Глава вторая. Немой рыцарь и альп
10 июля 2026 г., 22:36
Рассвет ещё не успел забрезжить, а сэр Кай Ритэнхофф уже открыл глаза. Он всегда просыпался так — мгновенно, беззвучно, как будто кто-то толкнул его в бок, ещё до того, как рядом с ним начинала шевелиться Иоланда.
Маркиза лежала тихо, пригревшись у него на груди. Кай скосил глаза и некоторое время любовался тем, как медовые кудри разметались по тёмному покрывалу.
Иоланда была совсем не похожа на крепко сбитого брата-герцога, который, как говорили, весь пошёл то ли в деда, то ли в прадеда — смуглого и черноволосого, как большинство туссентцев. Как и сам Кай.
Интересно, передаст ли она своим детям эти зелёные, смарагдовые глаза и волосы, навевающие мысли о радостно цветущем рапсовом поле? Или туссентская чернота возобладает? Хотя что он думает об этом — он это вряд ли увидит.
В тот день, когда Иоланду выдадут замуж, он соберёт свой нехитрый скарб, повесит на пояс меч, оседлает свою кобылку и уедет куда глаза глядят. Одним странствующим рыцарем на свете станет больше. Обычная история — не он первый, не он последний.
Кай грустно вздохнул.
Сегодня ночью он должен был нести службу у дверей в покои принцессы, а не валяться в её постели.
Но всё случилось как всегда.
Хотя де-факто он всё-таки охранял её сон, можно сказать, более чем непосредственно.
Кай аккуратно, стараясь не потревожить сон своей маркизы, выбрался из кровати. Тихо отошёл к двери, оделся, застегнул все ремни, накинул форменный дублет в ярких туссентских цветах.
Потом, взглянув ещё раз напоследок на спящую, вышел в коридор и встал перед дверью — уже через полчаса его должны были сменить.
Шею привычно засаднило, и Кай потёр старый шрам — верёвка, на которой его собирались в детстве повесить, не убила, но оставила яркую уродливую отметину.
Кай потерял способность говорить в возрасте одиннадцати лет, когда его едва не убили в замке отца — мелкого удельного барона: другой удельный барон, чуть покрупнее, решил расширить свои владения. Земли что отца, что барона-агрессора размах имели не шибко впечатляющий — взгляд без труда охватывал благородные угодья с высоты огородного плетня.
Сейчас, после стольких лет, Каю это казалось просто в своей жестокости нелепым — рисковать головой, убивать и посылать на смерть ради жалкого лишнего акра.
Кая и его семью — отца, мать и старшего брата — подвесили на дереве. Он орал дуром и отбивался, ещё не зная, что кричать ему доводится в последний раз. Но много ли мог сделать мальчик в одиннадцать лет?
Последнее, что помнил Кай, была жгучая боль и треск лопнувшей верёвки, а потом небытие милосердно поглотило его.
Когда он очнулся, над ним стоял человек с зелёными как изумруд глазами, волевым лицом и окладистой бородой — мощный и жёсткий. Человек, прищурившись, смотрел на Кая, а потом спросил:
— Жив, значит, младшенький? Повезло тебе.
Кай приподнялся на локтях и закашлялся, харкая кровью.
Потом огляделся.
Там, где ещё недавно стояли хозяйственные постройки, был разбит уютный огород, зеленела листва и возвышался частокол, теперь было пепелище. Валялись трупы.
Взгляд Кая упал на несчастного барона-агрессора, получившего болт в живот. Кай зажмурился. Враг сдох и даже мести для Кая не оставил. И не иначе как от руки этого самого незнакомца.
— Ну вот видишь, — сказал человек. — Неправ был твой сосед. Только вот что ты теперь будешь делать на этом пепелище?
Кай снова поймал этот зелёный внимательный взгляд с высоты седла, открыл рот, пытаясь что-то сказать, и тут понял, что не может произнести ни звука.
