Носитель

— Совсем ничего не помнишь? Я поднимаю взгляд и выжидательно замираю с планшетом, на котором закреплён бланк опроса, спущенный сверху. В моём кармане работает миниатюрный диктофон, но я прилежно записываю всё на листок. Излишняя нервозность ни к чему, парень и так на взводе. Я слышу, как колотится его сердце. Пульс под девяносто пять. Как у обычного, здорового человека. В состоянии сильного волнения. Он мотает головой так, что кудри пружинисто качаются, но тут же морщится, хватаясь за шею. Мышцы там сейчас — как перетянутые струны. Взгляд у него проясняется с пугающей скоростью: светло-карие глаза с характерной зеленцой смотрят на меня с той смесью недоверия и злости, которая обычно предшествует либо истерике, либо нападению. Для него я — скользкий тип в белом халате, который мешает ему вернуться к привычной жизни. — Когда мне дадут позвонить домой? — его голос звучит хрипло, в нём уже прорезаются нетерпеливые нотки. Я слегка улыбаюсь. Стараюсь, чтобы это выглядело профессионально и мягко, хотя внутри всё сжимается. Для системы он — объект, для меня — напуганный ребёнок, который наделал глупостей и теперь завяз так, что уже не выбраться. Работа в спецблоке быстро отучает от иллюзий, но к этому привыкнуть невозможно. «Упырячий психолог» — Артур любил это определение. Он вообще мастер обесценивать всё, что не касается конкретной врачебной работы, но я-то знаю: он первый бы перегрыз глотку любому, кто осмелился бы сказать такое про меня. У нас это, вроде как, считается оскорблением. — Кирилл, мы договорились: сначала ты ответишь на мои вопросы, а потом — я на твои. На все и на любые. Он молчит, и я спрашиваю снова: — Важны любые мелочи. С кем ты туда пришёл, куда заходил, во сколько, с кем разговаривал, кто был рядом. Какие-то отрывочные воспоминания, чьё-то лицо, слова, что угодно. — А, — он отводит взгляд в сторону. — Да я пришёл туда уже угашенный... просто всё как в тумане. — Что ты принял и где? — Напился, дома. У отца бутылка коньяка стояла. Кажется, я выпил всю. — Серьёзно, — киваю я, вспоминая его домашний адрес. — А потом ты поехал в центр? — Угу. — На чём ты поехал? — На «десятке», — он морщится, припоминая. — Кажется, проблевался там, и меня выгнали. Пешком пошёл. — Хорошо. Ничего хорошего, конечно. Зато это будет легко проверить. Выскребут всю маршрутку, соберут биоматериал. — Ты часто выпиваешь? — задаю я следующий вопрос. Он молчит, опустив взгляд, а я вздыхаю. — Я не полиция нравов, Кирилл. Осуждать тебя я не буду. Инфа сотка. Он вскидывает глаза, услышав молодёжный слэнг. Я подмигиваю ему, улыбаясь. — Нечасто, — нехотя говорит он. — Просто... — Просто случилось что-то неприятное, — подсказываю я. — Да, — говорит он совсем тихо. — Расстался кое с кем. — С кем? — Это вас не касается! — огрызается он, и в его голосе впервые звучит не настороженность, а раздражение. Я не давлю. В нашей работе форсировать события — значит получить вместо информации глухую стену или вспышку неконтролируемой агрессии. Нам нужно доверие, хотя бы тощее и шаткое, как мостик над пропастью. — Ладно, давай тогда вернёмся на место событий. Ты дошёл до центра, и что дальше? — Да ничего. Зашёл в какой-то клубешник. Не помню. Музыка, помню, била по ушам. Свет мигал, была толкучка... — он говорит отрывисто, избегая смотреть мне в глаза. — Было жарко. Очень жарко. — С кем ты там общался? Что ещё принимал? — Не знаю. Не помню. — Хоть что-нибудь, Кирилл. Мелкие детали. Может быть, бармен? Особые приметы, татуировки, запах? Парень в туалете? Девушка, которая подсела рядом? — Нет. — Ладно, — говорю я, закрепляя ручку на планшете. — Так бывает. Организм перенёс колоссальный стресс, он просто выставил предохранители. Но если что-то всплывёт — любая мелочь, даже если она покажется тебе бредом — сразу дай мне знать. Договорились? Он кивает. Я несколько секунд смотрю на него, потом медленно тянусь в карман и несколько секунд жму на кнопку питания диктофона. Звука не слышно, но я знаю, что запись закончилась. Кирилл смотрит на меня в упор, и я вижу в его глазах надежду, смешанную с отчаянием. — Теперь вы дадите мне позвонить домой? Я кладу планшет ему на ноги, встаю со стула и делаю паузу, которая длится чуть дольше, чем следовало бы. Достаточно долго, чтобы он понял: то, что я сейчас скажу, ему не