Сказание о джинне-халифе

Та, что пишет это, — Рания, Сказительница, дочь Таниты, матери своей, и мать дочерей своих, Аисы и Райи, и сына своего Имансура, и жена Афиза, мужа своего, что тогда не была ещё женой и матерью, а была свободной и носила в краях своих имя Шади, что значило Сладкоголосая, и брат её, Камил, тоже из рода Шади, что издавна пели на землях от реки Елзаис и до Южного моря, уходили в тот день из гор Карааса, и путь их лежал сквозь песчаную пустошь к востоку от гор тех, и направлялись они в Шиил-Авиль, когда нашли его. В тот день ни души не было в пустоши и на много часов пути вперёд и на столько же часов позади не видали они никого. Лишь черные птицы кружили над дюной и гвалтом своим наполняли небо. И когда поднялся верблюд их на дюну ту, и увидели, что стало приглашением птицам, то спросил старший Шади: — Что за шум там, сестра моя?   И ответила младшая Шади: — То слетелись вороны на мёртвого, да упокоится дух его, и нам нечем помочь ему. Пойдём же дальше. Но остановил брат Шади верблюда их и прислушался. — Он дышит ещё. И был у старшего Шади слух столько же острый, сколько у пустынной кошки, и чувства его были чутки, как у саламандры, что чувствует дрожь земли от шагов твоих до того, как подойдёшь и увидишь её; и потому, хоть были глаза его слепы от рождения, он не мог ошибаться, и был дар его столь же редок и дивен, что и белая кожа его; кожа, что боится пустынного солнца и потому издавна в этих краях называлась приметой несчастья. И потому, что не мог ошибаться слух брата Шади, повели они верблюда к лежащему навзничь, и видели того ближе. Иссохло длинное тело его, и песком занесло его до половины; и пыль, и старая кровь, и суетливые мухи покрывали скудно одетую наготу его; и волосы, спутанные и грязные, упали на лицо его; и ввалились щёки его, и глаза закатились, как у мертвого, и были желты, как Караасские яшмы, и уши его были остры, как оконечья кинжалов. И отпрянула сестра, как отпрянула бы ящерица от раскалённой жаровни, и сказала брату своему: — Это не человек, брат мой, и не стоит нам более здесь оставаться. Поспешим же, ваттари, пока не случилось беды. Но брат не послушал сестры своей, и спешился, и ступил на песок. И сказал он: — Кто бы ни был он, зверь или человек… И нащупал посохом на песке он дорогу к лежачему, и поднялись мухи, как черная туча, но покружив недолго, снова спустились на тело. И когда оконечье посоха стукнулось о бок того, кто лежал, звук издался из сдавленных уст его, и сестра не поверила ушам своим, ведь казался тот спящим без памяти. И Шади опустился на песок подле, и нашел руками своими лицо его, и раскрыл осторожно пальцем иссохшие губы, и налил в них воды из походной бутыли; и снял с себя немного ткани, и смочил её той же водою, и вытер кровь и пыль со лба того, кто лежал, и покрыл той тканью глаза его, чтобы зной и песок не сушили их. И продолжили брат с сестрою путь на сёдлах своих, и сестра говорила: — Как бы чего не вышло. И отвечал ей брат Шади, Шади-Сладкопевец: — Не бери страха в сердце своё, Фаридати. — И слышно было, что под покровом литама своего он улыбался, потому как всегда улыбался брат, называя сестру свою именем этим, одним из многих имён, что дали они друг другу. И они следовали дальше. К ночи ушли они далеко от места, где видели упавшего, и возвели шатёр на песке. И огонь пылал в очаге, на котором стояла пища, и стрекотала пустынная саранча, оставаясь невидимой, когда человек показался во тьме. И когда подошёл он ближе, узнала сестра Шади того, кого видели сегодня в пустыне, и