Носитель

Майское утро только притворяется ласковым. В городе оно ещё держит границы, но, стоит выехать на трассу, солнце сразу же переходит в наступление. Я веду новый чёрный Мерседес Е-класса — тонировка в круг, почти идеальная тишина в салоне, запах дорогой кожи. Мог бы позволить себе что-то из верхнего сегмента, с более хищным шильдиком, но я не люблю лишнего шума вокруг своей персоны. Этот автомобиль — мой идеальный защитный кокон. Справа мелькает молодая зелень, сочная до рези в глазах. Дорога на базу стелется под колеса ровно, без изъянов. Я замечаю фигуру в светоотражающем жилете заранее. Сотрудник ГИБДД вскидывает жезл с ленцой человека, который уверен в своей маленькой власти. Притормаживаю, плавно прижимаюсь к обочине. Опускаю стекло. Солнечный свет тут же впивается в кожу. В среде инфицированных «светобоязнь» часто называют проклятием, но действие v-17 куда прозаичнее. Вирус заставляет клетки накапливать светочувствительные промежуточные продукты обмена, условные порфириноподобные соединения. Под действием ультрафиолета они начинают повреждать ткани: кожа воспаляется, сосуды спазмируются, начинается жгучая боль, быстро растёт слабость, может наступить фототоксический шок. Для нас опасен не сам «день» как символ, а только интенсивный спектр. То есть пасмурное небо, плотная одежда, специальная косметика, очки и грамотные фильтры позволяют нам кое-как существовать в дневное время. Это как режим хронической инвалидности: можно, но дорого, больно и недолго. Прямо сейчас не происходит ничего страшного, но физически — ощущение паршивое. В местах, куда падает прямой солнечный свет, под кожу как будто загнали десяток горячих игл. Инспектор наклоняется к окну. На его лице — смесь скуки и формального рвения. — Доброе утро. Сержант Кузнецов. Документы на машину, водительское. И очки снимите, пожалуйста, нужно сопоставить личность. Я смотрю на него через тёмные линзы, чувствуя, как виски начинает поддавливать от яркости. — Вы что, новенький здесь? — спрашиваю я без вызова, просто констатирую факт. Он предсказуемо хмурится, уже готовясь к стандартному дорожному препирательству. Вместо прав я протягиваю ему чёрные корочки без опознавательных знаков. Инспектор берёт их, небрежно открывает и моментально застывает. Лицо меняется мгновенно — скука испаряется, уступая место почтительному испугу. Ксива работает. Как всегда. — Виноват, товарищ полковник, — бормочет он, вытягиваясь и беря под козырёк. — Вы с обычными номерами ездите, не признал. Спокойно забираю удостоверение. Солнце продолжает жечь щёку, и мне хочется поскорее вернуться в тень салона. — Запомните мою машину, сержант Кузнецов, — бросаю я напоследок. Поднимаю стекло. Снова благословенный полумрак. Мерседес мягко срывается с места, унося меня вглубь леса, туда, где солнце бессильно перед густыми кронами. К базе я подъезжаю без десяти девять. С дороги ее не видно вообще. Лес, забор, еще один забор, обычные серые строения технического назначения — с виду все это напоминает скучный ведомственный объект, где максимум хранят архивную пыль и списанные генераторы. На такое никто не смотрит дважды. И правильно делает. Никаких скучающих охранников на въезде и попыток изображать секретный НИИ. База встречает меня тишиной, которая для обычного слуха кажется абсолютной, но для нас наполнена сотней нюансов: гулом мощных охранных систем и далёким ритмом подземных насосов. Наверху — ничего лишнего, только голый функционал и датчики движения. Освещение? Забудьте про люминесцентные пыточные лампы. Здесь царит глубокий сумеречный спектр, едва уловимый глазом, но идеально подходящий для тех, чья сетчатка превратилась в сверхчувствительный прибор. Вход через лифтовую шахту больше напоминает погружение в океанскую впадину. Спуск глубокий, блокировка дверей — солидная, чтобы никакой случайный грибник не стал свидетелем того, к чему его психика не готова. Охранники внутри, разумеется, из «наших». Они не стоят по стойке смирно — они замерли в той специфической неподвижности хищников, которая экономит ресурсы организма. Короткий кивок, сканирование, и я прохожу в святая святых. Комплекс под землей устроен почти неприлично удобно. Если не знать, кого именно здесь содержат, можно принять его за странный санаторий для людей с очень дорогими