— Слушай тогда, — вдруг сказал человек и спешился. — Я новый герцог Боклерский. Вот этот ваш, с позволения сказать, надел я забираю себе. Ну, — он поднял палец, — конечно, не бесплатно. За это ты, младший сын безвинно убиенного рода, пойдёшь со мной в замок и будешь одним из воспитанников. С гарантированным местом домашнего рыцаря, как только закончишь обучение. Ну что, скажешь?
Принимая это решение, Кай совершенно не думал. Единственным его чувством был панический страх остаться здесь совсем одному, среди этого пепла и золы. Он оглядывался вокруг, видел куски горелого мяса, бывшего когда-то людьми, и боялся узнать среди них родных или кого-нибудь из немногочисленной домашней челяди.
Он быстро-быстро, мелко-мелко закивал головой.
— Ну что ж, — сказал человек. — Значит, будешь рыцарем, если, конечно, сдюжишь.
Новый герцог Боклерский, как позже узнал Кай, титул этот не унаследовал, а завоевал, и человеком-то был жёстким, военным, но и справедливым.
Так Кай попал в Боклерский замок, прибыв в него, сидя перед своим сюзереном на коне.
Сначала лекари в замке думали, что шок пройдёт и всё само наладится, но шли месяцы, а Кай оставался нем.
Единственное, что мальчик мог теперь издавать, было шипение — похожее на то, как скользит змея чешуйками по камням. Ни лекари, ни чародеи ничего не могли сделать и наконец махнули рукой — не такая уж и важная птица, чай, не герцогов сын.
С течением времени из худенького, нескладного мальчика Кай вымахал в высокого, широкоплечего мужчину, типичного туссентца — с чёрными глубокими глазами и тёмными, чуть вьющимися волосами.
Немота не помешала ему стать рыцарем — потому что драться он умел так, как не умел никто. Может, какой-нибудь ведьмак и мог с ним сравниться, но среди других домашних рыцарей одолеть его не мог никто. Ему казалось, что именно здесь, на ристалище, — единственное место во всём огромном белом свете, где справедливость хотя бы более-менее может существовать; где всё решает только то, насколько ты быстр, насколько силён и насколько владеешь мечом.
Немота не помешала ему иметь успех и у женщин — наоборот, даже помогала. Широкоплечий, видный, улыбающийся, но не произносящий ни слова и умеющий слушать, он нравился многим.
Женщины смотрели в его тёмные, смеющиеся или грустные, по настроению, глаза и могли воображать себе целый мир, всё, что хотели, а Кай при всём желании не мог нарушить магию их фантазий, что-то ляпнув невпопад.
Для худородного рыцарёнка судьба его сложилась недурственно, - если не принимать во внимание потерю семьи.
Раз в полгода, когда позволяла служба, Кай ездил в когда-то бывшие его владения, долго сидел там у могил, таращился на надгробья и думал о том, как сложилась бы его жизнь, если бы не распроклятый сосед.
Вряд ли, даже продав все земли, возможно было бы оплатить своё воспитание боклерского рыцаря. Так что старый герцог Каю одолжение сделал.
Да и мечом Каю нравилось махать куда больше, чем капусту сажать.
А к немоте он привык и с ней сросся.
Она не мешала ему ни одного дня в его жизни ровно до того момента, когда он, как дурак, глухо и безнадёжно влюбился в дочь своего сюзерена и благодетеля, презрев всяческий здравый смысл.
Он и раньше видел Иоланду. Собственно говоря, видел её постоянно с того дня, как очутился в замке. Всегда вежливо кланялся или склонял колено перед разряженной как кукла и хорошенькой сестрёнкой лорда-наследника. Пару раз
придерживал ей стремя у пони и, присев на корточки, пытался маленькой надоеде жестами объяснить, почему он не может ответить на миллион её вопросов. Именно не может, а не не хочет.