поняла, что дурно было это, и они повстречали джинна: ведь как мог он, лежащий подобно мёртвому в песке, подняться и пойти; и как мог он, иссохший, что лист на солнце, сейчас переступать ногами своими, и как мог он пройти столько часов и нагнать их в пустыне, ведь они с братом шли на верблюде, а у чужака верблюда не было. Приблизился незнакомец с огню, и спросила тогда сестра Шади: — Что нужно тебе от нас? Иди своею дорогой. И незнакомец молвил: — Я пришёл… И шагнул он к огню, но запнулся о камень и рухнул без сил в песок, но не встал, прежде чем продолжать: — Пришёл поблагодарить. — Благодари брата моего и его доброе сердце, — сказала Шади, — это он помогал тебе. — Где же брат твой? Но брата не нужно было звать, ибо он всё слышал и вышел в ту же минуту из шатра, и молвил: — Я Шади, что напоил тебя, а это сестра моя и она тоже Шади. Воистину чудо, что жив ты и смог проделать столь длинный путь. Однако голос твой слаб и тело твоё голодает. Останься же с нами сегодня и раздели нашу скромную трапезу. — Подумай, кого пускаешь ты к очагу нашему. — Сказала сестра ему. — Ведь не видишь ты того, что вижу я. Это должно быть джинн, что говорит человеческим голосом. — Но ведь и ты не слышишь того, что я слышу, сестра моя. Этот человек, кто бы ни был, не враг нам. И остался чужак у костра в ту ночь и ел осторожно, что давали ему. И с поклоном отдал брату Шади ткань, что взял от него в пустыне, и говорил о себе так: — Я Арка, сын своей матери. — Кто же мать твоя? — спрашивали Шади. — Мать моя — Пламеннодланная. Далеко-далеко отсюда живёт она в неволе в высоком чертоге из белого камня и кости, и танцует, и танцем своим заклинает огонь. Долго жил я подле неё, и печали не знала душа моя, но беда и смута омрачили белый дворец. Оттого сказала мне мать моя отправляться в края, откуда родом она и откуда силой забрали её когда-то и привезли во дворец, где обратили в рабыню; «там найдёшь ты своих родных» — так говорила она. Потому я пришел и искал тех, кто был бы похож на неё, но вслед за мной пришли из дворца те, кто желал смерти мне. Они и оставили меня в пустыне на съедение воронам. Там лежал я три дня, пока вы не нашли меня. — Если ты за три дня не погиб там от ран и от зноя, и если мать твоя заклинает огонь, и если глаза твои желты, как яшмы, и уши остры, что оконечья кинжалов, и если сейчас ты сам пришёл за нами, то нет сомнений, что ты не от мира людского, и не стоит тебе быть с нами, когда солнце взойдет и утро настанет.— Сказала младшая Шади. А старший Шади сказал: — Отчего хотели они смерти твоей, друг Арка? — Оттого, что убили отца моего, что сидел на троне в высоком чертоге, и покуда не было у отца других сыновей, я должен был стать после него, но хотели они властвовать сами. И молчала младшая Шади, затаив подозрение, и ела молча свой хлеб с бараньим жиром, а брат её продолжал: — Где же племя твоё? — Я не знаю. — Мы идём в Шиил-Авиль, этот город велик и многолюден, и много языков соседствуют в нём. Там искать можешь тех, кто родня тебе, если пойдешь за нами. И на том погасили они огонь, и Шади легли спать в шатре своём, разделённом поровну занавесью, а чужак остался снаружи, но дали ему соломенный матрас, и ещё покрывало, чтобы мог он укрыться от холода ночи в пустыне. И во тьме шатра говорил брат сестре своей: — Слышу, как вновь недовольно шуршишь ты в углу своём, Фаридати, — словно мышонок. Отчего тебе неспокойно сегодня? Так звал он её, и слышно было, что в темноте половины своей он улыбался. Много лет миновало с тех пор, как он дал сестре своей прозвище