Письма дедушке Дамблдору

В Хогвартсе давно привыкли к странностям. К исчезающим лестницам, говорящим портретам и ученикам, способным устроить катастрофу из обычного урока (но не тогда, когда это близнецы Уизли). Но даже на этом фоне появление группы русских студентов стало событием, о котором шептались не только в коридорах, но и в учительской. Сначала все шло относительно спокойно. Они задавали слишком много вопросов, спорили с учебниками и с подозрительным энтузиазмом интересовались запретными разделами библиотеки. Профессор Снейп уже ощутил на себе последствия взаимодействия с иностранцами. Толпы русских студентах все ещё ходили к нему, искренне прося причащения, хотя никто до конца так и не понял, что они имели в виду. Кто-то утверждал, что речь шла о знании, кто-то — что о зельях, но сам Снейп каждый раз выглядел так, будто пытается мысленно покинуть тело. Однако важно отметить: вовсе не Снейп был началом этого недоразумения. История началась гораздо раньше. Но — обо всём по порядку. В тот вечер в Большом зале было особенно много света. Свечи висели под потолком так, будто забыли, что им вообще-то положено падать. Столы ломились от еды. Английские студенты делали вид, что это нормально. Делегация Колдовстворца старалась тоже делать вид. Получалось не очень. — Они свечи не тушат? — шёпотом спросил один, не отрывая взгляда от потолка. — А если кто-то чихнёт? — Магия, — уверенно ответил другой. — Тут всё на доверии держится. — У нас бы уже три комиссии приехали. И одна — по проверке комиссий. Они сели за стол аккуратно, как на экзамене: спины прямые, лица серьёзные. Девушка с термосом поставила его рядом, как стратегический объект. На нём было написано «чай», но, судя по взглядам остальных, все из русской школы отлично знали: крышку лучше не открывать без крайней необходимости. — На всякий случай, — пояснила она. — Если их напитки окажутся… слишком британскими. Кто-то незаметно развернул свёрток с гостинцами. Запахи распространились мгновенно, как слухи перед сессией: копчёная колбаса, солёные огурцы, что-то неопознанное, но явно родное. Один из англичан осторожно повернул голову и замер, будто услышал древний зов предков. — А у них есть гречка? — спросил кто-то с надеждой. — Не знаю, но если нет — мы завезли. И тут в зал вошёл он. Сначала никто не понял. Просто фигура. Просто шаги. Просто лёгкий сквозняк, от которого свечи синхронно качнулись, как будто тоже решили обратить внимание. Потом поняли все. Девушка с термосом машинально положила на него ладонь, будто термос мог взорваться от эмоционального напряжения момента. Крышка тихо щёлкнула, словно осознала, что вечер только начинается. Он был очень высокий и седой, с длинной бородой, которую он заткнул за пояс, чтобы не мешалась. Мантия переливалась, как ёлочные игрушки. И шёл он так спокойно, будто сейчас достанет мешок и начнёт раздавать мандарины, конфеты «Каракум» и носки «на вырост». Студенты Колдовстворца замерли коллективно, как отрабатывающий строевую подготовку отряд. — …это кто? — очень тихо спросил один, прижимая к себе пакет с гречкой на случай экстренного перекуса. — Подожди, — ещё тише ответил другой. — Не спугни. Вдруг это проверка. Они смотрели долго и серьёзно — с тем самым выражением, с которым обычно слушают преподавателя, внезапно сообщившего: «экзамен устный, но билетов нет, просто поговорим». — Это же… — прошептала девушка с термосом, на всякий случай накрыв его ладонью, чтобы отвар не сбежал от волнения. — Он самый, — уверенно кивнул парень в шапке-ушанке, хотя в помещении было тепло настолько, что даже портреты на стенах мечтали снять свои плащи. — Сто процентов. Я такие бороды только на новогодних утренниках видел. И в очереди за ёлками, когда мороз минус тридцать и все уже разговаривают только свистом. — Дед Мороз, — выдохнули сразу несколько человек. Один