Возвращен к жизни

Алексей Андреевич Аракчеев чувствовал себя в самом приятном расположении духа. Он был в родном Грузино , успел выспаться и поработать, а потому наслаждался неспешной прогулкой рядом маленькой, если не крохотной, речушкой Выйкой. Каблуки его черных, начищенных сапог постукивали по выложенной белым камнем дорожке. Голова графа была пуста: он слушал журчанье воды, легкий шелест ветра, далекое пение птиц. Наконец Алексей Андреевич мог ощутить сладкое освобождение и безмятежность. Его тело, измотанное тяжкими столичными трудами, предвкушало вечернюю баню. Возможно, забвение графа так бы и продолжалось до вечерней бани и после нее, но как водится, в каждой бочке меда есть ложка дегтя. И ложкой этой являлся Михаил Сперанский, не только опальный реформатор, гениальный и прирожденный бюрократ, но и в целом очень приятный, по мнению некоторых людей, человек с тяжелой судьбой. Этот высокий мужчина лет под пятьдесят, на чьем лице уже начали появляться старческие морщинки, шел навстречу к графу Аракчееву в сопровождении его адъютанта. Верный Клейнмихель имел ласковое, официально - пренебрежительное выражение лица, а Сперанский – как обычно бледен и спокоен. Правда, как отметил зоркий глаз графа, сильно облысел за последний год. — Михаил Михайлович! – тонкие губы Аракчеева , обыкновенно плотно сжатые, растянулись в счастливой улыбке,– рад, очень рад. Как Елизавета Михайловна? — Благодарю, моя дочь здорова,– ответил Сперанский, наконец поравнявшись с хозяином имения,– Как ваше здоровье? Слышал, захворали.. Алексей Андреевич хмыкнул, а после отослал адъютанта. Мужчина взял старого знакомого под руку, на что опальный реформатор дернулся, будто его только что ошпарили током, но не отстранился. Аракчеев повел губернатора внутрь сада. — Как быть, Михаил Михайлович, – выдохнул он,– болеть и умирать некогда. Вы, право, как будто испуганы? Не бойтесь, я не кусаюсь.. Граф рассмеялся, но этот смех не понравился Сперанскому. — Я искренне благодарен тебе, Леша.. Но.. —Мы сейчас не об этом. Недавно говорили о тебе с Государем,– он остановился, заглянув в уставшие, серые глаза опального реформатора с тонкими, почти прозрачными ресницами,– Он очень доволен твоей деятельностью в Пензе..Я рассчитываю на твое скорое возвращение в столицу. Михаил опустил взор, рассматривая чистую белую дорожку, пока свежий летний ветерок приятно холодил лицо.На пару мгновений губернатор задумался. — Обо мне? - тихо спросил он,на бледном лбу появилась тяжелая складка,– Неужели нет тем более интересных ? — Миша, не издевайся,– промурчал Алексей Андреевич, начиная снова идти вперед,– ты гениален! Где Его Величеству найти человека талантливее и способнее тебя? Знаешь ведь – у нас большие проблемы в Сибирской губернии. Никто, кроме тебя, не сможет помочь.. Сперанский, на секунду задержавшись на месте, двинулся за Аракчеевым. Он был искренне благодарен ему: помог получить должность Пензенского губернатора, поддерживал, ходатайствовал за него перед Императором. Но то, что происходило между ними, сильно мучило совесть бывшего реформатора, ведь нарушало и моральные, и христианские, и светские нормы. Но если это поможет вернуться на Олимп Российской Империи, должно ли переживать? — Мне ждать скорого назначения? – устало поинтересовался опальный реформатор. — Думаю, что да,– обернулся граф, сложив руки за спиной. Аракчеев улыбнулся. Его доброе, счастливое лицо очень понравилось губернатору , и он улыбнулся в ответ.

***

Раньше они недолюбливали друг друга. Государь Александр Павлович слишком сильно увлекся новым советником, что повлекло ревность «царской дубинки» – Алексея Андреевича Аракчеева. Их тихая вражда могла продолжаться, если бы не опала и ссылка талантливого бюрократа. Консервативное дворянство, недовольное реформами Сперанского, ополчилось на него и попросту устранило. Сын сельского священника, еще недавно вхожий к царю, стал открыто подвергаться гонениям и ненависти. Незавидная судьба. Граф Аракчеев, выходец из беднейшего дворянского рода, воспринял падение Сперанского как угрозу. Михаила Михайловича ненавидели, Алексея Андреевича тоже. Просто за разные деяния. И тогда враги стали приятелями. Граф начал помогать реформатору: помог получить назначение губернатором Пензы. Ссыльный отправлял в Грузино зеленый чай, ведь он помогал Аракчееву бороться с головными болями, которые часто его мучили. Но вскоре их взаимная симпатия переросла в нечто большее. Граф открывал новые горизонты, а губернатор изо всех сил старался вернуться к прежнему положению.

