Чёрные стволы, чёрные стены

«И что же, Жанна, что же ты будешь делать теперь?» Так вопрошают чёрные, обугленные стволы деревьев под Орлеаном, и выжженная вокруг них земля, и разрушенные стены Сен-Лу да Турели. Словно они единственные — они, никогда не бывшие по-человечески живыми, — смеют говорить с Жанной о будущем. Молчат французы в освобождённом Орлеане. Пленные англичане молчат тоже. И даже цинковые гробы — гробы, по вине Жанны не пустые, — не издают ни звука, пока их грузят в автопоезда, хотя кому уж как не им задавать вопросы Деве с алыми от крови руками? «Вот и взят Орлеан, Жанна, но посильна ли цена, которую пришлось заплатить? Этого ли ты желала, Жанна, этого ли желал Господь: чтобы путь под твоими ногами был устлан трупами, чтобы земля, на которую ты ступаешь, сгорала дотла?» Жанна не знает, что отвечать. Жанна выходит ночью за городские ворота, обязательно в бронежилете, обязательно в сопровождении Жана, одного из давних соратников Дюнуа: «Пусть и взят Орлеан, но поберегитесь, Дева: англичане способны на всякую подлость!» Жанна не спорит, хотя и знает — быть может, от архангела и голосов, ей сложно объяснить свою непоколебимую уверенность, — что англичане распрощались с Орлеаном и больше сюда не сунутся. Орлеанские ночи теперь мирные, Жанна с отбытия из Шинона не помнит таких ночей: не гудят беспилотники, не грохает ПВО, а французы пьяными и трезвыми песнями празднуют победу, славя армию и, кажется, лично её, Деву. В одну из ночей даже суровый Дюнуа, махнув на всё рукой, присоединился, и Жанне чудилось — она слышала его голос в поющей толпе, растянувшейся на всю улицу. Жанна хотела бы выйти из дома, занятого французским войском, влиться в толпу и тоже запеть; у неё, говорили, красивый голос, и она так давно не пела — с тех пор, как покинула Домреми, или, может быть, раньше, с тех пор как явились голоса и ясно стало: отныне не до песен. Жанна не славила бы себя, но ведь победа — не только её заслуга, и она пела бы о солдатах, о Жане, и ещё одном Жане, и Пьере, и Лизетт, и Мартин, и… Но сердце у Жанны обуглено, как деревья под Орлеаном, губы у Жанны разучились складываться в улыбку; и вместо полных веселья улиц Жанну каждую ночь ждут ворота крепостной стены, и земля, пропитанная слезами, и похожие на тени мёртвые стволы. И голоса, не Маргариты и Екатерины, не Господа бога в лице архангела, — голоса свидетелей её победы, вопрошающие: «Жанна, Жанна, что же ты сделаешь?» Орлеан — город-крепость, и сколько ни сидели под его стенами англичане, сколько дронов ни запускали, не вышло ни взять его, ни уничтожить. Но взрывы прокатились по обоим берегам Луары, и в чёрной траве не будут гнездиться зайцы, на чёрные деревья не опустятся птицы, и не отстроить домов из чёрных камней. «Жанна, Жанна, что же ты сделаешь?» Жанны не было здесь, но, прикрыв глаза, она легко воображает, как горело небо, как Орлеан горел; воскрешает в памяти зарева пожаров на пути из Вокулёра в Шинон и кадры военной хроники, которую она смотрела дома, не смея, как многие в тылу, отвернуться от того, что происходит со страной. Может быть, нечто растревоженное этими кадрами проросло в ней опухолью и выпило соки из сердца, может быть, поэтому она не гуляет пьяная по Орлеану, а ведёт разговоры с мёртвыми деревьями. Но не потому ли именно ей — не отвернувшейся, глядевшей во все глаза — уготовано спасти Францию? «Что я сделаю? Я подниму знамя и поведу армию на захваченные города — и не остановлюсь, пока не прогоню англичан с наших земель». «Я предлагала им сдаться, чтобы больше не пролилась ничья кровь, но они хохотали, они обещали сжечь меня, как только я попаду им в руки; и раз они понимают лишь язык войны — я буду говорить с ними на этом языке». «Я заплачу любую цену, как бы ни была она велика, и если путь мой будет устлан трупами — значит, так того желал Господь». — Дева, — окликает Жан, — время позднее, вернёмся в город? — Вернёмся, — соглашается Жанна, и собственный голос кажется ей охрипшим, словно она заговорила впервые с Орлеанской битвы. Война остановима лишь войной. У Жанны нет другого ответа, кто бы ни вопрошал. …Воды Луары, думается ей, должны быть солоны от пролитых слёз.