рефлекторно оглянулся — не идёт ли Снегурочка с ведомостью по успеваемости. Наступила тишина. Даже где-то рядом перестали жевать — а это, между прочим, было достижение уровня «красный диплом». — А почему он тут? осторожно спросил кто-то, шепотом, будто обсуждал государственную тайну. — Он же… ну… занят обычно. У него график, отчётность, дети, стихи. Он же не просто так с мешком по миру ходит. — Может, по обмену, — предположили. — Международное сотрудничество. — Или у них Новый год круглый год, — задумчиво добавил ещё один. — Образовательная программа. «Введение в чудеса и раздачу подарков, 2 зачётные единицы». Тем временем Дамблдор сел за преподавательский стол и начал что-то говорить. Спокойно. Добро. С той самой интонацией, от которой хочется либо слушаться, либо срочно вспоминать все свои грехи, включая списывание и «я только посмотрю ответы». — Слышишь? — кто-то из русских толкнул сидящего рядом соседа. — Это точно он. Такой голос только у тех, кто знает, кто вёл себя хорошо, а кто на контрольной «чуть-чуть помогал другу». — А мы себя как вели? — напрягся кто-то. — Ну… — пауза, длинная, как очередь в буфет после пары. — По-разному. — Тогда не отсвечиваем. Они отсвечивали. Они отсвечивали так ярко, что ближайшие гриффиндорцы начали нервничать и слегка подсаживаться подальше — мало ли что эти иностранцы умеют, если у них гречка в пакете светится. — Простите, — наконец не выдержал один из колдовстворцев и наклонился к рыжему парню напротив, — а у вас… давно Дед Мороз работает? — Кто? — не понял Рон, всё ещё пытаясь разобраться, почему его чай неожиданно стал пахнуть вареньем из сосновых шишек и слегка шипел. — Ну вот, — аккуратный кивок в сторону преподавательского стола. — Главный. С бородой. В мантии. Который сейчас явно собирается объявить какое-то волшебное мероприятие. Рон моргнул. Потом ещё раз — медленно, вдумчиво, будто надеялся, что зрение обновится до последней версии. — Это Дамблдор. — А… — последовала долгая, насыщенная пауза, сопровождаемая восторженными переглядываниями. — Псевдоним? — Нет, — Рон массировал виски. — Это его имя. Колдовстворцы переглянулись уже совсем иначе — с уважением, трепетом и лёгким ощущением, что им только что показали засекреченный документ с тройным грифом «не разглашать». — Секретность, — шёпотом заключил один, прищурившись так, будто сейчас начнёт конспектировать. — Понимаем. У нас тоже в школе директор официально «Кощей Бессмертный», а неофициально — «Василий Петрович», и попробуй перепутай — зачёт сразу превращается в устный с элементами выживания. — А подарки когда? — уточнила девушка с термосом и деловито открутила крышку. Оттуда повалил такой густой аромат чая с малиной, лимоном и чем‑то подозрительно бодрящим, что ближайшая свеча в канделябре слегка выпрямилась и, кажется, зауважала напиток. — Какие подарки?! — Рон чувствовал, что реальность начинает вести себя не по инструкции. — Ну… обычно же… — она замялась, пытаясь сопоставить британские традиции с родными. — У нас к Новому году обязательно. Даже если экзамены, всё равно сначала ёлка, потом страдания. — Сначала страдания, — поправил её другой, задумчиво глядя в потолок, как будто там были ответы. — Потом ещё страдания. Потом оливье. Потом внезапно оказывается, что завтра зачёт. — А ещё мандарины, — мечтательно добавил третий. — И обязательно кто-нибудь приносит пакет из дома, и потом вся группа живёт на этих мандаринах три дня, потому что «надо доесть, а то пропадут». — И гречка, — вставил четвёртый с философским спокойствием. — Она всегда есть. Никто не знает, откуда она берётся. Возможно, она самовоспроизводящаяся. Традиция, что поделаешь. Рон открыл рот. Закрыл. Оглянулся на Гарри. Гарри, сохраняя достоинство, медленно изображал предмет мебели. Типа «я — шляпа. Меня здесь нет. Я нейтральна». — Он директор, — осторожно произнёс Рон, объясняя