И все же

С подножия холма, со стороны реки тянет приятным освежающем холодом, который оставляет на высоких травах хрустальные капли росы. Рассвета еще не видно, однако все вокруг его предвещает — та самая тишина, которая бывает только в эти часы. Все ночные звери уснули — остальные до сих пор спят. Девочки мирно посапывают на воздушных перинах в ателье — даже Коко, которая снова засиделась до поздна. Учитель Кифри переложил её в постель и накрыл одеялом — не хватало его ученицам еще простудится или продуть шею за рабочим столом. Отдых — важная часть становления и совершенствования колдунов, но иногда бывают дни, когда им необходимо пренебрегать. Пусть Кифри и говорит, что бессоная ночь опаснее сломанного пера, сам свои советы соблюдает не всегда. Кисточник свернулся белым комочком у него на коленях, в то время как Кифри уже который час пялится на один и тот же сигил. Оругио время от времени подозрительно глядит на него в непонимании — то ли его друг слишком устал, то ли опять погрузился в глубокие раздумья, которые опутывают его разум слишком часто за последнее время. Он вырезает очередные знаки на новом кольце, будто готовится к чему-то нехорошуему. А Кифри это нехорошее давно носит внутри себя. Сосуд с чаем-бодрянкой давно опустел, чашки высохли, а остатки травы прилипли к глине изнутри. Длинная лента на колпаке рядом развевается от легкого ветра, а плащи согревают двух магов, занятых работой. Что-то грядет, и Кифри давно понял, что Оругио это тоже чувствует. Однако истина остается все такой же обжигающей — Ори только предполагает. Кифри — знает наверняка. — Оругио. Кифри затаивает дыхание. Он не выдыхает и не набирает кислорода вновь. Будто застывает на месте, желая остаться в этом тихом моменте навечно. Но его обрывают. — Да? — Оругио отрывается от своего дела и кладёт перо на камень рядом с чернильницей, в которой сейчас все равно не было необходимости. Кифри — нет. Он продолжает, не отрывая взгляда смотреть на криво начерченный символ у себя на листе, всей душой желая, чтобы он продолжил за него, всей душой выискивая в дрожащих линиях ответы, как лучше поступить. Сигил расплывается — то ли от усталости, то ли от зрения, которое снова сдавало. Кифри не знает, что хуже. Он молчит. Зря он это начал. Зря он поверил в себя, зря решил втянуть в это Оругио и подставить его под удар, зря- Ори касается пергамента, так крепко, до вмятин, зажатого в руках Кифри, и мягким движением тянет на себя. Осторожно, чтобы не порвать, чтобы Кифри сам отпустил и отдал — при желании. Кифри разжимает пальцы и тут же прячет их в кулаки, продолжая смотреть в ту пустоту впереди, которую видит он один. Он сидит так долгие минуты, пока в голове тихими каплями стучит дождь, наполняя все внутри до краёв, снова заставляя задыхаться. Он слушает, но падает последняя капля. Кифри тянется к очкам, снимает их, трет переносицу, но обратно не надевает. — Я не могу увидеть, что по ту сторону реки. Не могу в деталях рассмотреть свои собственные сигилы. И все это… — Кифри сглатывает. Ему вдруг становится не по себе от молчания, от того, что он сейчас скажет, от того, что Оругио ответит. — Я не могу так жить. И не хочу, чтобы так слепо жил кто-то близкий для меня, ведь… Ведь ты уже понял, да? Он не двигается, не сводит взгляда с единой точки, но чувствует, как поворачивает голову Оругио. Кифри и так ждал слишком долго, и больше не может — пока станет ещё хуже. Если не сейчас, то никогда. А «никогда» в его положении означает слишком многое. — Помнишь, я однажды… нашёл кое-что в библиотеке. И ты спрашивал, почему я остановился. Я должен тебе кое что рассказать. И даже если ты возненавидишь меня — я больше не хочу врать. Порыв ветра выбивает очки из ослабевшиз рук, смахивает волосы с выколотого глаза, доносит запах горных яблок с соседнего холма и рассекает тонкую струну, что связывает его с этим миром — не магии, а того, что осталось от надежды, граничащей с отчаянием. — Я ведь не остановился. Я узнал. Я нашёл записи, обрывочные, повреждённый, одного из шляпников. Вспомнил кое-что — и испугался. За тебя. За себя. И… — Кифри чувствует, как по спине стекают капли холодного пота. — Ты всегда догадывался. А я стирал тебе память. Слишком хрипло и тихо были сказаны последние слова. Но они — самые страшные. Дальше легче. Дальше — чтобы ни случилось будет уже после. Кифри слышит тишину — живую, обволакивающюю их обоих. Даже