Цвет ясеня

Происходило что-то странное и Пауль был полон решимости во всем разобраться, вывести преступников на чистую воду, а все тайное сделать явным. Уже несколько дней по всему дому он находил небольшие пучки цветов: длинные и мягкие ножки-стебельки с крохотными фиолетовыми колокольчиками, словно невзначай оставленные то на стуле в столовой, то на диване в гостиной, то на лестнице — и всегда с ощущением, будто это лишь часть соцветия, которую обронили по какой-то нелепой случайности. Если память не обманывала, — а она не обманывала, уроки биологии в школе Пауль любил, как и семейные поездки в лес, — так цвел ясень. Загвоздка заключалась в том, что жили они уж точно не в лесу, да и ясеней в Калифорнии Пауль пока не видел. Всё пальмы, по большей части. Несколько дней он ходил, задумчиво нахмурившись, и провожал коллег долгими подозрительными взглядами. Он мог ошибаться: все же, ботаником, с закрытыми глазами определяющим род и семейство любой травинки, Пауль себя назвать не мог. Грешил на какое-то местное растение, но ясности, как цветы оказались в доме, это не добавляло. Друзья могли намеренно подбрасывать стебельки, но зачем? Кажется, даже у болезненного Флаке аллергии на ясень не было, так к чему эти дурацкие шутки? А если это не друзья и не шутки — кто мог находиться вместе с ними здесь, вдали от города в студии на холме, и проносить внутрь неизвестное растение? Пауль даже как-то раз с опаской лизнул маленький цветочек, ожидая, что с минуты на минуту свалится с отеком Квинке или кровавым поносом от неизвестного яда, но произошло ровным счетом ничего. Только язык уколол привычный, в принципе, горьковатый привкус травы, который Пауль помнил по детству, когда они, — толпа малолетних дебилов, — целыми днями носились по улице и жрали все, что хотя бы отдаленно можно было сожрать. Все же, это был ясень, но это только все усложняло. По утрам, попивая кофе на террасе, днем, окопавшись в студии, как барсук в своей норе, вечерами, сбившись с остальными в одну большую кучу, потому что температура за окном к ночи ощутимо падала, Пауль цепко разглядывал лица коллег в попытках высмотреть скрытые мотивы. Кто? Кто пранковал и газлайтил его цветами ясеня? Не стесняясь, Пауль пялился на остальных, жаждая получить ответы, а остальные пялились в ответ. Рихард, по обыкновению, выдержал его взгляд с вызовом и вздернутым к потолку носом, а на наезд заносчиво ответил, что, во-первых, не понимает, о чем Пауль толкует, а во-вторых, в гробу видал дурацкие вопросы Пауля в общем и Пауля самого в частности. Подозрительно, но в духе Рихарда, поэтому, поколебавшись, Пауль вычеркнул их лид-гитариста из списка подозреваемых. Пока. Тилля долго не удавалось поймать вдали от стальных, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз: они или работали все вместе или Тилль прятался непонятно где со своим блокнотом. Да и Пауль в целом сомневался, что добродушный увалень с глазами старого бассета, коим был их вокалист, может так странно шутить. Впрочем, заметив повышенное к себе внимание, Тилль подошел сам и спросил, какого черта Паулю надо, а, выслушав, безразлично пожал плечами и бесхитростно оповестил, что цветы видел и думал, что приносит их Пауль. Пауль оскорбился для виду, но окончательно уверился, что это не Тилль. Флаке ничего не знал. Похлопал удивленно глазами, стойко выдержав поток намеков и скользких вопросов, и сказал, что ничего подозрительного не замечал и никаких цветов не видел. Это тоже звучало подозрительно, так что Флаке из списка подозреваемых Пауль вычеркивать не стал. Кто знал этого тихушника-очкарика? Самыми-самыми подозрительными выглядели Оливер и Шнайдер: воробушек-социофобушек, поселившийся на дереве, вполне мог найти где-нибудь похожие на цветы ясеня ростки, а Шнайдер слишком много времени проводил с Паулем и не мог не нахвататься дурацких привычек и глупых шуток. Впрочем, зачем Оливеру было приносить в дом найденные неизвестно где растения, как и оставлять их в самых неподходящих местах, Пауль придумать не мог. Соваться к нему было немного боязно, а вот Шнайдер на расспросы с каменным выражением лица предположил, что это могут быть мыши, мастерящие себя гнезда в полых стенах дома. Звучало до крайности подозрительно, хоть и логично, поэтому этих двоих Пауль решил оставить на сладкое, чтобы во всем разобраться, и вот сегодня подходящий день, наконец, настал. В доме остались только сам Пауль и Шнайдер, а значит, ничего не мешало сначала обшманать воронье гнездо Оливера, а затем, если обыск не принесет плодов, припереть к стеночке Шнайдера. Осторожно Пауль забрался в обиталище Оливера, но в тесной комнатушке было место только для кровати и небольшой тумбочки, так что поиски не заняли много времени. Смятое одеяло, под матрасом и самой кроватью, в чемодане, ящиках и щелях дощатых стен — нигде Пауль не нашел ничего, напоминающего цветы ясеня. Впрочем, травы в домике хватало — Пауль подозревал, что пряно пахнущие корешки и листья Оливер заваривал себе в качестве чая. Или раскуривал в самокрутках — так сразу и не разобрать. На ветвях дерева поблизости или там, где было реально забраться, вообразив себя кем-то моложе лет на двадцать, тоже не росло ничего похожего, так что к двери комнаты Шнайдера Пауль подошел с видом Шерлока, решившего сложную загадку. Он прислушался, но изнутри не доносилось звуков чьего-то присутствия, так что мелькнувшая мысль постучаться мгновенно улетучилась из головы и Пауль осторожно потянул за ручку, а после и заглянул внутрь. Шнайдера видно не было, зато шумела вода в ванной, и в любой другой ситуации Пауль отступил, если бы не одно «но» — знакомые цветы, усевавшие пол вокруг кровати, постель с подушкой и во множестве торчавшие из корзины для бумаг. Опешив, Пауль замер в проеме, с глупо приоткрытым ртом разглядывая открывшуюся ему картину. В голове не укладывалось, как Шнайдер мог так сглупить и оставить следы своего преступления на видном месте. Неужели Пауль плохо его учил?! Эта растерянность и сыграла с ним злую шутку. Только от нее, сковавшей тело, Пауль не среагировал вовремя, не скрылся в коридоре, вернув дверь в прежнее состояние, когда вода перестала шуметь. Когда в комнату вернулся Шнайдер с полотенцем, скрывшем его лицо и голову. Когда Пауль увидел знакомые цветы, во множестве своем опутывающие руки, торс, бедра — всего Шнайдера целиком от щиколоток до самых плеч. Тонкие стебли вились по светлой коже, как по ветвям дерева, свисали бахромой на локтях, в паху, под грудью, росли… Росли прямо из его тела, и это одновременно выглядело и мерзко, и странно завораживающе, так что Пауль не мог ни пошевелиться, ни отвести взгляда. Это все было по-настоящему? Или все же в том цветке, который он лизнул, был яд и теперь Пауль галлюцинировал, пуская слюни где-нибудь в больничной палате? Как вообще на человеческом теле могли расти цветы?! Шнайдер, наконец, закончил вытирать волосы и отнял полотенце от лица, пересекся с Паулем взглядом и рефлекторно попытался прикрыть тело, вскрикнув и выматерившись. — Твою мать, что ты тут делаешь?! Он выглядел по-настоящему злым и испуганным, попятился, продолжая неуверенно удерживать у груди полотенце, которое при всем желании не могло скрыть от взгляда Пауля цветы на длинных ногах и руках. Несколько стеблей от возни оторвались от кожи и упали на пол — наверняка именно так, как все те разы ранее, когда Пауль находил тонкие зеленые усики на стульях и диванах. — Так это не шутка… Это… Ты… — едва выталкивая из себя слова, произнес Пауль. Он не мог поднять взгляда от тела перед собой: белая кожа в светло-зеленых стебельках, россыпь фиолетовых колокольчиков, розетки бугорков и углублений на теле, из которых цветы и