Девочка имела привычку гонять бедных оруженосцев и в хвост, и в гриву, как будто именно от неё и зависело, получат ли они свои рыцарские шпоры.
А Кай, в отличие от многих, не мог ей возразить.
— А вот это кровосос нашей маркизы, — говорили конюхи про красивую рыжеволосую женщину, всегда сопровождавшую юную маркизу. — Посмотри, как человеком, тварь, притворяется.
Кай лишь пожимал плечами. И юная маркиза, и её кровосос интересовали его мало — в то время все мысли молодого рыцарёнка занимали битвы, походы и слава.
Нелюбви к нелюдям, буйным цветом расцветавшей среди туссентского рыцарства, он тоже не понимал.
Пока рыжеволосый кровосос глядел на него дружелюбно и делал приличествующий случаю книксен, какое его, Кая, дело, пьёт она там свиную кровь или нет?
Всё это продолжалось до тех пор, пока однажды, столкнувшись с Ларой во внутреннем дворике, Кай вдруг явственно услышал слова у себя в голове:
— «А я могу тебя слышать, немой».
Даже если бы ему сейчас немедленно вручили долгожданные рыцарские шпоры, Кай обрадовался бы меньше.
Всё-таки немота, как бы он к ней ни привык, ограничивала.
С тех пор у него появился собеседник, с которым ему не нужно было использовать перо и чернила, чтобы передать любую мысль, хоть немного отличающуюся от бытовой шелухи.
При любом удобном случае они болтали — Кай выговаривал слова беззвучно и беззвучно смеялся, Лара слушала и отвечала.
Они сплетничали про конюхов, кастеляна, горничных и поваров, а потом перекинулись на рыцарство — вот уж кто давал простор для сплетен, слишком широкий для любого воображения.
От Лары Кай узнал, что сэр Кларенс был двоежёнцем, сэр Гальхад в надежде отыскать невесту с мошной пожирнее молодился сверх всякого приличия, заказывая втихаря какие-то чародейские капли, купленные у шарлатана на чёрном рынке, а сэр Милштрам не трезвел полностью уже лет сорок, начиная день с вина, вина и ещё раз вина, и злобная молва утверждала, что, если паче чаяния настанет такой день, то трезвый как стёклышко Милштрам не признает ни одного из своих трёх детей.
Кай рассказывал, что в окрестностях Туссента опять развелись двоедубы и, дабы извести их, был нанят ведьмак. Ведьмак звался Ламберт и двоедубов-то извёл, но при оплате (Кай и его напарник как раз сопровождали казначея и всё видели) так забористо покрыл казначея на все лады, что тот, сам известный матершинник и словоблуд, аж растерялся и Ламберту эти несчастные двадцать крон уступил.
Лара хлопала себя по коленкам и хохотала.
— Так и сказал? Прямо так и сказал?
— Сами виноваты. Надо было легендарного Белого Волка нанимать, а не хамло всякое, мимо проходящее.
Так и прошли пять или шесть лет. Возмужавший Кай получил-таки шпоры и вместе с другими молодыми рыцарями открыл для себя радости плоти и начал часто отлучаться из замка, пропадая в пивнушках и борделях. Он любил женщин, и они любили его. Правда, в голове у Кая тогда совершенно не укладывалось, как можно взять и ограничиться одной.
А потом случился бал-маскарад, и Кай, абсолютно уверенный, что танцует с хорошенькой служаночкой, выпившей пива сверх меры, наплевал на все церемонии и затащил девушку к себе в каморку над кордегардией. Целью его было совершение развратных действий, если по шее не надают.
В отличие от Кая, который маску где-то в первые пять минут потерял, девушка снимать звёздный полумесяц, прикрывавший глаза и нос, наотрез отказалась — играть так играть, — но зато страстно тискалась с Каем уже в коридоре, охотно позволяя снять с себя всё остальное.
