more to be someone

За окном сияло солнце. Небесное светило только взошло и ещё не успело прогреть землю, но тепло уже нагревало через окно смятую постель с чёрным бельём. Зарытое с головой в одеяло тело недовольно буркнуло и перевернулось на другой бок, отворачивая лицо от ультрафиолетовых лучей. Резкое движение в середине кровати заставило комок чёрной шерсти проснуться и подпрыгнуть. Животное так хорошо устроилось на чьей-то лодыжке и не имело ни малейшего желания вставать, но хозяин решил иначе. Лучи солнца наконец-то перестали бить в лицо, послышался вздох облегчения. И мир вновь погрузился в сон. Надолго ли? Вряд ли. Следующие двадцать минут противная мелодия, напоминающая звуки преисподней, голосила на всю комнату. Тонкая худощавая рука шарила по поверхности прикроватной тумбочки, будто слепой котёнок. Пальцы наткнулись на тёплый алюминиевый корпус, нагретый солнцем, и сжались так, что ещё чуть-чуть — и корпус шайтан-машины треснет. Недовольный голос буркнул в трубку: — Ало! На том конце послышался женский голос, недовольный, но в целом радостный от того, что хоть кто-то ответил: — Скара, ты спишь что ли? Ты проспал. Опять… Фраза ударила по голове и отдалась эхом в ушах. — Бля… Сей… — в трубке стало ясно, что собеседник зевнул, возможно, даже сладко потянулся, — час. Я приду, честно… Девушка хотела было ещё что-то сказать, но вместо возможности быть услышанной — только гудки. Звонок сброшен. Парень устало откинул телефон на прикроватную тумбочку — гаджет с характерным звуком ударился о деревянную крышку. Голова кружилась, была тяжёлой, наполненной свинцом, хотелось просто уложить её на подушку и провалиться обратно в сон, где тишина, тепло, ни звонков, ни обязательств. И Скара вправду чуть вновь не провалился, но недовольное: «Мя» вернуло его в реальность. — Да заткнись ты, — буркнул хозяин коту, который сидел на полу и с осуждением сверлил человека взглядом. Скара не появлялся на парах на протяжении месяца и уже висел в списках на отчисление. Доска почёта — скажет кто-то. Доска позора — утвердят преподаватели. Поэтому сегодня, пусть и через силу, пришлось встать. Тело с трудом поднялось с матраса и застыло в сидячем положении — в синих глазах резко потемнело, а голова сделала круг, как на карусели. — Как же мне… хуёво. Но времени жаловаться не было. Нужно собираться в университет. В квартире царил беспорядок: фантики от шоколадных батончиков и конфет, крафтовые пакеты из доставки еды, пустые бутылки из зелёного стекла, пустые зип-пакетики. Целое море мусора — можно только переплыть, или сгрести ногой в один угол. Тут как кому нравится. Парень зашёл в ванную и уставился в зеркало: огромные синяки под глазами, грязные зубы, сальные волосы, сбившиеся в колтуны. Головная боль не оставляла выбора: ленивая чистка зубов — пару раз по верхнему ряду, пару раз по нижнему. Мыть голову — не вариант, струя ударит по затылку, боль усилится. С агрессией и злобой он прошелся расческой по колтунам, выдирая пряди с корнями. На расчёске остались тёмные волосы с белыми луковицами на концах. Оставалось всё меньше времени, и Скара натянул на себя грязную футболку, что валялась среди мусора. От неё пахло потом, чем-то кислым — то ли пролитый соус, то ли тухлая тряпка, не разобрать. На худые запястья натянул митенки — они мёрзли в последнее время, аж кости ломило. И первые попавшиеся брюки. Образ получился неплохим, но несвежая футболка выдавала, что собирался он в спешке и на отвали. От него попахивало, и лучшим решением оказалось смешать запах немытой футболки с дезодорантом и парфюмом. Смесь адская, но от людей в метро пахло так же — резко и за километр. И ничего, Скара не жаловался. В прихожей возле трюмо, видавшего, видимо, первых владельцев съёмной квартиры, висела сумка-бананка. В неё полетели зарядник, жвачка и таблетница — в которой далеко не лекарственные препараты. Парень на последок сфотографировался в зеркале, чтобы выложить историю. Он выглядел… приемлемо. Подписчики ни за что не догадаются, что он проснулся пару минут назад. Скара — худощавый парень восемнадцати лет. Полгода назад он поступил в университет и начал самостоятельную жизнь вдалеке от деспотичной матери, которая называла его успехи не такими уж великими. Поступил на композитора. Детская мечта, которая сопровождала его всю жизнь: сцена, музыка, собственные песни и концерты. На первую стипендию