росли… Странно, но зрелище не вызывало у него отвращения, наоборот: Шнайдер смотрелся удивительно… Естественно, покрытый цветами. Цветами, выползавшими прямо у него из кожи… И его член… Пауль потряс головой, стараясь не пялиться на пах Шнайдера, но невольно продолжал раз за разом скользить взглядом туда, где цветы росли особенно густо — так, будто заменяли волосы. — Где остальные?! Истеричные нотки в знакомом голосе немного привели в чувство. Подняв взгляд и посмотрев Шнайдеру в лицо, Пауль дернулся от неожиданности: вокруг глаз у того под кожей пульсировали и извивались зеленоватые прожилки, а сами глаза горели нестерпимым колдовским огнем, не дававшим шанса ни отвернуться, ни сделать лишний вдох. Все выглядело так, словно… Словно Шнайдер не был человеком. Но как это возможно? В голове у Пауля роились обрывки разрозненных мыслей — и ни одной толковой. Он хотел понять, что происходило, и хотел, чтобы Шнайдер успокоился. А еще хотел, чтобы его собственное сердце перестало ломиться изнутри в ребра так, будто требовало свободы. — Они ушли в город. Мы одни здесь… Пауль не знал, почему медленно поднял ладони в безоружном жесте. Он не боялся, но… Боялся Шнайдер? Продолжал пятиться, судорожно вцепившись в полотенце, и без конца блуждал глазами по комнате, словно пытался найти пути для побега. — Я не хочу тебя убивать! Не приближайся! — почти плача, вновь истеричным тоном бросил Шнайдер, заставив Пауля похолодеть. Убивать? Его?.. За что? — Зачем меня убивать? — глупо переспросил он, замерев и растерявшись от абсурдности прозвучавших слов. — Затем, что ты всем расскажешь… Никто не должен знать обо мне… Я не хочу… С каждой произнесенной фразой голос Шнайдера становился все тише, так, словно он уже убил Пауля и горько сожалел об этом. Он все продолжал шагать назад, пошатываясь и комкая полотенце, пока не оказался в углу помещения, самого себя загнав в тупик. Его глаза все еще горели — так нестерпимо ярко, что почти слепили, все еще извивались под кожей зеленые то ли корешки, то ли вены, но в лице застыл страх, паника такая сильная, что Шнайдер вряд ли полностью соображал, что происходило. — Я не скажу, — раньше, чем успел хорошенько подумать, выпалил Пауль. Слова просто сорвались с языка. Да и что и кому он должен был сказать? Что Шнайдер какая-то нечисть с цветами на теле? Пауль был уверен, что в психушке ему не понравится — слишком скучно и никто не воспринимает всерьез. А его туда точно упекут, вздумай он болтать нечто подобное.— И я не хочу делать тебе плохо. Шнайдер, ты чего? Это же я. Ну… Пауль? Разве я могу хотеть сделать тебе плохо? Шнайдер от его слов замер, как истукан. Кажется, даже дышать перестал — лишь буравил Пауля глазами, будто пытался высмотреть саму душу. — Не скажешь? — медленно переспросил он, не моргая, и сделал маленький шажок вперед. — Не скажу. — Никому? — Я могила, Шнайдер. — Ни единой живой душе, Пауль? С каждым словом Шнайдер приближался, забыв про страх, пока не оказался так близко, что навис и тяжело теперь смотрел сверху вниз, как делал всегда, когда хотел осадить закусившего удила Пауля. В этот раз, правда, не было шуток: была только серьезность в знакомом лице, едва ощутимый травянистый аромат цветов и колдовские зеленоватые всполохи в наполненных тревогой глазах. — Да кому я, по-твоему, могу и самое главное захочу об этом рассказывать?! — взвился Пауль, возмущенно посмотрев в ответ. — И о чем — об этом?.. — тише добавил он, снова скосив глаза на соцветия, одно из которых прямо перед его носом пробилось через кожу Шнайдера и мягко поползло вверх по шее. — О том, что ты… Э-э-э… Болеешь? Это заразно? Шнайдер еще несколько секунд буравил его взглядом, потом фыркнул — почти расслабленно, и чуть отдалился, а Пауль понял, что не может пошевелиться. И вовсе не метафорически: оказалось, что его ноги опутали… Корни? Протянувшиеся у Шнайдера из щиколоток самые обычные: ветвистые, извивающиеся, в коре — живые корни! Под его взглядом они медленно втянулись обратно в Шнайдера, не оставив на его теле и следа, хотя еще минуту назад — Пауль мог в этом поклясться — из-под кожи выныривали мощные древесные отростки. — Охуеть… — обронил Пауль. Медленно он осел на пол и перевел на Шнайдера, замершего чуть поодаль и нервно обдирающего с плеч особенно назойливые длинные цветки, оторопелый взгляд. — Это похоже на что-то заразное по-твоему? — криво ухмыльнулся тот, но это хотя бы была попытка улыбнуться, разве нет? Пауль уже не знал, что ему думать. Вряд ли больной человек мог контролировать проявления своей болезни. Так ведь?.. Медленно Пауль покачал головой и решил, что на полу вполне удобно, тем более, под жопой оказался мягкий ковер. Собственные ноги казались ему сейчас слишком ненадежной опорой, чтобы попытаться встать. — Объясни мне… Пожалуйста. Я клянусь, что все останется строго между нами. Пауль помолчал, а после неуверенно добавил: — Это точно не заразно? Шнайдер закатил глаза — и Пауль нервно хохотнул, почувствовав, как часть напряжения ушла — слишком знакомый был жест. Это точно Шнайдер, а не какая-то неведомая враждебная тварь, жаждущая разорвать Пауля на куски своими корнями-ветвями. — Это не заразно, болван. Шнайдер тоже замялся, а после, оторвав с себя из парочку самых неудобно расположенных соцветий, потянулся к ящику с трусами. — Сядь на кровать, мне неловко смотреть, как ты там валяешься. Пока Пауль почти ползком, хватаясь за мебель и стены, дошел до кровати, Шнайдер натянул трусы и набросил на плечи рубашку, перестав, наконец, смущать хотя бы частью… Особенностей своей внешности, пусть Пауль невольно и пытался высмотреть больше. Наверно, это было что-то из разряда расковыривать ранку на коленке: больно и неприятно, но невозможно оторваться. Ткань рубашки топорщилась там, где в нее упирались пучки цветов, да и застегивать ее Шнайдер не стал, поэтому ничего не мешало Паулю блуждать глазами от одного тонкого усика к другому, мягко обнимавших грудь Шнайдера и покачивавшихся у сосков. — Как скажешь. Только не души меня своими ветвями, — сказал Пауль, тут же наткнулся на раздраженный взгляд и прикусил язык. Возможно, шутка и правда вышла неудачной, но извиняться он не планировал. — Что? Ты, конечно, сказал, что не хочешь меня убивать, но… — От этого секрета зависит моя жизнь! Как я, по-твоему, должен был отреагировать?! — Не знаю! Сказать «Не бойся, Пауль, я твой Шнайдер, а не злобный древесный дух, занявший его тело»! Шнайдер поджал губы — и это был тоже слишком знакомый жест, чтобы всерьез думать о глупостях вроде одержимости или пришельцах, так что Пауль относительно расслабленно развалился на кровати и теперь ждал объяснений. — А что, если «твой» Шнайдер — это древесный дух?.. Не злобный, но… — тихо сказал Шнайдер, так и оставшись стоять поодаль и нервно перебирая пальцами. Пауль моргнул. Потом моргнул еще раз. Наверно, ему послышалось? Или нет? Шнайдер выглядел серьезным — и испуганным, жался задницей к столу и смотрел на Пауля затравленным взглядом. Но все это ведь не могло быть правдой? Какой еще древесный дух? — Чего ты там стоишь? Я ведь не кусаюсь. Ты, вроде, тоже? Сядь рядом, пожалуйста. Я, кажется, не расслышал. Собственный голос заскрежетал, как наждачка, как ноготь по деревянной линейке, так что Пауль даже дернулся. Он похлопал ладонью по постели рядом с собой, подкрепив отвратительный звук двусмысленным жестом — в собственных лучших традициях, а после смотрел, как нерешительно Шнайдер приближается к кровати. Словно шел в клетку к тиграм, словно это Пауль был тут неведомо кем и с неведомо какими мотивами и неведомыми же способностями. Наконец, Шнайдер остановился рядом, перед носом оказался его торс в зеленых побегах, в этих дурацких мелких фиолетовых