At The Strike Of Midnight

Музыка в бальном зале Бриджертона была прекрасной мелодией, которую Пенелопа Деблинг знала наизусть, мелодией, под которую ей всегда нравилось, когда муж кружил ее на танцполе. Но сегодня скрипки звучали как осы, а смех — как разбивающийся кристалл. Она стояла в самом дальнем углу комнаты с неподвижной, невозмутимой улыбкой на лице и побелевшими от напряжения пальцами в руке бокалом шампанского. Это был рефлекс, отточенный в юности. Броня, выкованная под критическим взглядом матери и отполированная за бесконечные дни и ночи, проведенные в роли незаметной, скромной девушки. Это была улыбка, которая говорила: «Я совершенно довольна» , даже когда она ловила осуждающий косой взгляд соседней вдовы и свой недвусмысленный пренебрежительный жест, шепотом напоминающий о тех днях, когда она была леди Уислдаун, и о затянувшемся скандале с разорванной помолвкой с братом хозяина. Лицемерие задело ее, потому что на противоположной стороне зала Крессида Каупер, теперь Твомбли, вела себя как настоящая леди, вновь втянутая в гущу событий без каких-либо последствий за свой прошлый скандал и социальное отчуждение. И хотя Пенелопа в основном помирилась с Бриджертонами, где время сделало свое дело, были принесены извинения и осторожно и с неохотой восстановлена ​​привязанность, оставались и такие моменты: когда она наблюдала, как ее обидчика чествуют в тех самых комнатах, где, как она когда-то считала, ей было место, в то время как ее саму все еще незаметно наказывали; когда она видела, как Колин смеется и скользит сквозь толпу с жизнерадостностью, не тронутой горем, которое она пережила в одиночестве, потеряв ребенка, которого он так и не знал; или когда Вайолет все еще улыбалась ей с той затянувшейся ноткой вины; когда воздух в этом доме все еще казался удушающим от остатков прошлого. На затылке выступила холодная мурашка пота, комната начала раскачиваться, свет свечей расплывался в головокружительные золотистые полосы. Внезапно большая, уверенная рука легла ей на поясницу, его присутствие мгновенно стало якорем в водовороте напоминаний о каждой ее неудаче. Прижавшись к его прикосновению, она выдохнула, даже не осознавая, что задерживала дыхание. — Ты побледнела, как мраморная колонна позади тебя, — голос Альфреда, прижавшийся к ее уху, прорезал какофонию. — Что случилось? — Ничего страшного, — автоматически солгала она, снова выдавив из себя хрупкую улыбку. Его холодный, оценивающий взгляд голубого цвета пробежался по ее лицу. Она знала, что он все это видел: легкое дрожание бокала с шампанским, бегающие, но не задерживающиеся взгляды, но он не стал настаивать. Он просто повернулся так, чтобы его широкая фигура заслонила ее от комнаты. — Мы уходим. — Альфред, нет, — прошептала она умоляюще. — Ещё предстоит полуночный тост… и фейерверк… — Они несущественны, — возразил он. Направляясь к выходу, Элоиза перехватила их, уперев руки в бока, в свойственной Бриджертонам манере. — Уже уходите, лорд Деблинг? Неужели Пен настолько хрупка, чтобы не остаться до наступления Нового года? Это традиция. Он слегка встал перед ней, защищая от пристального взгляда ее лучшей подруги. — Это целиком моя вина, леди Крейн. Я считаю, что с меня хватит общества на этот год. На самом деле, — продолжил он совершенно безразличным тоном, — я думаю, что с меня хватит на следующее десятилетие. Я отказываюсь брать с собой в январь ни одного из этих людей. Элоиза открыла рот, явно раздраженная, но он не стал ждать ее ответа. Он уже вел ее к входу, крепко обняв ее рукой. Он не оглядывался и не обращал внимания на шепот, вызванный его грубым уходом. Ее комфорт был для него единственной ценностью, а мнение высшего общества — никчемной подделкой. В тот момент, когда дверь кареты