понравится. — Кирилл, мне нужно сказать тебе очень важную вещь. Про тебя, про меня и про это место. Как лучше: начать издалека и подвести постепенно или сразу к сути? Его сердцебиение, кажется, отдаётся уже у меня в ушах. — Сразу к сути, — выдыхает он. — Хорошо, — я киваю. — Ты слышал что-нибудь о вампирах? Нас накрывает звенящая тишина. Я вижу, как его зрачки становятся такими огромными, что почти заслоняют собой радужку. Вообще-то, мы не используем слово «вампиры», предпочитаем сухой медицинский язык: «заражённые», «инфицированные», что угодно, что будет звучать не так бесчеловечно и не так сказочно. Хотя, за годы работы мне стало понятно одно: с людьми, которые не в теме, лучше использовать понятные им категории. Как бы искажены они ни были. Я вспоминаю свою первую брошюру, подготовленную в 50-х «Памятка вампира» и мысленно содрогаюсь. С подробным описанием физиологии, с иллюстрациями, с ответами на частые вопросы. Каким же я был тогда идиотом. Однако, работать приходилось с людьми необразованными, насмерть перепуганными и оттого агрессивными. Люди вообще плохо понимали, как им жить в своём новом статусе. Тогда только-только начали строить изоляторы, которые минимально напоминали тюрьмы. Да и сейчас, в принципе, мало что поменялось. Узкая прослойка «белой кости», выдрессировавшая сама себя до состояния биологической машины и... все остальные — находящиеся в этих стенах не по своей воле. — Что вы сказали? — медленно спрашивает Кирилл. — Мы находимся на засекреченном спецобъекте, — жёстко начинаю я без предисловий, глядя ему прямо в глаза. — Здесь содержатся люди, заражённые гемонейротропным вирусом v-17. В старые времена именно этот вирус породил все легенды про упырей и вампиров. Заражение — не приговор, но оно необратимым образом меняет важные биологические системы человека. Вчера на тебя напал один из заражённых, и ты выжил. Но теперь ты — тоже заражён. Он неверяще мотает головой и хватает ртом воздух. Я продолжаю, решив идти до последнего. Он уже ошарашен, хуже не будет. — Здесь заражены все — пациенты, персонал... Мы — опытные медики — изучаем вирус и помогаем людям адаптироваться в своём новом статусе. Ты пока что не мутировал, хотя, пора бы уже начинать. Возможно, это — всего лишь отсрочка, а возможно — твой случай — особенный. Но при любом раскладе ты остаёшься здесь под присмотром. Мне очень жаль, но связи с семьёй не будет. Я замолкаю и жду его реакции, любой. Он просто смотрит на меня и молчит. А потом его лицо приобретает совершенно жалобное выражение. — Что за бред, — лепечет Кирилл, — Я что, попал в ёбаные «Сумерки»? Или просто вы — псих? — Ты просил меня сразу перейти к сути, — напоминаю я. — Задавай вопросы. Любые. Он снова ошеломлённо мотает головой. — Нет, нет, нет… Позовите кого-нибудь… нормального. Кто здесь главный? — Я здесь главный, — спокойно отвечаю я. Я готов и к этому, и ко всему, что может произойти после. — Главный вампир? — спрашивает он с кривой усмешкой. — К сожалению, да, — отвечаю я и тут же уточняю: — К сожалению, что вампир. — Тогда покажите клыки, — презрительно выплёвывает он, уже, кажется, окончательно уверившись, что я сумасшедший. — Это не так просто. — я приподнимаю брови. — Самодисциплина, знаешь ли, не хрен собачий. Я питаюсь только донорской кровью. Некоторые телесные механизмы подавлены. — Ага, ага, — кивает он и смотрит на меня как на идиота, так, что мне даже становится немного обидно. — Ладно, — говорю я и снова сажусь на стул возле кровати. — Но тебе придётся мне помочь. Дай руку. — я протягиваю ладонь. — Не бойся, я не кусаюсь. Я подмигиваю ему, и в этот момент всё окончательно проваливается в какой-то дурной, вязкий сюр. Он медленно, с недоверием протягивает руку. Я бережно беру её за запястье, разворачиваю внутренней стороной и наклоняюсь. Он тут же дёргается, пытаясь высвободиться — моя кожа должна быть ледяной для его температуры тела, но я держу крепко, не больно, просто не давая вырваться. Приближаюсь и замираю только тогда, когда касаюсь носом тонкой кожи с выступающими синими венками. Его запах опьяняет. Я вдыхаю ещё раз. И ещё. Отпускаю тормоза — ровно настолько, чтобы он увидел. Парень на кровати окаменел. Я чувствую, как он смотрит на меня, не в силах произнести ни слова. А я ощущаю, как удлиняются и выдвигаются боковые резцы