британские реалии людям, которые жили по законам совершенно другой магической цивилизации. — Ну конечно, — закивали гости. — Руководящая должность. У нас Дед Мороз тоже отвечает за дисциплину. Кто плохо вёл себя — тому вместо подарка дополнительная контрольная. — И он не Дед Мороз, — обречённо добавил Рон, понимая, что это никого не убедит. Но было поздно. Наступила долгая, тяжёлая пауза. Кто-то из колдовстворцев достал из кармана семечки и начал тихо щёлкать. Скорлупки аккуратно складывались в другой карман — привычка, выработанная годами. — …а вы уверены? — очень вежливо уточнили они. Рон посмотрел на Дамблдора. На бороду. На мантию, которая блестела так, будто её гладили прямо на нём заклинанием «Отгладус Максимус». На спокойную улыбку человека, который либо знает всё на свете, либо уже видел это однажды в 1973-м и теперь просто наблюдает, чем закончится новый сезон. — …теперь уже нет, — честно признался он. С этого дня всё стало немного страннее. Колдовстворцы при встрече кивали Дамблдору с особым уважением — таким, каким обычно приветствуют человека, который может одновременно поставить пятёрку, выдать подарок и устроить внезапную проверочную. Некоторые даже кланялись чуть глубже нормы, будто сдавали зачёт по этикету и выживанию. Один даже попытался оставить ему печенье. Просто на столе. На всякий случай. Рядом аккуратно положил записку: «Мы вели себя нормально. Почти». Другой принёс мандарины. Третий — маленькую искусственную ёлку и попытался незаметно поставить её в углу Большого зала, но был замечен Пивзом, который немедленно включился в культурный обмен и украсил её учебниками по трансфигурации, чьими-то потерянными перьями и одним подозрительным носком, который, судя по всему, жил в Хогвартсе уже не первое столетие. Когда русские студенты попросили «хотя бы гирлянду», Пивз подвесил к верхушке табличку: «СЧАСТЛИВОЙ СЕССИИ» — и исчез, хохоча. Дамблдор печенье съел. Мандарины тоже. Ёлку одобрил. И ничего не сказал. Это только укрепило подозрения.

***

Идея родилась, как это обычно бывает, из скуки, холода, недосыпа и легкой степени безрассудства, усиленной отсутствием нормальных пельменей в радиусе нескольких километров. — А что, если… — протянул Илья, лежа на кровати, завернувшись в плед так, будто это был его последний бастион против британского климата. — Написать Деду Морозу? Илья тем временем уже достал пергамент, аккуратно разгладил его и на секунду задумался, как будто сейчас собирался писать не письмо, а объяснительную в деканат Колдовстворца. Он писал с той самой смесью наглости, искренности и лёгкой культурной ностальгии, которая отличает любого русского студента, оказавшегося далеко от дома, но не от привычки просить «на всякий случай». «Уважаемый профессор Дамблдор! Пишет Вам студент седьмого курса, временно замёрзший, слегка голодный и морально готовый к чудесам. Я понимаю, что Вы заняты спасением мира, управлением школой и, возможно, выполнением обязанностей британского аналога Деда Мороза, однако надеюсь, что в преддверии зимы у Вас найдётся время для небольшого прошения. Я вёл себя относительно прилично (за исключением пары случаев, которые, надеюсь, были списаны на культурные особенности), помогал товарищам, делился чаем и почти не списывал (если не считать коллективное обсуждение). В связи с этим прошу: 1. Самопишущее перо, которое не убегает и не пытается выражать своё мнение. 2. Варежки, которые не кусаются (у нас в Колдовстворце такие были, но они хотя бы предупреждали). 