит это как константу. просто вселенная расщедрилась на новый закон. — у нас с лили дополнительные по зоти. до вечера. встаёт и уходит в направлении заранее не предопределенном: сириус не пытается читать наперёд действия, не строит из себя всезнающего. потому что в хаосе константой римус не является. джеймс кричит вслед что то об эванс. сириус, в общем то, не строит девичьих надежд. ему не светит стать чужому полнолунию солнцем — у него от солнца, разве что звёздное имя. сириусу наблюдать и быть близко: на расстоянии всего-то пары миллиардов световых лет, на расстоянии целой волшебной палочки. сириусу кричать в небо-пустоту и не получать ответа. и ненавидеть всей душой эвклидову геометрию, заявившую, что как бы близко не были параллельные прямые, пересечься им не представлено. трава кислотно-розовая, солнце умерло на прошлой неделе. параллельные прямые, все же, пересекаться упрямо не желают.