река внизу, кажется, перестаёт течь. На секунду, на две — там, где сердце успевает пропустить удар. И выдох — медленный, тяжёлый. Движение слишком резкое даже для Оругио — он поднимается с земли как пружина. Кифри слышит, как протестует трава под его сапогом — один шаг в сторону, другой обратно, затем за его спину, и последний — у самого плеча. Скрежет. Оругио сжимает переносицу. Так же, как только что делал он сам. Слишком сильно. До хруста. Ещё чуть чуть — и он сорвётся. — Сколько раз? — Не помню. Кифри не слышит, чтобы Оругио сел обратно, но чувствует удар в плечо — тяжелый, почти враждебный — но не отодвигается. Он готов к следующему. Однако его не следует. Кифри лишь чувствует горячие дрожащие пальцы возле предплечья, пальцы, которые впиваются так, что ноют кости. Кифри не отдергивает — заслужил. Оругио тянет Кифри на себя, хватает ладонями его лицо и заставляет наконец сфокусировать взгляд на чем-то кроме его выверенной пустоты. — Дурень. Зачем ты это сделал? Ты сам всегда твердишь о командной работе, но теперь говоришь, что все твои слова — пустой звук? Или думаешь, что я из хрусталя сделан? Он не отпускает. Продолжает смотреть в стекляно-синие глаза. Кифри только тихо, с какой-то отстраненностью продолжает говорить. — Шляпники задумали нечто новое. Не возрождение старой магии — другое. Чего совет не сможет остановить, даже если узнает. А я… — Кифли сглатывает, но продолжает смотреть сквозь Оругио, сквозь всё. — Я знаю, где искать ответ. И ты бы полез за мной. — И ты решил, — голос Оругио низкий, ровный, но в нём кипит, — что я не справлюсь? Что я слишком слаб, чтобы знать? Или что я побегу к совету, как послушный пес? — хватка усиливается, пальцы оставляют на коже глубокие следы. — Я… — Заткнись, — Оругио отпускает его лицо, но не отодвигается. Садится рядом, тяжело дышит. — Ты не спросил меня. Ты не дал мне выбора. Кифри открывает рот. Закрывает. В горле пересохло так, что слова царапаются. — Я ведь не идиот, Кифри. Я знал, что ты что-то скрываешь. Знал, что это связано со шляпниками. Но я доверял тебе — думал, если молчишь, значит, так надо. Он замолкает. И продолжает уже тише, с хрипотцой. — А ты… просто стирал. Воспоминания — то, что делает человека собой. Что ты сделал? Кифри мог бы сказать «я боялся за тебя», мог бы «я боялся, что совет узнает». Мог бы придумать что-то ещё — красивое, объясняющее, оправдывающее. Но он устал врать. Даже себе. — … боюсь. — Почти беззвучно заканчивает Кифри. Голос ломается на середине. Он никогда не произноси этого слова раньше — только не в этом смысле. И не про себя. Он ждёт нового удара. Или ухода. Или презрения — того, чего заслуживает трус, который стирал память другу, вместо того чтобы сказать правду. Но Оругио молчит. Долго. Так долго, что Кифри начинает считать удары собственного сердца. — Прости, — ветер уносит слово дальше, вниз по течению. Река ровно шевелится, извиняясь за то, что остановилась. Небо на востоке начинает сереть. Ещё не свет, но ночь мелкими шагами бродит прочь. Очки так и валяются в траве, колпаки опрокинуты набок, а Кисточник, вероятно, уже греется у камина. Оругио первым встаёт, но не уходит прочь, Кифри все ещё слышит за спиной его тяжелое дыхание. Трава примялась — там, где он стоял слишком долго. — Я зол, — наконец говорит он. — Знаю. — Я не прощаю тебя. — Знаю. Оругио замолкает. На минуту, на две, и Кифри кажется, что вот оно — вот последствия его действий. Он собственными руками разрушил то, что так боялся потерять, что так старался защитить. — Но я не уйду. Пойдём, — голос хриплый, но уже спокойнее. — Скоро подъем. Оругио ждёт. На его ботинок падает очередная капля росы — он не замечает. Кифри не двигается. Оругио фыркает. Шаркает рукой по траве, находит очки Кифри, суёт ему в ладонь. — Вставай, говорю. Он сжимает его плащ и тянет наверх, слыша как скрипит ткань, — не для того, чтобы поднять. Просто, чтобы обозначить свои намерения. Кифри надевает очки и хватается за протянутую руку холодными пальцами. Оругио сжимает их крепче, чем нужно. — Больше никогда, — глухо говорит Оругио куда-то в сторону. — Никогда не смей больше врать. И не смей решать за меня, что мне можно помнить. Даже если думаешь, что спасаешь. — Обещаю. Без клятвы. Вот так просто. Но почему то, Оругио это кажется правдой. Где-то внизу подает голос первая птица. Неуверенно, будто пробуя можно ли уже. И рассвет, все-таки, наступает.