Кай, уже распалённый вне всякой меры, всё-таки не хотел выглядеть совсем уж полным козлиной и постарался произвести на свою гостью как можно более яркое впечатление.
Девушка была явно не из робких, но и он был не промах. Пусть знает, что он никакой не мужлан и в изысканных ласках толк знает — ведь как-то одноногая хозяйка борделя с видом, будто выдаёт молодому пьянчуге-рыцарю страшную тайну, поведала:
— Поцелуй женщину там, внизу, — и она твоя навеки.
И в тот самый момент, когда девушке стало совсем уж хорошо, она в голос застонала, выгнулась всем телом, съездила Каю ногой по уху и не успела удержать лопнувшую на маске тесёмку.
Кай поднял глаза и, мигом протрезвев и потеряв весь пыл, с леденящим ужасом осознал, что ноги на его плечах принадлежат не кому иному, как юной маркизе, дочери его сюзерена и его госпоже.
Видимо, смертельная паника и ожидание виселицы очень ярко отразились на его лице. Он отпрянул, как ошпаренный, чуть не свалившись с узкой кровати.
— Стой, подожди! — вскричала юная маркиза и, вывернувшись из пикантной позы, бросилась к нему, обняв за шею.
— Не уходи! Не беги! Прости за маску, Кай! Но как мне было иначе заполучить тебя хоть на миг?
Кай, придерживая девушку, перегнулся через кровать, трясущейся рукой нащупал на столе перо, обмакнул его, чуть не расплескав чернильницу, и написал на куске пергамента:
«Вы просите у меня прощения? Вы?»
Даже сейчас, вспоминая об этом, он улыбался.
Последнее, что он мог тогда себе подумать, — это что юная маркиза, единственная дочь боклерского герцога, оказывается, уже давно к нему, ничем не примечательному, худородному, да вдобавок ещё и немому рыцарю, неравнодушна.
И вдобавок настолько смела, что, презрев всю девичью робость, сама первой признаётся в чувствах.
— Потому что видный ты парень стал, Кай, — сказала ему потом Лара. — Хоть внутри и лопух лопухом.
Может, это Лара госпоже напела про его, дескать, бесконечно прекрасный внутренний мир?
Иначе как так?
Никакие вылазки ни в какие бордели Кая теперь не интересовали, и каждый день он тонул в новом чувстве всё глубже и глубже, понимая, что, даже если в Боклере на многое привыкли закрывать глаза, счастливого конца у этой любви уж точно не будет.
Но поделать с собой, конечно, ничего уже не мог.
Зима сменилась весной, весна — летом, а лето увяло в осень, и опять всё покрылось ледовой коркой — и Кай пропал окончательно, украли у него его сердце.
На Беллетайн, когда весь герцонгский двор жег майский шест и предавался разврату, маркиза назначила ему встречу около заброшенного, полуразваленного восточного крыла замка, где старые крепостные постройки еле держались на обрыве немалой крутизны. На этом обрыве каким-то чудом росли деревья, переплетаясь корнями и коренастыми стволами в странноватый лабиринт, по которому с удовольствием лазала вся боклерская детвора и даже, к удивлению Кая, его лёгкая как пёрышко маркиза.
Но вместо поцелуев в тени деревьев Кая ждало другое. Он почти, почти опоздал — один человек уже держал Иоланду в железном хвате, зажимая рукой рот, а второй, возбуждённо сопя, расстёгивал штаны. Решили позабавиться перед тем, как убить.
Если бы не это, Иоланда была бы уже мертва.
Кинжал сам собой оказался у Кая в руке, и он, подскочив, чётким движением провёл насильнику, не успевшему даже обернуться, лезвием по шее. Кровь брызнула струёй из человека, пытавшегося остановить её руками. Он осел на траву. Бесполезно. С такой раной не выживают. Это был первый раз в жизни, когда Кай убил человека, и вышло это на удивление легко. Всё-таки хорошие рыцари — это прежде всего хорошие убийцы, только при гербах.