Фаридати. Когда мать их Танита, дочь Айи, бывало, занята была стиркой или починкой одежды, то говорила дочери своей Рание: «Иди в шатёр, ваттари, струнка сердца моего, и будь там с братом своим», — и та шла в шатёр. Там сидел без движения брат её, и незрячие глаза его никуда не смотрели; оттого, что был он слеп от рождения и бел, как песчаник, а мать и отец его, и их матери и отцы были черны, как эбеновое дерево, оттого что был он не похож на других от рода и племени своего, дали ему имя Камил, что значило «безупречный», потому как хотели, по древнему обычаю, исправить судьбу его именем этим. И покуда Камил был слеп, то пыталась сестра его, что была годом младше, пробраться к нему незаметно, чтобы выскочить вдруг из угла и напугать брата; но тот говорил всегда: — Кто это там шуршит в углу, сестрица моя или мышь? «Фара, фара!» — дразнил он её всякий раз, когда слышал, что она крадётся, — «Мышь, мышь!». И ни разу Рание не удалось его подстеречь. Оттого и прозвал он её «мышонок мой», сестрица Фаридати, и именем этим звал при чужих, когда истинных имён своих нельзя называть, чтобы не было порчи и сглаза. И сестра при чужих называла его Зилли, что значило «тень моя», потому что всюду бродил он за ней, словно тень, держась за рукав одежды её, и были они неразлучны. Неразлучны, как на двуструнном ребабе — большая струна с малой, как песня неразлучна с музыкой, как тьма ночная с луной, что сияет во тьме; и были вместе, когда не стало на земле ни отца, ни матери их, и бродили по свету от реки Елзаис и до Южного моря, песней и музыкой создавая пропитание себе. И сказала в ту ночь сестра брату с половины своей: — Неспокойно сердце моё, ваттари, ведь три дня назад мне привиделся страшный сон. Этот джинн принесёт нам несчастье и доброта твоя обернется печалью. Но спокойно ответил ей брат: — Не бойся и не грусти, ваттари; Как можешь ты быть суеверной, и печали ждать от доброты нашей, и несчастия ждать от калеки, что еле стоит на ногах, если когда-то говорили такое и обо мне? Разве лучше бы было, если бы мать наша оставила меня умереть и не было жалостливым сердце её? И устыдилась сестра его слов своих, и молчала. И проспав до Третьей звезды, встали они затемно, чтобы продолжить путь свой. И пошли будить чужака, чтобы дать ему одеяние новое взамен ветхого, чтобы прикрыл наготу свою от солнца, что скоро взойдет; и когда зажгла сестра Шади над ним масляную лампу, то увидела, что зажили ужасные раны, что были на нём накануне, и удивилась; и увидела так же, что стал он здоров и красив, хоть вчера ещё походил на мёртвого, и снова удивилась; и в третий раз удивилась она, когда увидела, что крепко и безмятежно спит он, и когда ночное видение тревожит его молодое лицо, сияние исходит от кожи его, и озаряет темноту ночи, подобно сиянию светлячков или тлеющих углей. Жалко стало Шади будить спящего, и хотела она смотреть дальше, и ближе поднесла свою лампу, чтобы лучше видеть его. Но когда поднесла она лампу, капля масла упала на спящего и обожгла руку его; и проснулся тот, кто звал себя Арка, и погасло сияние кожи его, и перестал он быть здоровым и красивым, снова став изможденным и слабым, и печаль прочертила следы на лице его. Смутилась младшая Шади, Шади-Златострунная, и ничего не сказала о том, что видела. После собрали Шади шатёр и постели свои, и дорожный очаг, и посуду свою, что натёрли до блеска песком, и прочую утварь сложили в дорожные сумки, и сели в сёдла на верблюда своего, и пошли, а чужестранец пошёл за ними следом. Так в путь отправлялись они, и трое было их нынче.