***

Сперанский прижался взмокшим лбом к холодной, потной и мягкой спине Аракчеева, который сидел на краю кровати, свесив босые ноги с некрасивыми потрескавшимися пятками на мягкий ковёр. — Алексей.. Ты меня слушаешь?.. — шёпотом спросил он, прикрыв тяжёлые веки, – Так знай: всё ложь, всё неправда, всё ничтожество.. — Чего это тебя на рассуждения тянет?.. Дурно. Знал я супругу одного чиновника, очень любила лежать и мурлыкать: "Любишь ли ты меня? Будешь скучать по мне? Ах, почему эта ночь так быстро кончилась!". Дурно это, Миша, дурно.. — глухо произнес граф, оборачиваясь к опальному реформатору. Он взял его мокрые щеки с белыми бакенбардами в свои холодные и грубые руки, аккуратно стал гладить большим пальцем, — Родной мой! Мишенька! — внезапно улыбнулся Аракчеев, звонко поцеловав его во взмокший лоб. Сперанский лишь выдохнул, приподнявшись и захватив губы графа в поцелуе, медленном и размеренном. Алексей громко выдохнул, вновь с ногами залезая на кровать. Движения рук у мужчины были плавными, аккуратными. Михаил Михайлович и сам не заметил, как оказался на мокрой подушке, как грубые ладони развели слабые колени, как теплое масло коснулось кожи. Жаркая июльская ночь душила Сперанского, и он устало запрокинул голову назад. «Как хорошо. Боже мой, как хорошо», — думал он, когда притягивал любовника к себе,ближе, теснее. Губы вздрагивали в первом стоне, ощущая ритмичные, ровные движения графа. Складывалось ощущение, что он словно на учениях — всё выверено, всё отработанно. Хотя чему было удивляться, это же Аракчеев. — Мишенька.. К слову, — он немножко хрипел нависая сверху и заключая Сперанского в свои объятия, больше напоминающие стальную хватку удава, — Император давно.. Хотел заняться реформированием нашего законодательства.. Не возьмёшься? Михаил Михайлович, красный и мокрый, с прикрытыми глазами и дрожащими бёдрами, лежал под ним и ошарашенно глядел на любовника. Аракчеев казался серьёзным. — Дам время на подумать, — выдохнул любовник, ловко перехватывая бедра Михаила, перевернувшись и усадив его на себя. Сперанский быстро уперся в грудь Алексея руками. — Наш-шел время! — вырвалось у Михаила вместе со стоном. Колени упёрлись в простынь,а сам реформатор, красный как утренняя заря, резко выгнулся, дыхание на пару секунд замерло. Глубокий вдох— выдох. Михаил совершенно отвык от любовника. Аракчеев аккуратно взял руки Сперанского в свои, притянул их к своим мокрым губам, покрыл слюнявыми поцелуями. "Мишенька, хороший мой, милый мой республиканец, гиена ты моя огненная.." — У Алексея Андреевича, чему удивляться, очень плохо с ласковыми обзывательствами. Интересно, как он величал Минкину? "Ты ж мой черт любимый?" Из горла губернатора вырывался очередной полустон, полухрип. Он быстро нашел горячие, сухие ладони графа, крепко сжал их. Аракчеев двигался быстро, резко. Это вскоре утомило Михаила, и уставшее тело перестало слушаться, превратившись в мягкую, теплую массу. — Ты уже вымотался? – громко выдохнул царский сатрап, резко сев на влажную простынь и заключив Сперанского в свои удушливые объятия. Мужчина с силой впился губами в шею возлюбленного, мокро и грубо поцеловав. Аракчеев поддерживал любовника, давая ему опору и помогая двигаться. Опальный реформатор обессилено уложил взмокшую голову на блестящее от пота плечо графа. Хлюпающи е звуки и прерывистые, неглубокие вздохи и хныканье Сперанского заполнили комнату.