щелкнула и лошади рванули вперед, она рухнула на бархатный подголовник. — Прости меня, Альфред. Я все испортила, да еще и в новогоднюю ночь! Ты снова должен был сыграть злодея, а они и так уже так плохо думают о нашей «нетрадиционной» жизни. Мне следовало довести дело до конца. Прости, что я была такой обузой. — Тише. Слово не было выкрикнуто, но оно пронзило ее извинения, словно лезвие, и заставило ее замолчать. Альфред сидел напротив нее, его лицо было наполовину скрыто в тени проезжающих мимо уличных фонарей, но она могла разглядеть, что его челюсть сжата в жесткую линию. — Меня оскорбляет, — начал он, и его голос опустился до того низкого, хрипловатого тембра, от которого у неё всегда слабели колени, — когда ты извиняешься за то, что нуждаешься во мне. Это ощущается как отказ. После двадцати лет вместе ты всё ещё считаешь своё расстройство «досадной помехой» для моего вечера? Неужели ты так мало меня понимаешь, Пенелопа? Он покачал головой. — Моё счастье не в переполненном бальном зале среди людей, которые однажды подвели тебя. Моё счастье — заботиться о твоей безопасности, твоём покое и твоём счастье. Твоё доверие ко мне. Твоя готовность опереться на меня… Это не бремя. — Его взгляд смягчился. — Это мой праздник. Она опустила глаза, чувствуя, как их начинает жечь от подступающих слёз. — Я… мне следовало сказать тебе, что я начинаю себя накручивать, — тихо призналась она. — Да, — согласился он, подаваясь вперёд через сиденье и приподнимая её подбородок кончиком пальца. Его прикосновение было мягким, но выражение лица — всё ещё нет. — Ты должна была это сделать. В тот самый момент, когда на твоих губах появилась первая фальшивая улыбка. Таково наше соглашение. Твоя честность в обмен на мою заботу. Ты понимаешь? Она почувствовала, как её накрывает знакомое, успокаивающее ощущение его уверенности и надёжности. Пенелопа, которая всю жизнь сражалась с миром, отступила. Осталась только его жена. — Я понимаю, — прошептала она. — Что именно ты понимаешь? Она невольно выдохнула. — Я понимаю, мой лорд. — Уже лучше, — проворчал он с явным удовлетворением. Его большой палец медленно скользнул по её щеке. — А теперь. Ты доверяешь мне помочь тебе избавиться от этого беспокойства? Встретить Новый год так, чтобы это было… приятно для нас обоих? Её губы дрогнули в слабой улыбке. — Доверяю, мой лорд. Когда они наконец добрались до своей спальни, Альфред коротко кивнул слугам и уединил их в тишине при свете свечей. Он повернулся к ней, повесив пальто, и в его глазах больше не было недовольства, а появилась та пылкая, собственническая преданность, которая порой перехватывала ей дыхание. Протянув ей руку, она сделала это без колебаний, и в тот же миг, как она положила свою руку в его, он обнял ее и поцеловал нежную кожу под ухом. — Позволишь ли ты мне теперь позаботиться о тебе? — тихо спросил он. — Чтобы помочь тебе отпустить то, что ты принесла с собой домой? Социальная тревога и болезненные отголоски начали сменяться исключительной силой его воли. Ее глаза опустились в тихом покорении, которое она отдала ему не из страха, а из веры. — Да, мой господин. — Хорошая девочка, — пробормотал он, и эти слова вызвали у неё дрожь бессильного вожделения. — А теперь раздевайся. Снимай всё, кроме синей ленты. Она подчинилась, пальцы дрожали от предвкушения, когда она сбрасывала тяжелый шелк и сковывающий корсет. Она почувствовала прохладный воздух на своей коже, но ей не было холодно. Не под его взглядом, следящим за каждым ее движением. Когда она осталась обнаженной, за исключением шелка, завязанного на шее, он указал на двойные стеклянные двери, ведущие на их частный балкон, с которого открывался вид на спящий лондонский парк, освещенный слабым зимним светом. — Повернитесь