3. И, если Вас это не затруднит, небольшой, скромный, абсолютно не бесконечный (но желательно бесконечный) запас пельменей. P.S. Если у Вас есть возможность — передайте, пожалуйста, привет коллегам из Колдовстворца. Мы по ним скучаем. Особенно по столовой. С уважением и надеждой, Илья Смирнов» Он перечитал, кивнул сам себе и аккуратно свернул пергамент. — И что дальше? — спросила кто-то. — Доставка, — сказал Илья тоном человека, который уже совершал подобные глупости и ни разу не пожалел. Пока. Поздно вечером, когда коридоры стихли, он, пригибаясь и оглядываясь, как настоящий выпускник с опытом ночных походов на кухню, пробрался к кабинету директора. — Это самая глупая идея в моей жизни, — прошептал он, засовывая письмо под дверь двумя пальцами, будто это была граната замедленного действия. — Ну всё, — выдохнул Илья, развернулся и исчез за углом так стремительно, будто у него был норматив по бегу. Наутро он почти забыл об этом. До тех пор, пока на его столе не обнаружился конверт. Илья медленно сел. — Ребята… это либо розыгрыш… либо британский Дед Мороз существует. — Я же говорила, — прошептала Аня, поглаживая свой термос как талисман. — У них просто брендинг другой. У нас — шуба, у них — мантия. У всех корпораций так. Они собрались вокруг, как заговорщики, как команда, которая сейчас либо получит волшебный подарок, либо дисциплинарное взыскание, либо и то и другое одновременно — для баланса. Он вскрыл конверт. «Дорогой мистер Смирнов, Ваше письмо нашло своего адресата, что уже само по себе можно считать небольшим чудом — хотя, должен признать, не самым необычным из тех, что происходят в этих стенах. Вы просите о вещах, находящихся на тонкой грани между необходимым и весьма желаемым. Именно такие просьбы я нахожу наиболее… искренними. Подарки, как известно, получают те, кто умеет ждать и хорошо себя ведёт… хотя иногда я делаю исключения. Особенно для студентов, скучающих по дому и пельменям. Касательно варежек: настоятельно рекомендую не злить их. Они чувствительны к сарказму. Что до остального — загляните в карман своей мантии. Некоторые ответы, как и хорошие традиции, всегда оказываются ближе, чем кажется. И передавайте привет Колдовстворцу. У них, как я помню, по-прежнему лучший чай. С наилучшими пожеланиями, Альбус Дамблдор» В комнате воцарилась абсолютная тишина. — Он… — Паша замолчал, как студент на экзамене, который вдруг понял, что учил вообще не ту тему, не тот предмет и, возможно, не в той стране. — Это он, — прошептала Аня, прижимая к груди тетрадь, исписанную конспектами вперемешку с рисунками ёлок и словами «выучить потом». — Я же говорила. Дед Мороз. Илья медленно сунул руку в карман мантии. Сначала он нащупал что‑то мягкое. Потом холодное. Потом — подозрительно живое, что сразу настроило его на осторожность. Он вытащил всё подряд: — маленькую коробочку, из которой доносился запах, способный заставить любого русского студента забыть про экзамены, пересдачи, обещания «начать учиться с понедельника» и вообще про концепцию ответственности; — перо, которое тут же попыталось вывернуться у него из пальцев, как существо, заранее знавшее, что его ждут рефераты, курсовые и конспекты лекций, написанные в три часа ночи под отчаянное «я успею»; — и пару варежек, которые… тихо зарычали. Не громко — так предупредительно, будто давали понять: «Мы утеплим, но с характером». — Я не буду это надевать, — сразу сказал он. — Ты будешь, — спокойно ответила Аня. — Вспомни зиму в Колдовстворце. Когда ты пытался согреться, обнимая кружку с чаем. В этот момент коробочка сама приоткрылась. Внутри были самые настоящие пельмени. С ароматом дома, кухни и разговоров на повышенных тонах о том, кто последний съел сметану. — Они… — Илья осторожно ткнул один. — Они горячие. — Это подозрительно, — заметил Паша. — У нас в столовой даже чай холоднее, чем нужно. Илья достал один пельмень. Через секунду на его месте появился новый. — Это… — он сглотнул. — Это лучшие пельмени в моей жизни. Варежки тихо зашевелились, зарычали чуть громче — возможно, выражая поддержку или намекая, что они тоже хотят участвовать в процессе. — Я всё ещё не буду их надевать, — твёрдо повторил Илья, хотя отступить было уже некуда.