и клыки, как наливаются кровью дёсны, как чуть меняется угол работы челюсти. Это почти не больно. Только очень сильно забыто. И всё равно меня накрывает чем-то близким к эйфории. Я поднимаю голову и пытаюсь улыбнуться, но слишком поздно понимаю, что это была чудовищно плохая идея. — Помогите! — во весь голос орёт Кирилл. Он содрогается от ужаса, вырывает руку, пятится, садится на кровати, забивается к самому изголовью, вжимаясь в него так, будто хочет пройти сквозь стену. — Помогите! Кто-нибудь! Помогите! На крик тут же вбегает Лия — как всегда, дежурившая где-то поблизости. При виде неё Кирилл начинает тыкать в меня пальцем и захлёбывающимся шёпотом лепетать: — Он вампир… вампир… Помогите, пожалуйста, помогите… — Лия, давай пропофол, — командую я. Она уже у столика, быстро набирает препарат в шприц, но тут Кирилл вдруг ломается окончательно. Не кричит больше. Не зовёт на помощь. Просто закрывает лицо руками — обеими, судорожно, как ребёнок, который верит, что если не видеть кошмар, то и кошмар исчезнет — и начинает рыдать. Не плакать даже, а именно рыдать: тяжело, хрипло, с надрывом. Его трясёт всем телом. Плечи ходят ходуном, пальцы вцепляются в лоб и волосы так, будто он пытается содрать с себя собственную кожу вместе с этим новым знанием. Воздух вырывается из него какими-то рваными, жалкими толчками, и от этих звуков у меня внутри всё неприятно сжимается. Лия бросает на меня быстрый взгляд. Я поднимаю руку. — Стой. Она замирает со шприцом в пальцах. — Выйди на минуту, — тихо говорю я. — Пожалуйста. Лия колеблется лишь секунду, потом молча кладёт шприц на столик. Стекло едва слышно звякает. Ещё один взгляд — внимательный, вопросительный, чуть тревожный — и она исчезает за дверью, бесшумно прикрыв её за собой. В палате становится слишком тихо для такого плача. Я сажусь обратно на стул и просто жду. Ничего умнее всё равно не придумать. Не бывает слов, которые могли бы сейчас сработать. Никакое «успокойся» не помогает, когда мир раскалывается надвое и из нормальной его половины тебя одним пинком выбрасывают в другую — туда, где существуют ночные твари, чужая кровь и бессмертие, похожее на приговор. Я это знаю. Почти каждый из нас когда-то проходил через собственную версию этой минуты. Шок, отрицание, ужас, омерзение. И почти всегда самый страшный вопрос человек задаёт не о нас. О себе. Кирилл всё плачет, согнувшись, спрятав лицо в ладонях. Иногда кажется, что он уже затихает, но потом его снова продирает крупной дрожью, и из груди вырывается новый сдавленный всхлип. Я сижу, опершись локтями о колени, и смотрю в пол, на сероватый линолеум, на ножки столика, на оставленный Лией шприц. Очень стараюсь не смотреть на его шею. Не слушать биение его сердца и шум крови в сосудах. Самое паршивое в таких сценах — даже не чужой страх. Самое паршивое — понимать, что он заслужен. Я отлично знаю, как выглядел пару минут назад. Как я к нему наклонился. С каким выражением поднял голову . Увидев такое в своей прежней, человеческой жизни, я орал ничуть не хуже. Со временем учишься жить рядом с этой мыслью, как живут рядом с плохо сросшимся переломом: вроде и ходить можно, и даже бегать иногда, но в дождь всё равно ноет. Рыдания постепенно стихают. Сначала между всхлипами появляются длинные паузы. Потом дрожь становится слабее. Наконец он просто сидит, сгорбившись, всё ещё прикрыв лицо руками, и дышит часто, прерывисто, будто только что выбрался из пекла. Я жду ещё немного. На всякий случай. Потом тихо говорю: — Кирилл. Он не отвечает. — Я не трону тебя. Слышишь? Здесь никто тебя не тронет. Он медленно отнимает руки от лица. Глаза у него красные, мокрые, ресницы слиплись. Щёки в пятнах. Он выглядит совсем юным — моложе, чем казался десять минут назад, когда пытался огрызаться. Но смотрит он на меня уже не с паникой. С отвращением. Будто я не человек. Не собеседник. Даже не хищник. Будто я грязь, случайно принявшая человеческую форму. Я осторожно продолжаю: — Послушай. Я понимаю, что тебе страшно. И у тебя есть полное право меня ненавидеть, но сейчас главное — чтобы ты… — Я стану таким же чудовищем? — вдруг спрашивает он. Голос у него сорванный, тихий, почти шёпот. Но каждое слово бьёт точно и жёстко. Он не отводит взгляда. — Таким же? — повторяет он, и в его лице снова что-то больно дёргается. — Как вы?