колокольчиках, так долго не дававших Паулю покоя — и это было совершенно не важно, пока Шнайдер смотрел на него с такой паникой в — теперь уже — привычно голубых глазах. Интуиция подсказывала, что в любой момент Шнайдер снова может выпустить корни и колдовские огни и бог весть что еще, но еще интуиция подсказывала, что тот не станет этого делать, если Пауль не попытается причинить боль. Как будто ему в голову могла прийти такая мысль. Медленно Пауль протянул руку, схватил Шнайдера за ладонь и усадил рядом с собой, заставив двигаться неловко, как куклу на нитях в неумелых руках. — А теперь скажи это еще раз в мои большие уши, чтобы я мог лучше тебя слышать. Шнайдер нервно хмыкнул, но чуть расслабился. — Я — древесный дух. Дриада, если так понятнее. Слышал о таких? Это правда. Такие существуют на самом деле — я существую на самом деле. Ожившее дерево. Грут, практически, если для тупых. Только, как видишь, человекоподобный. Мои родители мне не родители, они просто люди, которые согласились хранить мою тайну и позволили влиться в ваше общество. Я не опасный, не причиняю людям вреда, просто хочу жить в вашем мире и играть на барабанах и почти смирился с тем, что мои любимые палочки делают из древесины… Он говорил и говорил, поэтому Пауль, не сводивший с него глаз и так и не выпустивший из рук его ладонь, сжал ее посильнее, чтобы обратить на себя внимание и прервать этот поток, больше похожий на исповедь или оправдания. Шнайдеру совершенно точно не было нужды за что-то оправдываться. — Ладно. Дай мне пару минут это переварить, но… Ладно. Я тебе верю, — тихо сказал Пауль, и в глазах Шнайдера мелькнуло что-то, подозрительно похожее на слезы. Пауль не хотел слишком зацикливаться на этом, как и на том, что его глаза тоже как-то странно повлажнели. — Я пытался понять, откуда цветы ясеня, а все это время это был ты… Тебе не больно? Он продолжил говорить тихо — Пауль убеждал себя, что это для того, чтобы не пугать Шнайдера еще больше, но версия, где он скрывал дрожь собственного голоса, звучала куда более приближенной к правде. Завороженный, он потянулся к одному из цветков, свисавшим прямо у соска, и осторожно коснулся фиолетового колокольчика. Шнайдер дернулся, Пауль тут же поспешил отнять руку, но теперь уже Шнайдер схватил его за ладонь и притянул к себе. — Не больно, — покачал он головой и робко улыбнулся. — Просто… Он неловко дернул плечами и отвернулся, как обычно делал, когда смущался. — Цветение… — глубокомысленно добавил он так, словно Пауль должен был понять, что это значило. Нет, смысл слова он знал, но как применить этот смысл к Шнайдеру?.. — Я сдаюсь, — спустя добрую минуту молчания сказал Пауль. — Что? — Не понимаю, что это значит, — пояснил Пауль. — Ну, на тебе цветы. Весна, да? Или когда там ясени цветут? У тебя будет мед? Никогда не слышал про мед ясеня… Почему-то теперь Шнайдер смотрел на него, как на идиота. — Идиот, — подтвердил он то, что Пауль читал в светлых глазах. — Цветы растениям нужны не для того, чтобы ты медовиками обжирался, дубина. А для того, чтобы размножаться. — Технически, «дубина» тут ты, а не я, — на автопилоте ответил Пауль и только после до него дошел смысл прозвучавших слов. — О… — глупо протянул он и замолчал. Что тут можно было сказать? Что в целом он должен был ощущать в ситуации, когда лучший друг оказался духом дерева в поре своего весеннего психоза и жажды размножения? — Тебе, типа… Нужна пасека с пчелками и все такое? Другие ясени? Ты трешь свои цветочки друг о друга? Пауль болтал, судорожно вспоминал уроки ботаники, лицо Шнайдера мрачнело с каждой секундой все сильнее, их руки все еще были переплетены и далеко не сразу Пауль почувствовал, что его тянут за ладонь — тянет Шнайдер прямо к своей груди, где из-под кожи пробивались очередные соцветия. — Так как я дриада, все несколько сложнее, — улыбнулся Шнайдер, и его улыбка почудилась Паулю какой-то гадкой, безумно хитрой и многозначительной. — Мне нужен секс. Много секса. В идеале, конечно, с другими дриадами, но где я их тут найду… Так что подойдут и человеческие женщины и мужчины. С женщинами никаких проблем нет, и раньше я всегда подгадывал время между турами и записями, но вот мужчины… Еще и совпало все так неудачно… Едва дыша, Пауль наблюдал за тем, как Шнайдер окончательно прижал его ладонь к своей груди, а после и заставил провести по коже — такой неожиданно нежной и гладкой. Пальцы зацепились за стебельки цветков — еще более нежные, чем кожа рядом с ними. Места, откуда они росли, ощущались как странные уплотнения, чуть влажные там, где пробивались стебли — должно быть, это был сок или что там у Шнайдера, что питало цветы. Странно, но по своему завораживающе. Вопреки всем мыслям противно не было, скорее, сейчас Пауля охватывал исследовательский интерес, в равных долях замешанный с паникой от осознания, к чему клонит Шнайдер. — Ты… Намекаешь, чтобы я… Мысли в голове путались, Пауль не решался сказать то, что и так уже повисло в воздухе вместе со странным, необъяснимым напряжением. Лишь без конца облизывал губы и чувствовал, как бегает взгляд с лица Шнайдера на его тело. Видимо, тот и правда был ядовитым, как Пауль того опасался, — только яд этот был совершенно иного толка, отчего сейчас кружилась голова и пересохли губы. Отчего ему хотелось спуститься прикосновениями ниже по телу Шнайдера, вмять пальцы в пресс и хорошенько там пошуршать и поскрести между цветков, почувствовать больше, и чтобы Шнайдер обязательно дернулся и довольно вздохнул. — Мне нужно все, что ты сможешь мне дать, — перебил его Шнайдер и многозначительно опустил взгляд на пах Пауля. Что-то зажглось в его глазах, отчего по коже пробежал холодок. Сильная рука не позволяла Паулю отнять ладонь от нежной кожи — этого и не хотелось. Шнайдер приласкал себе грудь пальцами Пауля и сам повел его дальше, к подмышкам, так, чтобы можно было обхватить грудную мышцу и поиграться, сжав плоть и цветки. Отвечая на прикосновения, которые сам так настойчиво требовал, он прогнулся в спине, подавшись ближе к руке Пауля, и вздохнул — ровно так, как рисовало в голове уже успевшее разыграться воображение. — Мне всегда казалось, что ты не против попробовать секс с мужчиной. Так ли важно, если этот мужчина будет не совсем человеком? — Важно, что это будешь ты. Снова слова выпорхнули у Пауля изо рта раньше, чем он успел как следует подумать. Благо, Шнайдер не обратил на них внимания. Медленно он потащил с плеч рубашку, не сводя с Пауля настороженного взгляда, будто опасаясь, что магия пропадет, а Пауль передумает и сбежит. На постель упало несколько цветков, отделившихся от кожи из-за трения ткани, и Пауль остановил Шнайдера жестом. — Не спеши. Я никуда не денусь. Шнайдер замер, безропотно упал на постель, когда Пауль толкнул его, и позволил нависнуть над собой. В голубых глазах читалось смятение и снова — почему-то — липкий страх, который хотелось прогнать прочь как можно скорее. Голова кружилась все сильнее, и теперь мысль, что Шнайдер на него как-то воздействовал, не казалось глупой. Пауль потряс головой, пытаясь прийти в себя, после осторожно, чтобы не зацепить цветы, вклинился коленом Шнайдеру между ног, а ладонь мягко прижал к щеке, заставив смотреть себе прямо в глаза. — Это ты специально что-то делаешь или оно само по себе? Меня, кажется, сейчас стошнит, так голова кружится. Шнайдер молчал: лишь хлопал глазами, поджав губы, и мелко дрожал под Паулем. По его шее скатилась капелька пота, и Пауль поспешил поймать ее губами. Откуда-то в нем жила уверенность, что эта капелька сладкая, как нектар. Ожидания не обманули: язык уколола сладость, смешанная с горьковатым привкусом свежей травы, голова закружилась сильнее, и он устало