Со вторым вышло у Кая ещё легче. Отбросив от себя Иоланду, тот прыгнул на Кая, щеря гнилые зубы с отчаянием поединщика, которому нечего терять. Перебрасывая нож из одной руки в другую, выплюнул:
— Может, я и сдохну сегодня, но тебя с собой заберу.
Но Кай был выше, и руки у него были длиннее. На мгновение раньше, чем кинжал убийцы чиркнул у щеки рыцаря, лезвие Кая вспороло ему живот. Кай спокойно, как на тренировке, надавил на рукоять, чувствуя, как живая мякоть под рукой рвётся и умирает.
Если бы не он, не их с Иоландой планы расстелить его плащ на весенней, почти летней уже траве и заняться всем тем, чем они обычно занимались в её покоях или в его каморке над кардегардией, Лара была бы здесь. Уж она бы убийцам и приблизиться не позволила.
Иоланду трясло от шока, и она даже не рыдала — пищала, скулила, пряча лицо в ладонях, а Кай почти мало что мог сделать, чтобы утешить её. Проклятое немое горло, как и раньше, не могло издать ни звука.
Он перешагнул через мёртвого и умирающего. Ни жалости, ни сожаления к ним Кай не чувствовал — к такому его готовили всю взрослую жизнь.
Потом завернул Иоланду в свой плащ, в тот самый, на котором хотел заняться с ней любовью, и понёс её в замок. Маркиза цеплялась ему за шею и тихонечко выла.
За спасение её жизни он получил капитанские лычки от герцога и страшнейший нагоняй от Лары, которая впредь отказалась оставлять их одних.
И не зря. Кто и почему желал смерти именно его любимой, а не, например, её брату-герцогу, что было бы куда логичнее, Кай не знал.
Но кошмар с покушениями теперь повторялся с завидной регулярностью.
Тогда-то Лара и поведала ему, насколько сильнее она становится от человеческой крови. Тогда-то и случился их с Ларой уговор.
Иногда он желал, чтобы Иоланду выдали замуж куда-нибудь подальше от Боклера, и пусть он будет жить с разбитым сердцем, но зато она будет в безопасности. А он уж как-нибудь. Станет странствующим рыцарем и, на худой конец, наёмником. А потом снова наступала такая ночь, как сегодня, и Кай, обнимая маркизу, шепчущую ему нежности на ухо, просто отказывался думать про то, как будет это «как-нибудь», эта жизнь без Иоланды.
Сменщик Кая, сэр Манфред Штерн, пожилой и потасканный в боях рыцарь, сухо кивнул, заступил на его место. Кай вынырнул из своих невесёлых мыслей и торопливо отдал сэру Манфреду честь.
Сэр Манфред много о чём догадывался, но не выдавал ни многозначительных гримас, ни скабрёзных улыбочек — сэр Манфред был выше этого.
Ну вот и хорошо. А у Кая сегодня было ещё одно дело.
Кай щёлкнул каблуками, сбежал вниз по лестнице и, взяв в оружейной кольчужную перчатку, отправился в свинарник. Кивнув свинарю, который немедленно принялся бухтеть, что, дескать, свиней тут его для кровососов, что ли, разводят, Кай выбрал свинью пожирнее и, оглушив её ловким ударом одетой в кольчужную перчатку правой руки, взвалил жирную тушу себе на плечо.
Путь в боклерские подземелья был долог. В особо узких коридорах свиная туша мешала Каю, и приходилось сначала проталкивать тушу, а потом уж пролезать самому. Сущей глупостью было и то, что он сдуру не догадался зайти к себе переодеться, и теперь по-туссентски нарядный форменный дублет хоть выкидывай.
Наконец и Кай, и свинья добрались до цели своего назначения.
Кай кивнул щетинистому стражнику, и тот кивнул в ответ.
