Даже если я не вспомню.

      Болезнь Альцгеймера. Звучит страшно, надеешься что тебя такое не коснётся, не тебя, не твоих близких, но к сожалению мир бывает жесток.       Джон. Джон Дейви Харрис. Мой Джон. Человек ума, казалось не было ни одной науки, которой он не знал. Физика, химия, астрономия — он говорил о них так, словно рассказывал сказки на ночь, сложные формулы превращались в его устах в увлекательные истории о мироздании. А я был просто Лололошка. Я часто ему помогал, хоть особо до конца и не понимал всех тонкостей его работы. Подать нужный инструмент, записать под диктовку ряд цифр, просто быть рядом, пока он, нахмурив брови, склонялся над очередным чертежом. Я старался. Видеть его счастливым, когда очередной эксперимент удавался, когда его глаза загорались от новой идеи, было самым лучшим моментом на свете.       Но я любил творчество и рисовать. Мой мир состоял из красок, линий и образов. Я рисовал его — сосредоточенного, смеющегося, уставшего после долгого дня. Я рисовал его руки, которые могли собрать сложнейший механизм, и его глаза, в которых, казалось, отражалась вся Вселенная. Мой альбом был заполнен им.       А потом... потом я начал забывать.       Сначала это были мелочи. Я мог забыть, куда положил свой карандаш, или что Джон просил меня принести из другой комнаты. Он добродушно посмеивался: «Лололошка, вечно ты витаешь в облаках со своими рисунками». Я и сам так думал. Творческая рассеянность, не более.       Но однажды я, Лололошка, понял, что стал его забывать.       Я сидел за столом, пытаясь набросать его портрет по памяти. И вдруг замер. Я не мог вспомнить, какого цвета у него глаза. Серые? Голубые? Или, может, с зелёным отливом, когда на них падает свет от лабораторной лампы? Я в панике перебирал в голове сотни его образов, но детали ускользали, как песок сквозь пальцы. В груди похолодело.       Это был первый звонок, который я проигнорировал.       Потом я забыл название его любимой книги, которую он цитировал мне десятки раз. Забыл, как называется тот сложный прибор, который мы собирали вместе целую неделю. Джон начал замечать. Его улыбка стала более натянутой, а во взгляде появилась тревога.       — Ло, ты в порядке? Ты сегодня какой-то тихий.       — Да, всё хорошо, просто задумался, — врал я, а сам отчаянно пытался ухватиться за ускользающую нить воспоминания.       Самое страшное случилось в один из вечеров. Мы сидели в его кабинете. Он что-то увлечённо рассказывал о теории струн, жестикулируя и рисуя в воздухе невидимые схемы. Я смотрел на него, и внезапно его лицо стало для меня... чужим. Я видел перед собой человека, знал, что он мне невероятно дорог, чувствовал это всем сердцем, но его имя... оно исчезло. Растворилось в тумане, который всё плотнее окутывал мой разум.       Я смотрел на него, и в моих глазах стояли слёзы. Он замолчал на полуслове.       — Лололошка? Что случилось?       Я не мог ответить. Я не мог произнести его имя. Я просто смотрел на самого важного человека в моей жизни и не мог его назвать. В тот момент я понял, что это не просто рассеянность. Это болезнь. Та самая, страшная, о которой говорят шёпотом. Болезнь, которая стирает тебя, оставляя лишь пустую оболочку.       С того дня наша жизнь превратилась в борьбу. Но это была наша общая борьба. Джон, человек науки, подошёл к этому как к самому сложному проекту в своей жизни. Он перечитал горы медицинской литературы, консультировался с лучшими врачами, и его лаборатория превратилась в наш штаб.       — Мы будем бороться, Ло, — сказал он твёрдо, глядя мне прямо в глаза. — Наука не всесильна, но она даёт нам инструменты. И мы используем их все.       Наш дом преобразился. Повсюду появились яркие стикеры, написанные его аккуратным почерком. «Чайник. Осторожно, горячо!», «Это твоя комната, Лололошка», «Дверь на улицу. Не выходи один». На стенах он развесил большие фотографии: вот мы вместе собираем модель солнечной системы, вот смеёмся на пикнике, вот я рисую, а он читает рядом. Каждая фотография была подписана: «Мы с Ло. Лето 2023. Ты был счастлив». Это были якоря, брошенные в бушующем море моей памяти.       Он разработал для нас ритуалы. Каждое утро мы вместе просматривали альбом с фотографиями. Джон терпеливо рассказывал мне историю каждого снимка, называл имена, даты, чувства.       — А это помнишь? Ты тогда так смеялся, когда я уронил колбу с красителем, и всё стало фиолетовым.       Иногда я смутно припоминал, и на лице появлялась тень улыбки. Иногда — просто смотрел на незнакомых людей на фото, доверчиво кивая.       Моё рисование стало частью нашей терапии. Джон приносил мне новые альбомы и краски.       — Рисуй, Ло. Рисуй всё, что видишь, что чувствуешь. Даже если не помнишь, что это. Твои руки помнят.       И я рисовал. Я рисовал его каждый день, пытаясь запечатлеть на бумаге то, что стиралось из моей памяти. Мои рисунки стали отчаянными. Линии — резкими, цвета — тревожными. Я рисовал не столько его лицо, сколько своё отчаянное желание не забыть. Джон бережно собирал каждый лист, подписывал дату и складывал в отдельную папку. «Хроника нашей борьбы», — называл он её.       Мы поменялись ролями. Великий ум, гений, теперь ухаживал за простым мальчишкой, который терял себя. Он научился готовить мои любимые блюда, напоминал мне принять лекарства, помогал одеваться, когда я путался в рукавах собственной рубашки. В его глазах больше не было укора или обиды, только бесконечная, всепоглощающая нежность и печаль. Он никогда не злился, даже когда я в сотый раз за утро спрашивал, кто он такой. Он просто мягко улыбался, брал мою руку и говорил:       — Я Джон. Я твой Джон. И я рядом.       Однажды утром я проснулся и увидел, что он сидит рядом на кровати и держит в руках мой альбом. Он смотрел на последний портрет, который я нарисовал вчера. На нём его лицо было почти размытым, словно я смотрел на него сквозь толщу воды.       Он поднял на меня глаза, и я увидел в них слёзы.       — Это я, — тихо сказал он, указывая на рисунок. — Я Джон.       Я посмотрел на него, потом на рисунок. В глубине моего сознания что-то шевельнулось. Тёплое, знакомое чувство. Я не помнил его имени, не помнил наших дней, но я чувствовал его. Чувствовал любовь, заботу и безопасность, которые исходили от этого человека.       — Джон, — прошептал я, и это слово прозвучало как эхо из другой, давно ушедшей жизни.       Он улыбнулся сквозь слёзы и крепко сжал мою руку.       Я не знаю, сколько ещё раз я смогу произнести его имя. Я не знаю, наступит ли завтра день, когда я посмотрю на него и не почувствую ничего, кроме пустоты. Но я знаю, что он будет рядом. Он будет бороться за меня, даже если я не вспомню его имени.