вжался лицом Шнайдеру в шею, чувствуя, как нежно касаются кожи тонкие стебельки. — Не молчи, ответь, — настойчиво попросил Пауль. Цветы щекотали ему подбородок, непривычное ощущение отзывалось в теле таким же непривычным удовольствием, и Пауль поймал себя на мысли, что ему хочется зарыться лицом в наиболее пышное соцветие. Примерно такое, какое было у Шнайдера в паху… — Специально. Я… Тебе точно нормально? Просто… Я одурманиваю людей, чтобы они мало что понимали в моменте, и, ну… Это ведь все же странно для тебя. Может быть гадко или неприятно. Я несильно… Шнайдер бормотал скованно и виновато, но руками уже судорожно гладил Паулю плечи и спину, цеплялся в шею, видимо, сам дурея от своего цветения, его голос дрожал, а тяжелое дыхание щекотало Паулю макушку. — Мне не гадко и не неприятно. Перестань, пожалуйста. Я хочу все запомнить. Шнайдер над ним нервно сглотнул, но дышать сразу же стало легче, а головокружение ослабло. Медленно Пауль поднял голову: теперь колдовские миазмы дриады — боже, даже звучало абсурдно! — не мешали ему рассматривать Шнайдер и понимать, чем они собрались заниматься. Чем он, Пауль, собрался заниматься с ним — со Шнайдером. Со Шнайдером, все тело которого было усыпано цветами и который сейчас видимо дрожал, не в силах успокоить рук. Пауль чувствовал нервные ласковые пальцы на своем затылке, чувствовал, как судорожно Шнайдер ерзает и сучит бедрами под ним, сжимая ими колено Пауля и тут же вновь отпуская его. — Тебе не больно, когда я прикасаюсь к цветам? — спросил Пауль и мягко сжал грудь Шнайдера так, чтобы не зацепить соцветий. Тот молча мотнул головой в отрицательном жесте и облизнулся, довольно вздохнув, когда Пауль осмелел от услышанного и мягко сжал один из колокольчиков вместе с соском. — Н-нет… Приятно. Главное не пытайся вырвать те, что крепко держатся. Некоторые сами отваливаются — это нормально. Я слишком затянул… Голос Шнайдера срывался, он слабо покусывал себя за губу и шумно сопел, реагируя на то, как Пауль ласкал его, и неожиданно это ощущалось так невероятно приятно, словно это Пауль получал ласки, а не дарил их. Смелее он двинулся ниже, погладил живот и ребра Шнайдера, осторожно вплетая пальцы между стебельками. Уплотнения под кожей, из которых они пробивались, стали как будто влажнее, Шнайдер подавился очередным вдохом и уже откровенно сжал колено Пауля бедрами, потерся, крутя тазом. С его губ сорвался тихий стон, а в голове у Пауля плеснулась волна жара. Что он делал? Собирался заняться сексом с дриадой… Нет, со Шнайдером, но… Со Шнайдером, у которого снова зеленью полыхали глаза и пот которого на вкус был как цветочный нектар. В теле поднималась волна возбуждения — естественная и не вызывающая скованности. У Пауля, конечно, был опыт с мужчиной, и что такое анальный секс он тоже знал на собственной шкуре, но тогда это было мжм — и не имело ничего общего с тем, что происходило сейчас. Сейчас под ним лежал Шнайдер, его кожа влекла и манила, хотелось вжаться в нее губами, вылизать и искусать, и чтобы Шнайдер снова издал этот потрясающий тихий звук, от которого в виски вломилась раскаленная кровь. Сейчас в комнате не было никого, кроме них, сейчас Шнайдер всецело принадлежал лишь Паулю одному и… И он пах, как свежескошенная трава, а цветы, пробивавшиеся из его кожи, будто реагировали на прикосновения, крепли и тянулись вверх, как к солнцу, напитанные влагой, видимо приподнявшись над телом. — Ты как цветочная поляна, — произнес Пауль, чуть отстранившись, Шнайдер в ответ дернулся, растеряв часть опутавшей его неги, но Пауль поспешил добавить: — Хочу почувствовать их всем телом, — и Шнайдер вновь расслабился. Он слабо улыбнулся, облизнулся откровеннее, жадно, впился в лицо Пауля горящим взглядом. Совершенно порочная картина, от которой перехватывало дыхание. Пауль одновременно верил и не верил тому, что происходило. Что-то странное, что-то ненормальное, но что-то безумно приятное, такое, что все волоски на теле приподнялись и тянули кожу, а похоть медленно выжигала в голове любые посторонние мысли похлеще колдовской дриадовской пыльцы. Играя в гляделки, Шнайдер медленно приподнял бедра и потащил свои трусы вниз, одновременно потерся вновь о ногу Пауля пахом, выгнувшись в спине, и это выглядело и ощущалось невыносимо горячо и откровенно, отчего Пауль оторопело замер, следя за тем, как сантиметр за сантиметром ткань ползет вниз, открывая густой топорщащийся ковер из соцветий у Шнайдера на лобке. Несколько колокольчиков сорвалось с кожи, Пауль перехватил ладони Шнайдера своими — хотелось раздеть его самому, не повредив ни одного нежного стебелька. Медленно, шаг за шагом, он высвободил ягодицы и напряженный член Шнайдера, одну ногу, вторую, не отказав себе в удовольствии приласкать напоследок тонкую щиколотку и свод стопы. Шнайдер на каждое движение отвечал слабыми постанываниями, тихим хныканьем, в штанах у Пауля дернуло острым возбуждением, а напряженный член уперся головкой в изнанку брюк. — Когда они трутся друг о друга так приятно… — плачущим голосом поделился Шнайдер и устало запрокинул голову, открыв шею, так, словно приглашал Пауля к ней прижаться. Просить дважды не было нужды — Пауль тут же нырнул губами к доверчиво открытому горлу, впился в сладкую кожу губами и устало замер, мягко смахнув пот языком. Ощущений было так много, что снова кружилась голова. Он не думал, что Шнайдер вновь использует свои силы — скорее, что-то просто медленно умирало в самом Пауле, а все тело переходило под контроль возбуждения и желания доставить удовольствие, но легче от этого не становилось. Он чувствовал себя пьяным, околдованным, совершенно безмозглым и ведомым одними инстинктами, но в этом имелась своя прелесть. — Вот так? — спросил он и осторожно провел ладонью по приподнявшимся цветам у Шнайдера на лобке, сминая и пригибая упругие стебельки, так, чтобы фиолетовые колокольчики переплетались и тыкались друг в друга маленькими головками. В уши ударился трепещущий громкий стон, Шнайдер рефлекторно шире раскинул ноги и задрожал всем телом, схватил Пауля за запястье ладонями, то ли желая оттолкнуть ласкающую руку, то ли жаждая усилить прикосновение. — Да! Да! Стой!.. Нет, не останавливайся… Он надрывно замычал — видимо, ощущений было слишком много для одного чувствительного и нежного духа, слишком долго изнывавшего без того, что требовало тело. Пауля охватил азарт. Преодолевая сопротивление нервно сжавших его руку пальцев, он снова провел по нежно щекочущему ладонь ковру из цветов, отчего Шнайдер вскрикнул, толкнулся вверх бедрами, а из его члена брызнула полупрозрачная жидкость — золотистая и тягучая. Она осела на цветах и светлой коже живота, блестела теперь на маленьких розетках листочков, слабо напоминая сперму — скорее, очень жидкий мед, — но совершенно точно ею являясь, раз Шнайдера подкидывало на кровати и раз он стонал так надрывно, раз за разом вскидывая бедра. Не в состоянии отдышаться, как будто пробежав несколько километров, Пауль на дрожащих коленях сполз ниже и, помедлив, обхватил губами кончик подрагивающего члена. В рецепторы вломился невыносимо сладкий вкус, связавший рот, Пауль замычал вокруг головки, пока Шнайдер вверху сдавленно матерился, почти плача, и цеплялся Паулю в волосы пальцами. Вверх и вниз, стараясь смахнуть языком как можно больше сладости, Пауль несколько раз погрузил член Шнайдера себе в рот и отстранился — слишком надрывные, почти болезненные стоны раздирали ему мозг изнутри, дрожью отдаваясь во всем теле. От возбуждения подрагивали ладони, сердце оглушительно стучало где-то у Пауля в горле, и нужно было отдышаться. Тем более, что перед ним открывалась завораживающая картина — мало что соображающий после оргазма