неврозами. Широкие коридоры, светлые панели на стенах, полы без швов, камеры в углах, замаскированные под элементы дизайна. За бронестеклом — посты охраны. На пересечениях блоков — шлюзовые двери, каждая открывается по отдельному протоколу. В жилом секторе для инфицированных есть комнаты разного типа: одиночные, парные, несколько семейных модулей для тех редких случаев, когда нам почему-то хочется изображать гуманизм не только в документах. Дальше — общая зона. Просторный зал отдыха с низкими диванами, экранами, столами для настольных игр и библиотекой, которой действительно пользуются. Рядом — несколько студий: художественная, рукоделия, и даже музыкальная студия с возможностью звукозаписи, если кому-то внезапно приспичит сочинять песни о прелестях вынужденной изоляции. Есть спортзал с хорошими тренажёрами, потому что энергию заражённых лучше направлять в железо, а не друг на друга. Есть бассейн — глубокий, с тёмной водой и подсветкой по дну. Вода, как ни странно, действует на многих успокаивающе. Есть небольшая оранжерея под искусственным светом, где выращивают зелень. И, конечно, наш научный сектор — кабинеты, лаборатории, процедурные, стерильные боксы, криохранилище, аналитика, операционная, архив, серверные и бесконечный запах антисептика, пластика и кофе. Там, наверху, давно поняли простую вещь: если держать заражённых людей в бетонной коробке с решёткой и ведром, они очень быстро начинают вести себя соответственно обстановке. Если дать им структуру, режим, комфорт, наблюдение и ощущение, будто жизнь всё ещё имеет какой-то смысл — они дольше сохраняют остатки человечности. Или хотя бы предсказуемости. Для науки это почти одно и то же. Я иду по лабораторному сектору, здороваюсь на ходу, принимаю планшет с утренней сводкой, киваю дежурной сестре у поста интенсивного наблюдения. Из операционного блока выходит Артур — уже в халате, уже недовольный жизнью, как человек, которому снова не дали нормально поспать. — С днём рождения, старый упырь, — говорит он. Я слышу в его словах больше, чем следует. — Звучит как диагноз, а не как поздравление. — В твоём случае, — отвечает он. — И то и другое. Он уходит дальше, оставляя после себя запах хлоргексидина и кофе. Я машинально отмечаю, что у него хорошее настроение. Значит, либо операция прошла удачно, либо он что-то задумал. Второе вероятнее. Перед моим кабинетом подозрительно тихо. Это уже должно было меня насторожить. Я открываю дверь — и на меня буквально обрушивается шум. — Ми-ша! Ми-ша! Ми-ша! Кто-то хлопает, кто-то свистит, кто-то роняет на пол пластиковый стаканчик, и тот весело катится мне под ноги. Я замираю на пороге, моргаю и секунды две просто смотрю на это безобразие. Мой кабинет украшен так, словно его пытались подготовить к празднику люди, у которых в распоряжении были только медицинский скотч, служебный принтер и преступная самоуверенность. Через всю стену натянута растяжка: «МИШЕ — 150! ЕЩЁ СТОЛЬКО ЖЕ И МОЖНО НА ПЕНСИЮ!» Надпись кривая, буквы разного размера, цифры вырезаны явно в спешке, но общий эффект именно тот, на который и был расчёт: хочется уволить всех сразу, но потом, возможно, простить. Лия возникает первой. Как всегда, собранная лучше всех в радиусе ста метров, даже когда участвует в коллективном идиотизме. В одной руке у нее планшет, в другой — бумажный колпак, который она, судя по взгляду, собирается надеть на меня силой. — С днём рождения, Михаил Павлович, — говорит она с тем достоинством, с каким обычно зачитывают результаты биопсии. — Мы решили, что скрывать ваш возраст дальше уже неэтично. — Вы сговорились, — отвечаю я, заходя внутрь. — И, судя по качеству исполнения, совсем недавно. Из угла подают голос Машаяша — то есть Мария и Яков, которые, кажется, в самом деле уже не мыслятся по отдельности. Они стоят рядом, как всегда. Одинаково взлохмаченные, одинаково воодушевленные, с одинаковыми пятнами реактивов на рукавах. Их и зовут-то так давно не из-за созвучия имен, а потому что они двигаются, думают и, вероятно, дышат синхронно. — Мы не сговаривались, — говорит Мария. — Мы координировались, — поправляет Яков. — Это ещё хуже, — говорю я. Артур появляется последним, как человек, уверенный, что главный номер программы должен принадлежать ему. В руках у него небольшой термоконтейнер, и держит он его с такой