В каменном просторном помещении было куда более прилично, чем в прошлый его визит. Кто-то стёр кровь с пола, вновь горела одинокая свечка. Наверняка вдовствующая герцогиня распорядилась.
— Лара, — позвал Кай, беззвучно шевеля губами, и свалил тушу свиньи на пол. Он знал, что Лара его услышит.
Послышалось шлёпанье ног, и Лара вышла к нему — внешне спокойная, одетая в рубашку из некрашеного льна, доходящую почти до пят.
Кай покачал головой, отмечая, как сильно успели уже деформироваться черты её лица, как бегут по шее багровые полосы. Он знал, что Ларе трудно держать человеческую форму, сидя взаперти, на диете из свиной крови, и знал, как она ненавидит превращаться в то, что не совсем человек.
— Сестричка.
Кай достал миниатюрный кинжал и засучил рукав рубашки. Главное — надрезать так аккуратно, чтобы потом можно было соврать Иоланде, что поранился на тренировке.
— Иди сюда, сейчас тебе полегчает.
***
Лара чувствовала его давно. Не так, как она чувствовала людей и нелюдей, а просто как неясное присутствие. Как будто сам старый боклерский замок, само подземелье наблюдало за ней тысячью внимательных глаз. Это был кто-то очень древний, очень сильный и, честно признаться, пугающий. А Лару, прожившую на этом свете несчитанные годы, не так-то легко было напугать. Кай, как всегда, пришёл к ней вроде со свиньёй, а потом, как всегда, разрезал себе руку и дал ей напиться. Свинья робко зашевелилась в углу — их он ей тоже приносил живыми, памятуя об особенностях альпа. Лара посмотрела на животное с отвращением — кусать его после того, как она напилась густой молодой рыцарской крови, было прямо-таки отвратительно. В голове сразу прояснилось, и жизнь показалась ей почти терпимой. Лара знала, что эффект будет недолгим — слишком мало крови она позволила себе выпить. Взгляд из ниоткуда снова стал пристальнее, и Лара поморщилась. Если неизвестное нападёт, то лучше столкнуться с ним сейчас, пока эффект держится. — Кто ты? — спросила она в пустоту. — Что тебе надо? Пустота запульсировала в ответ. По полу камеры заструился багровый туман, и, оправдывая самые страшные опасения Лары, из тумана медленно возник силуэт. Мужчина был высок, бледен, худощав. На вид ему было лет тридцать пять или сорок, в чёрных как смоль волосах поблёскивали седые пряди. Высший вампир, да ещё и снизошёл до того, чтобы предстать перед ней, жалким альпом, в человеческом облике! Серые, глубокие как море глаза мужчины смотрели даже как-то сочувственно. — Сестричка, — повторил он голосом Кая. — Ну? Это стоило того? Лара вытаращила глаза и испугалась как никогда в жизни. — Что... что... вам надо? — заикаясь, промолвила Лара. Мужчина неторопливо расправил сюртук, будто разговор только начинался. — Ты имеешь право знать, с кем говоришь. Меня зовут Детлафф. Он посмотрел на каменную скамью и, не дожидаясь ответа, сел. Лара кивнула. Свинья в углу, окончательно очнувшись, засучила ногами и издала дикий хрюк. Вампир поморщился, и животное обмякло. Лара сглотнула, представив, что то же самое он может сделать с Каем. Или Иоландой. Или с ней, Ларой. Детлафф коротко кивнул. — Значит, ты Лара. Я видел достаточно, чтобы сделать вывод. Ты не охотишься на людей. И не получаешь удовольствия от их смерти. Он ненадолго замолчал. — Ты напоминаешь мне одного вампира. Он верит, что мы можем жить рядом с людьми. Я всегда считал его слишком мягким, - Детлафф посмотрел ей в глаза. — Но ты даешь ему лишний повод считать себя правым. Лара подтянула колени к груди, запуталась в своей рубахе. — Зачем спрашивать? Я же для