Вы были, но выбыли

Оуэн отмучивается к утру: всю ночь дрожал в ознобе, удивительно долго продержался — с развороченной-то челюстью, с перевязанным кое-как горлом. Джон сжимал его руку, даже отключаясь от усталости сжимал — глупо, сентиментально, но это всё, что он мог сделать: тратить на себя обезболивающее Оуэн запретил. И вот — всё; упокой, Господи, его душу. Томос закрывает брату глаза, получается не с первого раза, но он, упрямый, пробует снова и снова, пока веки наконец не опускаются. Глупо, сентиментально — но это всё, что может сделать Томос, Томос-оптимист, уверенный, что французы скоро прекратят обстрел, они выберутся из окопа, он отвезёт тело брата домой и похоронит в уэльской земле… Пока что он оттаскивает брата в дальнюю часть блиндажа, к Чарльзу, погибшему на днях (вчера? позавчера?..), и, поколебавшись, неуверенно перекрещивает. Джон наблюдает за ним отрешённо, полусонно. Джон на всё последние дни так смотрит. Джон пару недель спал по три-четыре часа, и в голове шумит, и вокруг шумит тоже — коптеры, стрельба, дроны, стрельба, коптеры, мысли путаются, не верится больше ни во что хорошее, хотя и в плохое тоже не верится, что вообще значит «верить»?.. Томоса подстреливают ночью при попытке уползти за подкреплением. Рану обрабатывает Мэри; ругается, но заверяет: пустяк, царапина, быстро заживёт. Они, конечно, стреляют в ответ, но пока экономный Ричард выпускает по паре патронов из единственной оставшейся винтовки, французы шпарят так, будто о запасах им волноваться не нужно. А может, правда не нужно, может, у них патронов этих — целые ящики; пробраться бы к ним!.. Оуэн попытался. Еды, по счастью, хватает, но Джон запрещает есть досыта: мало ли сколько придётся здесь провести? С водой хуже, но, если пить не больше кружки, дней на пять хватит. Они, впрочем, ребята неглупые, сами всё понимают и экономят как могут; шутят: мы же просто тут сидим, силы не тратим, нам многого и не надо. Веселье это вымученное, но лучше так, чем рыдать над горькой своей судьбой. По мнению Джона, только рыдать им и остаётся, но это мнение он благоразумно держит при себе. Вечером его отзывает в сторону Ричард. — Патроны почти закончились, десяток остался. Протянем ещё день, не больше. Им бы сдаться, да только импровизированный белый флаг из бинтов французы подстрелили, ясно дав понять: пленных они брать не намерены. Окопами не уйти: взрывы разрушили проходы, заперли их здесь, у хлипкого блиндажа, а стоит сунуться наверх — бдительные французы застрелят, через тепловизоры они, что ли, следят? — Скажи остальным, — просит Джон. — Будем… не знаю, готовиться к скорой смерти. Ричард хмыкает. Ну да, как будто они не готовы. Новость эта производит не совсем тот эффект, на который рассчитывал Джон: юный Томми, самый младший из них, среди ночи по примеру Оуэна предпринимает попытку добыть патроны. Что удивительно, добывает; что неудивительно, возвращается с лохмотьями вместо правой ноги. Занимается им снова Мэри, щебечет что-то беззаботное, но, поймав взгляд Джона, едва уловимо качает головой. Томми держится до вечера — на обезболивающем, но всё равно с дикими глазами и в спутанном сознании. «Идиот, — с нежностью думает Джон, меняя ему повязку, — какой же ты идиот, ну куда ты полез». Но говорит, конечно, другое: спасибо за патроны, теперь протянем подольше, авось успеем тебя вытащить. — Не успеете, — одними губами возражает Томми. Джон соглашается. Он вообще не любит врать. Когда заходит солнце, Томми, закутанный в два одеяла, наконец перестаёт дрожать. Веки у него закрыты, не приходится опускать. Упокой, Господи, его душу. Надо выбираться: не зря же Томми за патронами ползал; вчетвером — едва ли, но пусть хотя бы один, отстреливаясь… Подкрепление, конечно, не к кому будет приводить, но один выживший из семи лучше, чем ноль, правда? Французский дрон они, одуревшие от постоянного шума и недостатка сна, замечают слишком поздно. Ричард подбивает его, но — поздно, тоже слишком поздно, и как ни пытайся спрятаться, всё — слишком поздно. Взрыв — и обрушивается тьма.

***

Тихо. Как удивительно тихо, даже в ушах от этой тишины звенит. Или, может быть, это последствия контузии? Джон встаёт, отфыркиваясь от земли, кое-как отряхивается изрезанными, горящими от боли руками. Спина горит тоже, но он, морщась, всё же выпрямляется и оглядывает разрушенный, полузасыпанный окоп. Вот Мэри с переломанными рёбрами. Вот Томос с окровавленным лицом, но даже сейчас уголки губ словно дрожат в улыбке. Вот Ричард — вцепился в винтовку, только так и удаётся распознать. Вот… Джон закрывает глаза — всем четверым; глупо, сентиментально, но что ещё он может, упокой, Господи, их души. И, выбравшись на край окопа, закуривает.