лицом к дверям и прижмите к ним ладони, — приказал он, снимая жилет и льняную рубашку. Пронизывающий холод стекла обострял все ощущения, пока она в точности выполняла его приказы, превращаясь в натюрморт, обрамленный дверями и предстающий в самом восхитительном свете. Она не обернулась, когда тяжелый топот его ботинок возвестил о его приближении; вместо этого она наблюдала за его отражением в темном стекле, тенью, которая материализовалась в внушительный силуэт ее мужа. В зеркале она наблюдала, как он замер, а его взгляд, скрывающий в себе жажду и нежное обожание, скользил по ней. В его глазах появился отрешенный взгляд, и она поймала себя на том, что красуется и гадает, о каком из их многочисленных личных уроков он вспоминает. Бесчисленные вздохи, стоны и многое другое доносились от его познания ее. Не было ни одной другой души на свете, которая когда-либо заставляла бы ее чувствовать себя настолько уязвимой, но в то же время защищенной, порочной, но заботливой, или использованной и в то же время так сильно любимой. Он подошел к ней сзади, его тело прижалось к ее спине, обжигая ее жаром, но сначала они не соприкоснулись; он просто наклонился, и его горячее дыхание коснулось ее уха. — Ты гораздо больше, чем просто девушка, которую они бросили, — напевал он, — ты королева, которую сама создала. Моё сокровище. Моя жизнь. Его губы коснулись нежного прикосновения к шее и плечу, зубы слегка коснулись кожи, заставив ее ахнуть, а руки нежно скользили по ее бокам, обводя контуры талии и изгиб бедер, которыми он восхищался годами. — Такая восхитительная, — прошептал он, нежно лаская ее кожу. — Каждый сантиметр твоего тела. Твоя сила духа. Стойкость твоего сердца. Это опьяняюще прекрасное тело. Ты моя идеальная, отзывчивая девушка. Его похвала была панацеей. Она растопила последние остатки вечернего напряжения в ее мышцах. Она выгнулась навстречу его прикосновению, издав тихий стон, когда его ладони обхватили ее грудь, а большие пальцы с мучительной медлительностью коснулись ее сосков. Он восстанавливал ее, по кусочкам, своим ртом, своими руками и своими словами. Затем он изменил хватку. Это было едва заметно, но она почувствовала, как нежность сменилась на осознанность. Одна рука обхватила ее талию, притянула ее обнаженные бедра к тонкой шерсти его брюк, заставляя ее выгнуть позвоночник. Его рука нежно, с собственническим одобрением погладила изгиб ее ягодиц. Затем его пальцы нашли ее уже влажную, жаждущую лоно. Он не дразнил её. Он знал её. Один длинный, медленный толчок сзади вперед раздвинул ее ноги и с безошибочной точностью нашел набухшее, нежное место ее желания. Из ее уст вырвался прерывистый звук, приглушенный стеклом. — Вот так, милая, — нежно проговорил он, понижая голос на более глубокий и насыщенный. Он задал неумолимый темп, используя именно то давление, которое ей было нужно, в идеальном ритме кругов, надавливаний и неглубоких впадин внутри нее, от которых окно под ее ладонями дребезжало, а бедра отталкивались от его руки, стремясь к большему. — Посмотри на себя. Так приятно наслаждаешься, прижимаясь к стеклу. Так жаждешь этого. Наслаждение начало разливаться по всему ее телу, сжимаясь с каждым безумным движением его пальцев. Ее дыхание стало прерывистым, прерывистым, запотевая стекло перед ней. Она была близка. Так близка, что мир перестал существовать, а ее мышцы напряглись в сладком, мучительном напряжении, молящем о разрядке. Пока он резко не отдернул пальцы. Из её губ вырвался обиженный крик от потери, и она оттолкнулась от него, ища того трения, которого он ей так не хватало. Терпение, дорогая, — упрекнул он. — Хорошая девочка ждет своих приказов. Обернувшись, она увидела, как он взглянул на каминные часы. Стрелки приближались к