Шнайдер, устало вытянувшийся на постели, вспотевший и впившийся в потолок невидящим, пустым взглядом. Светлая кожа, усеянная нежно-зелеными стебельками, цветы на которых как будто распахнулись шире, с редкими золотыми каплями на них, нервно поджимающийся живот и приветливо раскинутые стройные ноги, между которыми Пауль так уютно пристроился. Увиденное завораживало, возбуждало — настолько, что пришлось даже сдавить мошонку, чтобы позорно не спустить прямо сейчас. — Ты потрясающий, — уронил Пауль, едва соображая, что говорит, и Шнайдер медленно перевел на него поплывший взгляд. — Не смей даже думать о том, что мне может быть гадко. Мне все очень нравится. Мне нравишься ты. Я хочу тебя. Хочу дать все, что тебе потребуется. Какое-то время Шнайдер молчал, смотря в ответ, после показательно и очень игриво повел плечами, отчего ткань рубашки сползла сильнее, открыв больше взгляду Пауля нежной кожи и тонких стебельков. — Тогда… Сними ее с меня, — осторожно потребовал он, будто проверяя, поведется ли Пауль на провокацию, но могло ли сейчас быть более естественное желание, чем подчиняться приказам этого завораживающего существа? Пауль протянул Шнайдеру ладонь, помог сесть на кровати и подался ближе к его лицу. В голубых глазах, отдающих зеленью, плясали чертики, ожидание, жажда — целый коктейль из раскаленных и тягучих эмоций, возможно, бывших лишь отражением того, что ощущал сам Пауль. Наверно, такой Шнайдер мог бы организовывать войны за право прикасаться к себе, позволять раз за разом доводить до оргазма, чтобы слух ласкали надрывные и громкие, совершенно потрясающие стоны. Взгляд сам собой упал на его губы — истерзанные зубами и языком, а от того яркие и безумно манящие. Шнайдер уловил внимание, настороженно замер, наблюдая за тем, как Пауль подался еще немного ближе, теперь наверняка щекоча дыханием блестящие половинки. — Не против? Это не будет каким-то оскорблением твоего древесного величества? Пауль хохмил, как делал всегда, когда нервничал, но Шнайдер не обратил на неловкую шутку внимания, лишь мелко дернул головой, завороженный, показывая, что не возражает. Медленно, действуя так, чтобы в его жестах нельзя было усмотреть угрозу, Пауль подхватил несколько золотистых капель с живота Шнайдера, в очередной раз заворожив самого себя дрожью мягкой гладкой кожи, и поднес их к ярким губам в очевидном намеке. Он боялся, что Шнайдер откажется или брезгливо сморщит нос, но тот с готовностью шире распахнул рот и погрузил в него пальцы Пауля. Облизал, не прерывая зрительного контакта, втянул сильнее с таким усердием, что невозможно было оторваться, моргнуть, сделать лишний вдох — чтобы не пропустить ни одного движения, ни одного показательного порхания мягкого и мокрого горячего языка вокруг фаланг и между ними. Шнайдер сосал со знанием дела, прикрыв в наслаждении глаза и обхватив ладонь Пауля своими, игрался и дразнился, позволяя любоваться тем, как пальцы смотрелись у него во рту. Губы обхватывали так, как могли бы обхватывать член Пауля, пошлые чавкающие звуки смешались с его довольным тихим мычанием, почти урчанием, и Пауль поймал себя на том, что наблюдает за происходящим с глупо приоткрытым ртом. — Ты потрясающий, — повторил он хриплым голосом, едва в состоянии дышать. — Ты сводишь меня с ума. Было отодвинувшись, уже смелее он подался вперед, вытащил пальцы из мокрого рта и, крепко обхватив лицо Шнайдера ладонями, наконец-то впился в его губы жадным поцелуем. Тот снова простонал — уже Паулю в рот, с готовностью задвигал губами и языком в ответ, явно довольный ощущениями и полностью доверившись. Руками судорожно Пауль скользил со скул Шнайдера на шею и грудь, гладил везде, где было удобно и где была возможность дотянуться, а Шнайдер текуче двигался под его ладонями и сладко дрожал, когда задевали цветы на его теле. Осторожно, опасаясь причинить дискомфорт, целуя и целуя, Пауль потащил с его плеч рубашку, не отказав себе в удовольствии погладить еще и выпирающие навершия ключиц, и руки Шнайдера, и его бедро, приветливо отвернутое в сторону, освободил руки и остервенело сжал за бока. Прерываясь и вновь с неутолимой жаждой бросаясь к ждущим его губам, он успел стянуть с себя футболку, прижался наконец к Шнайдеру всем телом и довольно вздохнул, почувствовав, как нежно защекотали кожу нежные цветки. — Это так приятно, — доверительно шепнул Пауль, а Шнайдер в ответ протестующе замычал и оттолкнул от себя. — Полностью. Разденься полностью, — пояснил он, когда Пауль растерянно замер, опасаясь, что мог сделать что-то не так. — Слушаюсь и повинуюсь, — хохотнул Пауль, но в глазах Шнайдера не было смеха — только тающее терпение и подстегнутая возбуждением жадность. Торопливо Пауль избавился от штанов и вернулся в постель. Шнайдер сразу уронил его спиной на кровать, резво оседлал бедра и теперь смотрел сверху вниз с явным превосходством в глазах. Завороженный, Пауль осторожно схватил его за бока, не сводя восхищенного взгляда, мягко провел по цветам, добившись очередной порции дрожи и полуприкрытых от удовольствия глаз, в которых мягко плескалась колдовская зелень. — Мне… Не надо в душ, так что за это можешь не переживать. И за смазку тоже, — растеряв часть своей очаровывающей решительности, внезапно сказал Шнайдер и нежно покраснел. Пауль лишь безразлично дернул плечами в ответ — думать о чем-то, кроме Шнайдера, вжавшегося ягодицами в его торчащий член, сил у него не было. Хотелось погрузиться в его тело, хотелось трахать его, целовать, щекотать ладони и все тело нежными усиками цветов, и чтобы Шнайдер снова вскрикивал и стонал в его руках, забыв обо всем на свете, как несколько минут назад. Хотелось, чтобы теперь уже живот Пауля украшал сладкий медовый нектар и чтобы Шнайдер размазал его своим телом, крепко прижавшись, а после, быть может, и слизал, смотря Паулю прямо в глаза. — Без презерватива. Мне нужна твоя сперма. Очень много твоей спермы. Внутрь и на тело, — нахмурив брови серьезным тоном добавил он так, как будто Пауль мог не хотеть того же. Не хотеть покрыть Шнайдера спермой целиком — что за бред? — Все, что смогут исторгнуть мои яйца — все твое, — едва соображая, ответил он, и Шнайдер растянул губы в насмешливой тщеславной улыбке. — Очень хорошо. Запомни эти слова и после не ной, что тебе больше нечем кончать. Шнайдер принял в себя член сходу, выгнулся и застонал, опустившись целиком, тряхнул рассыпавшимися по плечам подсохшими уже волосами и сразу же сорвался в торопливый бешеный ритм, без устали приподнимаясь и вновь с размаху опускаясь, так, что его член то и дело шлепал Пауля по животу. Раз за разом, снова и снова, так, что даже с учетом уже откровенно торчавших вверх цветов, покрывших все его тело фиолетово-зеленым пушистым ковром, комнату тут же наполнили пошлые шлепки кожи о кожу. Было тесно, плотно, горячо — было так, что в голове у Пауля не осталось ничего кроме ощущения, как из него буквально выдаивают сперму. Ему нравилось, но сказать об этом не хватало дыхания и в кои то веки во время секса Пауль не мог болтать, отпускать пошлые шуточки и дурацкие комплименты. Он мог лишь надрывно сипеть и периодически мычать от удовольствия, крепко вцепившись в бедра Шнайдера и пропустив пальцы сквозь тонкие стебельки. Шнайдер, уже не сдерживаясь, громко и довольно стонал в ответ на каждое свое движение, водил по телу руками, заставляя цветы на коже переплетаться и тереться друг о друга, стимулируя самого себя, и вскоре на живот и грудь Пауля упали первые золотистые капли. — Ты… Как?.. — с трудом, задыхаясь вытолкнул из себя Пауль. Изнурительная гонка уже подталкивала его к краю, хоть он не без оснований гордился своими навыками, член ныл и пульсировал, внутри тела Шнайдера было скользко