Искупление кровью

Начало ноября 1812. Париж, дождливый вечер. Особняк де Монфор на улице Сент-Оноре.

      В Париже шёл дождь. Мелкий, холодный, упрямый, что пробирается за воротник и поселяется в костях, даже если ты сидишь у камина. Особняк де Монфор, один из самых элегантных на Сент-Оноре, тонул в серой ноябрьской дымке, и казалось, что сам город оплакивает то, что осталось от его величия.       Валентина стояла у высокого окна в своей комнате, прижимая ладонь к холодному стеклу. На улице горели редкие фонари, их стало меньше в этом году, словно даже свет устал от войны. За месяцы, что Люсьен был на фронте, она научилась не смотреть на часы и не ждать писем. Но сегодня… Сегодня курьер пришёл именно к ним. И теперь в её руках был конверт с сургучной печатью, которую она уже сломала. Пальцы дрожали. Она ненавидела эту дрожь, недостойную дочери рода де Монфор, чьи предки сражались за Папу и королей, чья кровь была наполовину итальянской, горячей и гордой. Но когда она прочитала первые строки, холод пробрался глубже, чем любой ноябрьский дождь. «…капитан Люсьен де Монфор получил тяжёлое ранение в сражении под Красным. Госпиталь в Смоленске переполнен. Эвакуация невозможна ввиду отступления армии…»       Она перечитала это трижды, потом в четвёртый, в пятый, пока буквы не поплыли перед глазами. Смоленск. Она видела его на карте. Далеко, так далеко, что казалось, будто это не Россия, а край света, где люди умирают не от пуль, а от холода и безразличия. — Этого не может быть, — прошептала она в пустоту комнаты. Внизу, в гостиной, отец пил чай с матер ью, обсуждая цены на зерно и очередные налоги. Валентина знала, что он уже получил свою копию письма — он был главой семьи, и вся корреспонденция проходила через него. Знала и то, что он не скажет ни слова. Не потому, что ему всё равно (хотя это было близко к правде), а потому что он никогда не показывал эмоций. Дом де Монфор должен оставаться невозмутимым, даже когда сын умирает за три тысячи километров. Она сжала письмо в кулаке и вышла из комнаты, хлопнув дверью громче, чем следовало. — Валентина! — голос матери донёсся из гостиной. — Ты могла бы быть аккуратнее, ты же знаешь, у отца мигрень. Она не ответила. Прошла мимо портрета Люсьена в мундире, висящего в коридоре, он смотрел на неё с холста таким же весёлым взглядом, каким провожал её в прошлом году на бал, смеясь: «Ты самая красивая, сестрёнка. И самая упрямая. Невестам это не идёт, но тебе идёт».       Она остановилась на секунду, провела пальцами по рамке, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, острое и неконтролируемое. В гостиной отец поднял на неё глаза. Сухой, седой старик с каменным лицом, которое даже война не научила выражать эмоции. Рядом с ним сидела мать — худая, всегда бледная женщина, которая когда-то была прекрасна, а теперь лишь устало смотрела в одну точку. — Ты уже видел письмо? — спросила Валентина, не здороваясь. — Я получил его утром, — спокойно ответил отец, отпивая чай. — Твой брат был хорошим офицером. Он исполнил свой долг. — Он исполнил свой долг?! — голос сорвался. — Он умирает в какой-то дыре, в этом… этом ледяном аду, а вы сидите здесь и обсуждаете цены на зерно?! — Валентина, — мать попыталась перебить, но её голос утонул в гневе дочери. — Мы должны что-то сделать! Написать кому-то, отправить деньги, — она шагнула к отцу, протягивая измятое письмо. — Ты ведь знаешь людей, ты говорил, что у тебя есть знакомые в штабе! Мы можем… — Мы не можем. — Отец поставил чашку на блюдце с глухим стуком. — Армия отступает. Никакие деньги и знакомства не помогут. И даже если бы помогли, я не буду рисковать остатками состояния ради того, чтобы спасти одного офицера, который, как и все, пошёл на войну добровольно. — Добровольно? Он пошёл, потому что ты сказал ему, что это честь! Что мужчина из рода де Монфор обязан защищать империю! Ты отправил его умирать! — Валентина! — рявкнула мать, но тут же замолчала, прижав руку к груди. Отец медленно поднялся. Его глаза потемнели, лицо стало жёстче, чем когда-либо. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, девочка. Война — это не театр. Люди умирают. Ты думаешь, я не понимаю, что наш сын, возможно, уже мёртв? Я знаю это. И я знаю, что плакать и кричать бессмысленно. Запомни это сейчас, чтобы потом не страдать всю жизнь. Валентина смотрела на него. В нём не было ничего — ни боли, ни сожаления. Только расчёт. Всегда только расчёт. — Я запомню, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Я запомню это, папа. Она развернулась и вышла, не оглядываясь. В груди горело что-то такое, что она не могла назвать — ненависть, любовь, отчаяние? Это было похоже на пожар, который начинался в сердце и разгорался с каждой секундой.       В своей комнате она подошла к шкафу, где висела одежда Люсьена, оставшаяся после его первого отпуска. Форма. Она смотрела на неё, прикидывая размеры. Они всегда были одного роста. И плечи у неё широкие, как у мужчины, в семье говорили, что это «итальянская стать». Она достала сюртук, сапоги, штаны. Всё лежало на кровати, и она гладила ткань, чувствуя запах брата — табак и кожу, те же духи, которыми он пользовался с восемнадцати лет. — Ты идиот, Люсьен, — прошептала она, сжимая воротник сюртука. — Ты не должен был идти туда. И я не должна была тебя отпускать. Но я не сделаю эту ошибку снова. Она знала, что это безумие. Что фронт — это не место для женщины, что она не выживет, что её убьют свои же или она замёрзнет в снегах. Но когда человек любит, он перестаёт быть разумным. А Валентина любила брата сильнее, чем весь этот холодный, безразличный мир. Через час она сидела на кровати в мужском сюртуке, перевязывая грудь тугой тканью. Сапоги были чуть велики, но это неважно. Она заплела свои белоснежные волосы в тугую косу, спрятала под шляпу, надела на плечи шинель, которую стащила у слуги, и посмотрела в зеркало. Там стоял худой, но жилистый молодой солдат с тёмными глазами и тенью усов над губой. Довольно убедительно, если не приглядываться и если не говорить слишком много. Она оставила записку родителям: «Я уехала. Не ищите. Я найду Люсьена и привезу его домой. Если я не вернусь — значит, я тоже погибла, защищая честь семьи. Что, как я слышала, для вас самое главное. Ваша недостойная дочь, Валентина.» Она не плакала, когда писала. У неё не осталось слёз, только холодная, яростная решимость. В кармане лежали те самые сорок франков и карта, которую она нарисовала по памяти, глядя на отцовский атлас. Дорога была длинной. Но она была готова. На выходе из особняка она столкнулась с Жаном, старым слугой, который служил в доме с рождения её отца. Он уставился на неё, моргнул, потом медленно перекрестился. — Мадемуазель… вы… это не вы, — прохрипел он. — Жан, — она положила руку ему на плечо. — Ты ничего не видел. — Я… но… как вы поедете? Сейчас же зима, война, там… — Я знаю, — она улыбнулась улыбкой, которая больше походила на оскал. — Потому я и поеду.       Она шагнула в дождь, и тень особняка де Монфор осталась за её спиной. В кармане лежало письмо брата, которое она никому не показывала. Его собственные слова, написанные карандашом на клочке бумаги: «Валентина, если это письмо дойдёт до тебя — значит, я уже не верю, что увижу Париж снова. Здесь слишком холодно. И слишком темно. Но я думаю о тебе, о нашем саде в Ницце, о том лете, когда мы ели виноград на террасе, пока мать ругалась, что мы испачкали скатерть. Я бы хотел умереть там, а не здесь. Но если я умру, знай, что я любил тебя. Ты — лучшее, что случилось в этой проклятой семье. Береги себя. Твой Люсьен.» Она сжала письмо в кармане. Ветер хлестал по лицу, срывая капли с шляпы. Вдали был виден въезд на дорогу, ведущую к восточным воротам Парижа. — Я найду тебя, Люсьен, — сказала она, но ветер унёс её слова, словно они ничего не значили. — И ты не умрёшь там. Я клянусь. И она пошла в темноту, которая ждала её впереди.