двенадцати. — Ты всю ночь сдерживалась, теперь отдашь мне все. Каждую каплю этого напряжения и горя. Дезориентированная и опьяненная удовольствием, она ничего не понимала. — Ч…что? Он снова взглянул на часы. Почти десять секунд. — Новый год, моя любовь. Отсчитай для меня. От десяти. Она перевела взгляд на часы. Секундная стрелка стремительно двинулась вверх. Смятение боролось с повиновением, но, как всегда, повиновение восторжествовало. — Десять. Шлепок! Он опустил открытую ладонь не на её ягодицы, а на самые чувствительные участки её кожи. Боль и удовольствие слились в одно непостижимое пламя. Из неё вырвался крик, отчасти от удивления, отчасти от ослепительного возбуждения. — Девять, — выдавила она из себя. Ещё один шлепок. Уязвимость, вызванная зависимостью от мужа, вызвала у неё головокружительное волнение. — Восемь. Третий удар заставил ее колени подкоситься. Он поддерживал ее, прижимая рукой, словно железным прутом. Пульсация усилилась, превратившись в возбуждающее, обжигающее тепло, которое каким-то образом усилило пустую, ноющую потребность внутри нее, и ее обильная влага стекала по ноге. — Семь…шесть… Теперь ее голос был надломлен. Каждая строчка сопровождалась болезненным, идеальным прикосновением. Боль была просветлением, потрясающим ее, стирающим все обиды, горечь, лицемерие и затаенные неуверенности девичьей юности. Оставалось только это: холодное стекло под ладонями, ощущение его твердости за ее спиной, нарастающее, мучительное наслаждение-боль, которое он создавал своей рукой. — Пять… четыре… Слезы навернулись ей на глаза, не от боли, а от ее всепоглощающей силы. Она словно парила в воздухе, привязанная лишь его прикосновением. Ослабевшая внутри нее оболочка снова закручивалась, становясь все туже и жарче, чем прежде, подпитываемая этим изысканным наказанием. — Три… два… Последние два удара последовали один за другим, толкая её к пропасти, из которой она не могла выбраться. — Один! — всхлипнула она. — Пришло время показать миру, насколько ты великолепна, дорогая. Минутная стрелка часов щёлкнула, и когда первый фейерверк раскрасил ночное небо, Альфред нанёс последний, сильный удар и одновременно снова вонзил пальцы в неё, идеально запечатлев пик её оргазма. Она разразилась долгим, прерывистым стоном, её лоб ударился о стекло, а тело согнулось. Он поддерживал её в вертикальном положении, позволяя её пульсации касаться его, пока мир не перестал вращаться. Затем, когда зазвонили первые церковные колокола, он протянул руку мимо неё, повернул латунную ручку дверей и распахнул их настежь. Ледяной, свежий полуночный воздух ворвался в комнату, обволакивая их разгоряченную, обнаженную кожу дрожащим очищающим ощущением. Следуя старой традиции, они стояли вместе на пороге, позволяя зимнему ветру прогнать призраки прошлого года, воспоминания о заброшенности, тени бального зала Бриджертона и принести с собой свежие надежды нового. Альфред притянул ее к себе, обнял, и они смотрели на балкон. Он поцеловал ее в макушку, затем повернул к себе, чтобы поцеловать в новогоднюю ночь, словно отражая ту страсть, которую он только что продемонстрировал. С Новым годом, моя любовь, — прошептал он. Она прижалась лбом к его плечу, слушая доносившиеся издалека звуки празднования на улицах и размеренное, мирное биение их сердец, затем посмотрела на него с довольной улыбкой на своих изящно поцелованных губах. — С Новым годом, мой господин. Если вы намерены начинать каждый год именно так, то я с удовольствием буду заниматься общественными делами, пока вы будете заниматься мной. Он усмехнулся, затем подхватил ее на руки и отнес в теплую постель. Снаружи праздник продолжался, но внутри он начался именно там, где и должен был начаться всегда: в атмосфере любви и согласия.