и липко, так полно чего-то, что к шлепкам кожи добавились чавкающие звуки, должно быть, прекрасно слышимые вместе со стонами во всем доме. Если парни уже вернулись они наверняка с интересом прислушивались к происходящему — оставалось только надеяться, что не под самой дверью, прижав любопытные уши к тонкой фанере. — Прекрасно. Заткнись и кончай, — едва запыхавшийся, с усмешкой ответил Шнайдер и пошло облизнулся. Его глаза сейчас полыхали ярче прежнего, а в лице застыло пьяное удовлетворение на грани с порицаемой библейской жадностью. Он явно потерял голову от ощущений и двигался на голых инстинктах или что там было у дриад, вошедших в пору опыления, полностью отдавшись наслаждению. Остановившись на мгновение, Шнайдер выпустил из себя член и, не обратив никакого внимания на протестующий стон, подхватил капли собственной спермы у Пауля с живота. Размазал их по головке, заставив Пауля дернуться, повернулся спиной, нагло и властно заставил шире раскинуть ноги так, чтобы было удобно встать на четвереньки между ними, а после вновь вогнал в себя член по самое основание, задвигался и заизвивался, протолкнув ноги Паулю под колени. В этой позе взгляду открывались острые лопатки, плотный ковер из стеблей, бегущий вдоль позвоночника, мягкие ягодицы и темное отверстие, едва видимое за огромным количеством цветов. Они щекотали Паулю лобок и яйца, будто бы тянулись сами к коже с намерением оплести, погрузить в себя и привязать, сцепить навеки. Половина лепестков была мокрая из-за прозрачной жидкости, которой внутри Шнайдера было так много, что на толчках часть выплескивалась наружу, половина смялась от торопливых мощных движений, какими Шнайдер двигался на Пауле. Это ужасно порочное, грязное и невыносимо приятное зрелище лишило Пауля остатков человеческого. Яйца тянуло от подступающей спермы, он из последних сил приподнялся и, потянувшись, опустил ладонь Шнайдеру между ягодиц, мягко, но надежно схватив в кулак как можно больше стеблей. — Тебе же нравится, когда они трутся друг о друга? — хрипло бросил Пауль, на что Шнайдер откликнулся надрывным жалким стоном и только остервенелее задвигал задницей, сходя с ума от похоти. Чувствуя алчность, граничащую с почти злостью, Пауль потянул сильнее за цветы, заставив Шнайдера с довольным вскриком выгнуться и забраться на себя, распластаться сверху всем телом, обхватил его ладонью за шею и мощно задвигал бедрами, с силой вбиваясь в тело. По животу и груди, по ногам тут же защекотали цветы, ощущений стало слишком много, отчего на глаза навернулись слезы, Шнайдер без умолку стонал и вскрикивал, распахнув рот так близко, что не впиться в него поцелуем не было никакой возможности. — Уверен, что ты единственная дриада, ловящая такой кайф с члена в собственной заднице, — с трудом вытолкнул из себя Пауль и кончил, вогнав в Шнайдера по самые бешено пульсирующие яйца. Подавившись стоном, тот замер, судорожно дыша и немо открывая рот, напрягся всем телом, наверняка ощущая задницей, как внутри разливается теплая сперма. Спустя несколько секунд Шнайдер расслабился и обмяк, медленно скатился с Пауля, который не чувствовал собственных ног, в силах лишь жадно хватать воздух, и потерянно уселся рядом. — Хорошо, очень хорошо… — медленно произнес Шнайдер, слабо пошатываясь, а после неловко вскарабкался, полулег сверху, упершись коленями по обе стороны от туловища Пауля, и приблизился, щекоча дыханием лицо. — Отдохни немного, потому что мне нужно еще, — невесомо порхая губами по его лицу, серьезно произнес Шнайдер. Пауль лишь поймал его губы своими, втянул в ленивый поцелуй, и они немного полежали, потираясь друг о друга телами. Шнайдер возился сверху, ерзал и скользил своим до сих пор твердым членом вдоль обмякшего члена Пауля, запустив пальцы в волосы, пока в какой-то момент не закинул руку себе за спину. Пауль отвлекся от его губ, в груди кольнуло, когда он понял, что Шнайдер скользит в себе пальцами, закатывая от удовольствия глаза и негромко постанывая. Наконец, он поднес пальцы, испачканные в белом, к губам Пауля и замер с растерянным выражением лица, не решаясь сделать то, что задумал. — Давай. Тебе же этого хочется, — шепнул Пауль. Во рту тут же оказались липкие фаланги, без тени стеснения Пауль облизнул с них собственную сперму и чмокнул напоследок мягкие подушечки, пока Шнайдер завороженно на него пялился, забыв как дышать. — Зачем я это делаю? — все еще выглядя растерянным, будто у самого себя спросил Шнайдер. Пауль в ответ легко улыбнулся. Он чувствовал в себе силы на второй раунд, но вот его член, очевидно, еще не был готов к повторному подвигу ублажения дриады, так что поболтать казалось неплохим решением. — Смею надеяться потому, что тебе нравится. — Да… Я раньше такого не чувствовал, — медленно произнес Шнайдер, поджал губы до боли знакомым жестом и Пауль вновь накрыл их в поцелуе. — Я тоже, — доверительно шепнул он между касаниями, мягко поглаживая Шнайдера по спине, щекоча льнувшие к рукам соцветия, отчего Шнайдер заерзал сверху активнее и спрятал взгляд за подрагивающими ресницами. — Хочу, чтобы ты снова в меня кончил. Когда уже? — помолчав, спросил он, выгнулся вслед за рукой, как жаждущий ласки кот. Наверно, в каком-то смысле Шнайдер им и был: существом, находящимся куда ближе к природе, чем сам Пауль, открытым и откровенным в своих желаниях. Его голос звучал капризно и требовательно, живот Пауля стал ощутимо мокрым от сочащейся из члена Шнайдера прозрачной жидкости похожей на ту, что была внутри его тела, сочились влагой и уплотнения, из которых росли цветы, отчего по стебелькам то тут, то там бежали маленькие, едва заметные глазу капельки, оседая у Пауля на коже. — Как ты хочешь? — спросил Пауль, с удовлетворенной улыбкой заставляя Шнайдера покачиваться вслед за своей рукой, гнуть шею и спину в желании продлить контакт. Это выглядело безумно красиво и влекуще, Шнайдер гнулся, как лоза, и снова видимо терял голову, выпрашивая внимание. Без лишних слов тот скатился с Пауля и встал на четвереньки, прижался грудью к постели и обернулся, бросив томный взгляд сквозь ресницы, задохнулся стоном, когда Пауль вжался лицом в цветы между его ягодиц — там, где так сильно мечтал оказаться, чтобы утонуть в ощущениях. Нежный прохладный ковер обнял, отнял часть воздуха, кожа стала влажной, а губы окрасились приторной сладостью. Стебельки защекотали ресницы и щеки, Пауль старался двигаться осторожно, опасаясь, что его бородка может доставить дискомфорт, поранить тонкие зеленые ростки, но Шнайдер застонал отчаяннее, опустил ладонь Паулю на макушку и притянул к своей промежности, выгибаясь и жадно требуя больше прикосновений. Уши без конца ласкали громкие сладостные стоны, Пауль слегка задыхался, но отстраниться даже не думал, раз за разом касался языком мягко пульсирующих краев ануса и цветков, а во рту было полно слюны и сладкого вязкого сока. Должно быть, он впал в какой-то транс, пока остервенело вылизывал Шнайдера, потому что когда отстранился тот, крепко зажмурившийся, уже не мог издавать никаких звуков, кроме сдавленного хриплого дыхания, а собственный член стоял так, что становилось дискомфортно. Не медля, Пауль выпрямился и приставил головку к расслабленному отверстию, провел вдоль стеблей, прикосновения которых ощущались остро и свежо, и под надрывный стон оказался внутри, там, где все было мокро и горячо. — Не медли. Давай… — слабым голосом пробормотал Шнайдер и уткнулся лицом в свою руку с утробным жалобным мычанием, когда Пауль задвигал бедрами, сразу взяв привычный уже, быстрый и размашистый темп. Взгляд сластил вид красивой идеально впалой дуги спины, пальцы путались в стеблях на стройных бедрах, окутывали звуки шлепков и стонов, почти