вас открытая книга... Детлафф поморщился. — Мне не нравится убивать себе подобных, - он произнес это спокойно, без тени сожаления. — Поэтому сначала я предложу тебе выбор: ты ответишь на мои вопросы, а я утолю твою жажду. Лучше, чем это сделал твой немой спутник. Как будто у неё был выбор. Как будто она могла что-то противопоставить высшему вампиру. И она рассказала. Детлафф слушал внимательно, не перебивая, стальные глаза тускло поблёскивали на бледном лице. Страх перед ним, как ни странно, с каждой минутой становился всё меньше и меньше. Лара рассказывала, как это — жить в горах и голодать по месяцу. Это сейчас она воротит нос от свиной крови, а тогда и крыса была ей за радость. «Послужи мне, — сказал молодой тогда ещё герцог — И будешь пить столько крови, сколько захочешь. Вот только людей травить я тебе не дам». «Ты будешь охранять мою дочь, — говорил он, — даже ценой своей жизни. В тот момент, когда её сердце остановится, остановится и твоё. Ты отныне её тень». «Ты моя! — заявляла маленькая пухленькая девочка с медовыми волосами и глазами цвета весенней листвы. — Моя, и всё тут!» От девочки пахло счастьем и сладостями, и Лара в самом страшном сне не могла себе представить, что такое крошечное трогательное существо можно, пожалуй, укусить. «Тва-а-а-арь! — орал первый убийца-неудачник, когда понял, кто перед ним. — Вон отсюда, тварь, серебром приложу!» «Пощади, — лепетал второй. — Пощади, у меня дела и дочка...» «Я крепко влип, — беззвучно вздыхал Кай, задирая рукав. — Крепко влип, Лара, и не знаю, что мне делать. Убери только зубы, а то будет заметно, что это укус. Я сам надрежу». «Ну и что, — говорил Геральт из Ривии, — насколько мне, милсдарыня, известно, и на альпов распространяется презумпция невиновности». Когда она замолчала, Детлафф еще некоторое время сидел неподвижно, сцепив руки. Казалось, он заново перебирал в памяти каждое услышанное слово. — Хорошо, — произнес он наконец. — Я услышал всё, что хотел, - он поднялся. — Теперь моя часть сделки. Он расстегнул широкие кожаные ремни, скреплявшие куртку, и отбросил её в сторону. Затем отодвинул ворот рубахи. — Пей, — сказал он. — Не жалей меня. Я выдержу, а ты слишком истощена. Не в силах возражать высшему вампиру, Лара на негнущихся ногах подошла и аккуратно склонилась над ним. Под бледной кожей медленно и по-человечески сильно пульсировала кровь. Лара почтительно коснулась его шеи губами, и в один миг природа молниеносно взяла своё. Она вонзила в шею Детлаффа зубы от всей души, и яркий, как солнце, и сладкий, как любовь, эликсир потёк вниз по её гортани, оживляя и наполняя собой, врачуя раны и превращая её существование в жизнь. Наконец-то в жизнь. Огромная мощная сила пела на её дёснах и на её языке и охотно, радостно растекалась по венам концентрированной жизнью. — Пей сколько хочешь, — повторил Детлафф спокойно. — Не бойся, маленький альп. Даже с Каем, который был силён как бык, Лара позволяла себе три, ну, может, четыре больших глотка. И то потом рыцарь ходил целый день бледный как полотно. Что и говорить об остальных, милостиво делившихся с ней крохами человеческой крови. Глаза её расширились от неверия, что такое вообще возможно, что можно черпать чужую жизнь, не стыдясь и не боясь за того, у кого пьёшь. Не соображая, что делает, она подалась к Детлаффу ближе, обняла его руками, продолжая пить, пить, пить. Вампир поддержал её, не дал упасть. Сердце в его груди билось гулко и ровно, перегоняя кровь и солнечное счастье теперь не только для него, но и для Лары. Теперь и для Лары.