торжественностью, словно принес нечто непристойно дорогое. Скорее всего, так и есть. — Раз уж именинник у нас существо капризное и с тонкой внутренней организацией, — произносит он, ставя контейнер мне на стол. — Я добыл настоящее сокровище. — Если там опять печень трески, я тебя убью. — Не настолько чудовищно. Открывай. Я щёлкаю замком. Внутри, в капсуле специального хранения, лежит пол-литра концентрата крови густого темного оттенка. Даже на вид — редкость. — Первая отрицательная, — с удовольствием сообщает Артур. — Концентрат эритроцитарной фракции. И не простой, а обогащённый молодыми клетками и железом. Практически коллекционный экземпляр. Из спецрезерва. Я почти плакал, пока нёс сюда. — Ты уверен, что это подарок, а не взятка? — спрашиваю я. — Одно другому не мешает. Лия закатывает глаза. Кажется, она кое-что знает. Для нормального человека подобная вещь, мягко говоря, выглядела бы поводом вызвать прокуратуру. Для нас — это деликатес. Потребность в крови у зараженных вообще не такая театральная, как любят выдумывать сказочники. Никто не бросается на прохожих при виде пореза на пальце. Все скучнее и потому куда убедительнее: вирус меняет обмен веществ так, что организму становится трудно поддерживать нужный баланс без внешней подпитки. Особенно если носитель активный, много работает, мало спит и ещё пытается делать вид, что не устаёт. Обычная еда может помочь избежать впадения в анабиоз, но далеко не всегда. А хороший концентрат снимает слабость, убирает дрожь, делает голову яснее и возвращает тот запас сил, который иначе выскребаешь по углам. Эксклюзивность же здесь в другом: молодые эритроциты. Они усваиваются лучше, быстрее дают эффект и не оставляют после себя того неприятного металлического послевкусия, которое бывает у более грубых смесей. В общем, подарок по-настоящему дружеский. И, к сожалению, по-настоящему ценный. Я смотрю на капсулу, потом на Артура. — Ты украл это? — Я не люблю слово «украл». Я предпочитаю «перераспределил в пользу заслуженного специалиста». — Значит, украл. — Красиво украл, — вставляет Мария. — Научно обоснованно, — добавляет Яков. — Господи, — говорю я. — Я работаю с лучшими людьми страны. — Заканчивай давай с обвинениями, — улыбается Артур. Лия наконец кладет мне на стол ещё и небольшую коробку. — Это от меня, — говорит она. — И нет, там не кровь. Можете открыть без внутреннего конфликта. В коробке оказываются новые затемнённые линзы для рабочих очков — тонкие, дорогие, явно сделанные на заказ. Я провожу пальцем по футляру и поднимаю взгляд. — Полезный подарок — это оскорбительно разумно. — Я старалась не опускаться до уровня ваших коллег. — Поздно, — отзывается Артур. — Мы тебя уже испортили. В кабинете шумно, тесно и подозрительно по-домашнему. Кто-то уже расставляет стаканчики, кто-то достаёт сладкое, которое здесь, под землёй, всегда кажется особенно неправдоподобным. Машаяша пытаются подключить к экрану какую-то кошмарную презентацию с моими фотографиями из архива, и я заранее знаю, что там будет хотя бы один снимок, за который кого-то придется морально уничтожить. Лия делает вид, что не имеет к этому отношения, а значит, имеет самое прямое. И в этот момент, среди смеха, света настольных ламп, блеска термоконтейнера на моем столе и идиотской растяжки про сто пятьдесят лет, я почти позволяю себе расслабиться. Почти. Артур уже разливает по крошечным медицинским рюмкам мой нелегальный подарок и торжественно говорит: — За Михаила Павловича. Человека, который живёт достаточно долго, чтобы его уже можно было считать музейной ценностью, но всё ещё недостаточно долго, чтобы научиться уходить домой вовремя. — За Мишу! — подхватывают все. Я беру рюмку, смотрю на них и понимаю, что это, пожалуй, худший и лучший коллектив изо всех, в которых я работал. — Если кто-то сейчас начнёт петь, — говорю я, конечно, имея в виду двух конкретных поздравителей. — Я закрою лабораторию на карантин. — Поздно, — шепчет Лия. И Машаяша уже открывают рты. Но не успевают исполнить задуманное. В лаборатории резко звучит сигнал тревоги. Из динамиков, встроенных в каждую стену, раздаётся: — Код красный. Повторяю: код красный. Всему медицинскому персоналу занять места и приготовиться. Мы с Артуром тревожно переглядываемся. Такого мы не слышали уже много, очень много лет.