плача, который издавал Шнайдер, наслаждаясь каждым движением. В этом было что-то первобытное, абсолютно животное — и совершенно ничего человеческого, Пауль терял себя в ощущениях, его личность, Я растворялись, и оставалось только то, как он толкался в Шнайдера и как сильно ему хотелось сделать тому хорошо. — Кончи для меня, — стараясь совладать с дыханием, в какой-то момент произнес он, Шнайдер откликнулся мученическим стоном и резко выпрямился, прижавшись лопатками Паулю к груди. Рукой удобно Пауль обнял его поперек живота, не прекращая качать бедрами, пока сердце готово было выпрыгнуть из груди, а легкие сгореть и разлететься по комнате серым пеплом. Он даже не мог помыслить остановиться. — Давай, Шнайдер, кончай. Добавим в тебя еще немного твоей же спермы, — выдохнул Пауль Шнайдеру на ухо, одновременно сжав рукой тому член, и пальцы тут же стали липкими и вязкими от приторного нектара, а Шнайдер гибко выгнулся, плотно вжавшись ягодицами в бедра Пауля, и разразился проклятиями пополам с мольбами. Пауль вытащил, обтер пальцы о головку и тут же скользнул обратно, не дав ни мгновения передышки, толкнул Шнайдера, заставив выпрямиться во весь рост на постели, и теперь трахал, вбивая в кровать мощными движениями. Наверно, глупо было спрашивать у дриады про наличие простаты, но что-то подсказывало Паулю, что он все делает правильно, потому что Шнайдер снова лишь надрывно молчаливо дышал, распахнув рот, и судорожно комкал пальцами покрывало, утонув в ощущениях от сотен цветов, что терлись обо все тело Пауля. Наверно, Шнайдер все же как-то воздействовал на него: ничем иным такую прыть в его возрасте объяснить было нельзя, но вскоре яйца снова сдавило ощущение подступающей спермы и Пауль кончил с громким стоном прямо во время очередного толчка, по инерции проехавшись еще немного глубже. Его потрясало понимание, что внутри Шнайдера и так уже была его сперма, и даже не только его, а теперь добавилась новая порция, но после оргазма в голове быстро стало пусто и Пауль устало рухнул рядом, пытаясь отдышаться и движениями бровей смахнуть со лба градом катившийся пот. Шнайдер не дал ему долго прохлаждаться: тут же повернулся, сыто облизнулся и прижался ближе, пусть Паулю и хотелось провалиться куда-то сквозь кровать с полом в подвал, минуя слои ткани, дерева и бетона, туда, где его никто не мог потревожить. Закинул ногу на бедра, потерся носом о грудь: раз, другой, третий, едва ли не урча от удовольствия, пока Пауль боролся за свою душу с Богом, не желая уходить в мир иной так рано. Все тело дрожало, мышцы ныли, легким не хватало воздуха и казалось, что сердце сейчас либо остановится, либо выпрыгнет из груди, а от усталости не получится пошевелиться примерно никогда. — Я не уверен, что во мне осталась сперма, — честно сказал он, и Шнайдер мгновенно оказался у его лица, поцеловал под подбородком и тут же зализал это место. — Осталась, я это чувствую. Мне как раз хватит. Еще разочек, Пауль. Помнишь, бахвалился, что все в твоих яйцах в моем полном распоряжении? Шнайдер звучал насмешливо, но одновременно и умоляюще, заглянул заискивающе в глаза, умилительно сложив брови: красивый и растрепанный, с маслянисто поблескивающей кожей и каплями нектара, стекающими по тонким стеблям цветов. Разве мог Пауль даже под угрозой смерти от истощения ему отказать? — Я совершенно точно уверен, что не в состоянии пошевелить и пальцем. Член в это понятие тоже входит, — не стал скрывать он, пусть расписываться в собственном бессилии и было неловко. — Подожди, ты что, чувствуешь… Сперму в людях? Эта мысль прозвучала как дурость, безумная дикость, Пауль округлил глаза, рассматривая Шнайдера, извивающегося у него под боком, как виноградная лоза, в попытках оплести его целиком. — Ну да. Когда цветение, — пожал тот плечами с видом, будто сообщил, что небо голубое, а солнце встает над горизонтом каждый день. — Не волнуйся, я придумал, что можно сделать. От тебя потребуется только лежать и получать удовольствие. Красивые зацелованные губы стали еще красивее, когда Шнайдер ясно улыбнулся. Он прижался теснее, мазнув твердым членом по бедру, и глубоко поцеловал Пауля, довольно сопя. В груди потянуло легкой опаской: что могла придумать сходящая от похоти дриада? Но Шнайдер еще как-то время ластился — давая время передохнуть, как Пауль подозревал, — а после медленно стек вниз и удобно улегся между ног. — Расслабься и получай удовольствие, — повторил он с хитрой ухмылкой, а пальцами в это время уже нежно мял Паулю мошонку, перекатывая яйца. Очень быстро лёгкие прикосновения, одновременно расслабляющие и приятные, сместились ниже, к анусу. Пауль напрягся, но цель Шнайдера лежала вне его тела: между входом и мошонкой, там, где при толике терпения можно было нащупать простату. Дыхание перехватило, Пауль замер, невольно чутко прислушиваясь к ощущениям, но Шнайдер действовал умело и осторожно, и вскоре мягкая волна возбуждения вновь окутала его. Окутала целиком, все тело полностью, не концентрируясь привычно в паху. От непривычности происходящего все чувствовалось острее, Пауль поерзал, пока в голове мягко плескалось робкое еще удовольствие. Постепенно оно затопило его целиком, тяжело опустилось на грудь, мешая ровно дышать, и в какой-то момент Пауль поймал себя на том, что тихо постанывает и пытается шире раскинуть бедра, пытается усилить ощущения, а внутри него извивается что-то тонкое и очень подвижное. — Что ты?.. Он вскинулся, приподнявшись на локтях, стало невыносимо стыдно, щеки залил жар смущения, но Шнайдер, явно завороженный происходящим, лишь шикнул и успокаивающе погладил его по бедру. — Все в порядке. Лучше скажи, тебе нравится? Я знаю что делать в теории, но вот на практике прежде не пробовал, тем более с человеком. Шнайдер мягко улыбался, его глаза таинственно поблескивали, и точеные черты красивого лица как будто стали еще прекраснее — когда он лежал у Пауля между ног и игрался с яйцами, одновременно стимулируя простату. Кровь медленно закипала в жилах, Пауль прикусил себя за губу, стараясь вернуться в здесь и сейчас, но взгляд зацепился за тонкие и извивающиеся усики, которые Шнайдер выпустил прямо из подушечек своих пальцев, ощущение изысканного движения внутри вернулось в удвоенном объеме, и он с усталым стоном рухнул обратно на постель. — Мне… Нравится… — вытолкнул он из себя. Прикосновений к простате было слишком мало — и одновременно слишком много, Пауль не понимал, где начинается его тело и где заканчивается возбуждение, все смешалось и вскоре он мог лишь стонать и умолять Шнайдера дать больше, чем тонкие прикосновения изнутри и невесомые — снаружи. Едва соображая, где он находится и о чем просит, он не сразу понял, что вес на постели сместился. Теперь Шнайдер сидел сверху, на его бедрах, и медленно терся членом о член Пауля: едва ли стоящий, но определенно готовый к порции спермы, потому что внутри все еще двигались усики и терлись, терлись, терлись о чувствительное уплотнение, а Шнайдер, выгнувшись, плавно покачивался, жадно облизывался и сыто улыбался, водя ладонями по груди и шее. — Еще один раз, Пауль. Всего один, — попросил он — и Пауль кончил, потому что напряжение достигло края и медленно полилось через, совсем так же тягуче и медленно, как вытекала из головки его члена сперма. Шнайдер задрожал, ускорил движения бедер, повернув таз так, что теперь терся лобком в цветах о лужицу, которая вытекла из Пауля. Фиолетовые колокольчики пачкались белым, тянули за собой нити спермы, тяжело покачивались от отяжеливших их капель, отчего Шнайдер снова разразился довольными надрывными стонами и наконец, залив Пауля очередным потоком золотистого меда, рухнул рядом, вздрагивая и стараясь отдышаться. Что происходило