***

Сначала это выглядело как невинная шутка: два-три письма, аккуратно сложенные, с торжественными подписями и слегка дрожащими строчками. Но, если это касается студентов из Колдовстворца, все приобретает более глобальный масштаб. Пергамент шел в ход пачками, как блины на Масленицу. Чернила заканчивались быстрее, чем терпение преподавателей, а чай в самоваре у русских студентов — никогда. Самовар вообще стоял как стратегический объект: вокруг него строились планы, решались конфликты и принимались судьбоносные решения вроде «а не попросить ли нам что-нибудь совсем невозможное». — Нет, если уж просить, то масштабно! — настаивал кто-то у дальнего стола, укутанный в шарф так, будто в Большом зале стоял январь где-то под Иркутском, а не вполне себе отопляемое помещение. — Какой смысл писать, если не просить дракона? — Дракона тебе в общежитие не поставят, — парировал другой, помешивая чай прямо в кружке заклинанием «покрепче», от чего напиток подозрительно начинал пахнуть не только чаем. — Пиши что-нибудь реалистичное. Ну, максимум — ручного гиппогрифа, и то с разрешением завхоза. — Хорошо. Тогда двух драконов. — Это не «реалистично»! — Это «с запасом»! У нас так принято. Сначала просишь два, потом торгуешься до одного, а в итоге получаешь три, потому что «ну вы же старались». — А кормить их кто будет? — Ну… договоримся. У нас есть пельмени. — Драконы не едят пельмени. — Эти будут. Рядом девочка с серьёзным выражением лица, в идеально выглаженной форме с вышивкой Колдовстворца, выводила аккуратные строчки, время от времени стряхивая с пера снежинки (которые почему-то появлялись сами по себе): «Уважаемый директор (Дед Мороз), прошу выдать мне одну (1) пару носков. Особые требования: — не протираются; — самосушащиеся; — отпугивают слизней; — желательно, чтобы совпадали по цвету». Она задумалась, прикусила перо, оглянулась на самовар, словно черпая вдохновение, и дописала: «Если возможно — с лёгким ароматом корицы. И чтобы бабушка одобрила». Сосед наклонился, заглядывая через плечо: — Ты ещё напиши, чтобы грели до минус сорока. А лучше до минус пятидесяти, вдруг практика будет. — Это по умолчанию, — спокойно ответила она. — Тогда добавь, чтобы не терялись в общежитии. Это вообще главная магия. Она на секунду задумалась и аккуратно приписала внизу: «не исчезают при стирке и не мигрируют по чужим комнатам». Чуть дальше уже вовсю развернулось художественное направление. Пергаменты украшались снежинками, золотыми завитками, морозными узорами и, в одном случае, движущимися миниатюрными тройками лошадей, которые время от времени уносили чужие подписи «на праздник». У одного студента на полях вообще сидела крошечная Баба Яга, периодически ворчащая что-то вроде: «Плохо пишешь, почерк как у первокурсника после трёх бессонных ночей», — и подправляющая буквы костяным пальцем. У другого из чернил время от времени всплывала русалка, лениво тянула «эээх…» и пыталась утащить особенно красивые строки. — Это не письмо, это открытка! — возмутился кто-то, глядя на особенно вычурный экземпляр, где снег шёл даже с обратной стороны пергамента. — А что, если он больше любит открытки? — невозмутимо ответили в ответ, аккуратно подрисовывая Деду Морозу ещё одну звезду на шапке. — Он же Дед Мороз. — Это Дамблдор. — Ну да. Британская версия. У