дальше Пауль не помнил. Должно быть, он отрубился, а пришел в себя от того, что его тормошили за плечи. В комнате царил полумрак, разгоняемый только слабым уличным освещением, наверняка полноправно властвовала глубокая ночь и Пауль никак не мог прийти в себя, взять в толк, что от него хотели. — Пауль. Пауль! Пожалуйста, проснись. Пытаясь проморгаться слипшимися спросонок глазами, он повернулся на голос, все еще пребывая в полудреме. На кровати рядом сидел Шнайдер, его кожа слабо светилась в полумраке, мягко обрисованный силуэт казался каким-то странным, непривычным, и Пауль не сразу понял, что Шнайдера била крупная дрожь, а руками он страдальчески обнимал себя по поперек живота. — Шнайдер? Что случилось?! Сон сдуло как рукой, обеспокоенно Пауль подорвался на постели и обхватил теплые в цветах плечи ладонями, потормошил Шнайдера и заставил того поднять лицо, хоть в этом и не было никакого смысла — в темноте ни черта не было видно. — Все в порядке. Но ты должен отвезти меня… — слабым голосом ответил Шнайдер, вновь согнулся, крепче прижав к животу руки, и издал слабый стон. — Куда? Что с тобой?! Тебе нужно в больницу?! Не молчи, говори со мной! Пауля стремительно охватывала паника. Он все еще был голый и местами липкий, потный, к тому же — совершенно растерянный, пока Шнайдеру требовалась его помощь. Скатившись с кровати, Пауль принялся натягивать брюки, чертыхаясь и не попадая ступнями в перекрутившиеся штанины. — Тише, — шикнул Шнайдер. — Ты всех перебудишь, а мне не хотелось бы лишних глаз. Я же сказал — все в порядке. Мне просто нужно в лес. Отвези меня, сам я… Не совсем в состоянии. Пауль замер, шумно вдохнул и также шумно выдохнул, стараясь взять себя в руки. Снова посмотрел на Шнайдера — уже внимательно, только после этого поняв, что подсвечен тот вовсе фонарями на территории, а светится сам по себе. Каждый колокольчик на его теле едва заметно полыхал, мягкий рассеянный свет делал их розоватыми и полупрозрачными, и Шнайдер сейчас напоминал гротескную колдовскую поляну, усыпанную цветами, прямо как из сказок. Он сидел, поджав ноги, обнимал себя и терпеливо ждал, пока Пауль достаточно раздуплится для продуктивного контакта. — Ладно. Ладно, хорошо. Хорошо, ладно. Поехали скорее. Тебе помочь дойти? — Все в порядке, правда, не переживай. Просто помоги спуститься с лестницы, я… Долго не смогу удерживать… Шнайдер вновь сжался, как будто пытался удержать что-то внутри себя, и Пауль едва подавил позорный скулеж страха. На Шнайдере не оказалось никакой одежды, но в сложившихся обстоятельствах на такие условности не было времени. Цветы с каждой минутой промедления горели все ярче — Пауль не знал, что это означало, но вряд ли что-то хорошее, раз Шнайдер молчал, видимо, прикусив себя за губу, и Пауль заставил тело двигаться без участия объятого паникой мозга. Вскоре они сидели в машине: Пауль нервно сжимал руками руль, а Шнайдер скрутился на соседнем сиденье, подтянув к груди колени и устало привалившись лбом к окну. — Куда? Собственный голос звучал отстраненно, как будто говорил вовсе не Пауль, а кто-то совершенно другой, но об этом было лучше не думать. — Тут недалеко есть лесок. Не бог весть какой, но и такой сойдет… Выезжай на дорогу, после налево до упора, на развилке еще раз налево. Без лишних разговоров Пауль вырулил со двора коттеджа, который они арендовали, снеся по пути мусорный бак, и, взвизгнув покрышками, рванул куда сказали. Он старался двигаться так быстро, как позволяла дорога, потому что Шнайдер молчал и лишь сильнее сжимался в комок, а цветы теперь сияли совсем уж ярко, покрыв все его тело плотным топорщащимся ковром. Вскоре они были на месте. Пошатываясь, Шнайдер вылез из машины и, слабо обращая на Пауля внимание, босиком потопал в редкий лес, больше напоминавший остатки рукотворной посадки, которую недорубили лишь по стечению обстоятельств. Его пошатывало, но на все предложения помощи неизменно Пауль получал в ответ лишь молчание. Иногда с тела Шнайдера опадали редкие стебли, отчего следом за ними тянулась странная и в какой-то мере пугающая светящая дорожка. Наконец, забредя в самое сердце леса, Шнайдер устало припал на колени и разжал руки, которыми все это время зажимал себе живот. Пауль ожидал, наверное, чего угодно, но все равно оказался не готов. Мгновенно, стоило только Шнайдеру расслабиться, от места, где он сидел, во все стороны забурлили, ожили корни: было видно, как они извиваются прямо под ногами, рыхля почву, как по толстым подземным ветвям от Шнайдера к самым дальним углам леса расходятся шары света. Завороженный зрелищем, оторопело Пауль наблюдал, как лес живет и поет, тянется жадно к Шнайдеру, как к источнику воды, а тот все сидит и сидит, негромко мыча то ли от боли, то ли от удовольствия — неподвижный, обнаженный и прекрасный, как сама природа. По коже прошелся холодок, повеяло чем-то хтоническим, на мгновение в себе утопил невыносимый первобытный страх, но схлынул так же неожиданно, как и появился. Неизвестно, сколько это продолжалось, сколько деревья жадно хватали то, что им давал Шнайдер, но все закончилось — и воздух медленно засерел от рождавшейся за горизонтом зари. Корни успокоились, скрылись в земле, оставив после себя перерытую землю и выдернутые клоки травы, несмело запела где-то одинокая птица, а Пауль, справившись с шоком, сорвался с места, где стоял все это время истуканом. Подбежав к Шнайдеру, он без раздумий рухнул на землю и нервно обнял, уложив подбородок себе на плечо, заскользил руками по спине — гладкой и совершенно лишенной всех цветов, в отчаянном желании убедиться, что все в порядке. Оглядевшись, Пауль заметил тонкие стебли на земле — поблекшие, лишенные колдовского свечения и совершенно мертвые. В груди кольнуло, но Шнайдер слабо завозился, прижался ближе и обнял Пауля руками за талию, устало привалившись к груди. — Ты как? Говорить получалось почему-то только шепотом. Нежно Пауль откинул длинную вьющуюся прядь волос Шнайдеру с лица и постарался заглянуть в сонные глаза. — Хорошо. Все закончилось. Шнайдер помолчал, а после слабым голосом добавил: — Спасибо тебе, — и обнял еще крепче, доверчиво прильнув к шее щекой. — Да… В голове роилась целая куча мыслей: глупых, наполненных страхом, облегчением, радостью — гремучей смесью, которая разрывала Пауля на части, но Шнайдер лежал у него на плече, обнимал и рушить момент не хотелось. Впрочем, Пауль был бы не Паулем, умей он молчать. — Так ты… Э-э-э… Это… Он не мог подобрать слов, мямлил и запинался, и Шнайдер весело фыркнул, щекотнув дыханием кожу. — Теперь в этом месте, если пройдет достаточно времени и деревья будут жить, тоже родится дриада. Но даже если нет лесу в любом случае пойдет на пользу то, что я ему дал, — пояснил он, не спеша отстраняться. Пауль и сам не хотел выпускать из рук теплое тело, тем более, что Шнайдер был полностью голый и наверняка мерз, сидя на голой земле. Точно. Дело именно в этом, а не в том, что Пауль хотел обнимать Шнайдера, прижимать к себе и мягко перебирать густые кудри на затылке, пока Шнайдер прижимался к нему, отдыхая и уложив голову на плечо. Над горизонтом уже показалась полоса яркого света, когда Шнайдер мягко выпутался из объятий и заглянул Паулю в глаза. — Поехали? В его лице таилась странная настороженность, опаска, поэтому Пауль, поколебавшись всего мгновение, мягко обхватил ладонями Шнайдера за щеки и невесомо поцеловал. — Поехали, — согласно кивнул он, отстранившись, и улыбнулся. — Если повезет — успеем до того, как проснется Тилль, и избавимся хотя бы от части неудобных вопросов. Шнайдер, разомлевший от поцелуя, весело и куда более расслабленно, чем секунду назад, фыркнул, с готовностью приняв предложенную Паулем ладонь.