них просто климат мягче, поэтому без тулупа. — У него даже борода есть, — добавил третий. — И возраст подходящий. Всё сходится. Только добавить посох со снежинкой — и вообще один в один. В центре зала разгорелся настоящий литературный кружок, подозрительно напоминающий вечер в студенческом общежитии с обязательным «а теперь кто-нибудь читает стихи». Кто-то уже притащил табурет, кто-то — плед, а один особенно предусмотрительный студент даже поставил самовар, который тихо булькал, как будто одобрял происходящее. — Стихи лучше! Это трогает душу! — заявил высокий юноша и начал декламировать прямо в процессе написания, размахивая пером, как дирижёр: — «О, Дамблдор, великий и седой, даруй мне бурю, снег и вихрь густой…» — Ты просишь метель? — уточнил сосед, приподняв бровь так высоко, что она едва не ушла в астрал. — Личную метель! — торжественно объявил поэт. — Чтобы ходила за мной. — Зачем?! — в голосе соседа прозвучало искреннее человеческое потрясение. — Для атмосферы. — Для насморка, ты хотел сказать. — Для уважения! — поправил поэт с обидой творческого человека. — Чтобы сразу видно было — человек серьёзный, с погодой на «ты». Заходит такой в аудиторию, а за ним снежок тихонько так… фшшш… И все понимают: пришёл не шутить. — Тебя и так видно. Ты в валенках в замке ходишь. Тем временем у преподавательского стола царила тишина, которая была громче любого шума. И только один человек выглядел по-настоящему довольным. Дамблдор сидел, слегка откинувшись в кресле, и с интересом рассматривал первые поступившие письма. Его глаза за стеклами очков сверкали тем самым мягким, опасным весельем, которое обычно предвещало… нечто совершенно непредсказуемое. Он аккуратно развернул письмо с просьбой о «скромном драконе (желательно дружелюбном, но с внушительным дыханием)», кивнул, будто всерьёз обдумывая, и отложил в сторону. Следующее он открыл быстрее. — Хм, носки, — пробормотал он. — Всегда приятно видеть практичность. Ещё одно. — «Личный метельный шторм»… — его улыбка стала шире. — Весьма поэтично. Макгонагалл наблюдала за этим с выражением человека, который уже предчувствует последствия. — Альбус, — произнесла она сухо, — вы же не собираетесь… — Минерва, — мягко перебил он, не отрываясь от очередного письма, украшенного движущимися звёздами, которые время от времени складывались в странные узоры, подозрительно напоминающие славянские обереги, — я лишь читаю. В этот момент над столом завис первый бумажный самолётик. За ним — второй. Потом третий. А затем началось. Письма летели со всех сторон: складывались в аккуратные стопки, сталкивались, путались в воздухе, иногда спорили между собой (одно особенно громкое настаивало, что оно «срочное и драматическое, потому что там просьба вернуть долг домовику»), а другое уверяло, что его нельзя открывать без предварительного стука три раза — «так положено, иначе Яга обидится». И всё это медленно, но неотвратимо образовывало перед Дамблдором… гору. Нет, не гору. Горный массив. Он наблюдал за этим, сложив пальцы домиком, и выглядел так, будто получил лучший подарок за последние годы — или, по крайней мере, нечто, что гарантированно сделает ближайший учебный год гораздо интереснее. — Удивительно, — произнёс он почти шёпотом. — Как много можно узнать о человеке по тому, что он просит.