он купил крутую электронную гитару — не ел два дня нормальной еды, перебиваясь лапшой, но держать гриф новенького инструмента было приятнее, чем оргазм. Снял квартиру — общага с её общей кухней и вечно шумными соседями была не для него. А чтобы не было одиноко, завёл кота. Чёрного, хотя под определённым углом он отливал сине-фиолетовым, с вечно недовольной мордой. Требовательное и самовольное создание, которое не поработила даже толстая красная ниточка с белым помпоном вместо ошейника. Завёл друзей — не одногруппников, те его не понимали. С потока нашлись те, кто разделял его стиль и мировоззрение. И вроде бы живи и наслаждайся жизнью. Но бывают оступки и промахи. Парень связался с компанией, через которую в его жизнь пришла наркотическая зависимость. Скара не был белым и пушистым: никотин сигарет, жевательного табака и электронных приблуд — давний компаньон. Время от времени он выпивал, но без беспамятства. А вот наркотики считал табу. Все эти лекции о том, как вещество сводит в могилу, страшные кадры людей на крокодиле. Принципы меняются. Как и убеждения с табу. На одной из посиделок с музыкантами постарше, под стаканы хмельного, зашёл разговор. Фраза о том, что настоящие гении — все на веществах. И без них — ты никто. Ты без вдохновения. Без музы. Твои тексты и музыка — шлак. Ты никому не нужен. Мысль о ненужности проросла как сорняк в голове. Ребята делились текстами и мотивами, написанными во время прихода. И это было круто. Чёрт возьми, реально круто. Наркотики похлеще алкоголя развязывают язык, мысли текут быстрее. Скара читал то, что было выдано из-под конвейера порошка, и удивлялся красивым метафорам. «Разве чтобы получить шедевр, обязательно нужно быть под чем-то?» Нет. Талантливые ребята добивались успеха без костылей. Но мечта — о сцене, признании, легендарных песнях из-под его пера. Всё это вкупе с ребятами, уже стелившими две ровные дорожки белого порошка, ударило по голове. Как успех, который ещё не наступил. Скара поддался, вкусив запретный плод, который не был уж так сладок. Вдруг они правы? Вдруг без этого он так и останется никем? Первая волна накрыла его не в голове, а в ушах. Будто электрогитара подключилась к усилителю. Он инстинктивно потянулся к воображаемому грифу, но пальцы не попали по ладам — пространство сместилось. Тишина в комнате перестала быть тишиной. Она загудела низким басом, который раньше он слышал только у контрабаса. Голоса друзей превратились в хор, слова рассыпались на гласные, потеряли смысл — осталась только окраска тона. Он закрыл глаза и чуть не закричал от восторга: паркетный пол звучал как малый барабан, скрип половиц — как смычок по струне. Его собственное сердце выдавало сложнейшую синкопу, которую он никогда бы не придумал сам. «Вот оно, — подумал он. — Чистый звук». Но когда он попытался мысленно записать эту мелодию на нотный стан, аккорды не сложились. Там не было логики. Только анархия, абсолютный джаз без правил. Это сводило с ума перфекционистский мозг, требуя структуры, но тело уже плыло в хаосе, наслаждаясь свободой от знаний. А после наступил отход. Мир потерял краски, музыка замолкла. Тело будто нафаршировали свинцом, но при этом бросило в пот. Жарко, ужасно душно. Зрачки расширились до размера блюдец, синие глаза заплыли чёрными точками. Сердце колотилось так, будто вот-вот выпрыгнет. Челюсти сводило от напряжения. Тревога, панические мысли, что он сломался навсегда, и желание разрыдаться без причины — держали в тисках. Он не мог связать два слова. Память отказывала. Мысли текли как патока — «мозговой туман», как позже назовут это друзья. Но музыка. Чёрт возьми, он видел её. Это было полгода назад. Прошлым, которое не завершилось, а просто перетекло в настоящее. Он вынырнул из воспоминаний, как из ледяной воды, и понял, что стоит в прихожей, сжимая телефон. Сколько прошло времени — минута или десять, он не помнил. Скара стоял возле выхода из квартиры, опершись на дверной косяк, и судорожно тыкал в дисплей телефона, открывая приложение такси. — Ну, конечно, блять! — выругался он, сжимая гаджет до хруста, — высокий спрос, ну-ну, верю. Цена кусалась. Парень прикинул, что если сейчас отдать такую сумму за такси, на вечер останется без еды. Если поедет на автобусе — опоздает, но сохранит деньги, которых и так не блистало. — Черт с вами… Он уже был готов выйти, но за спиной раздалось раздражённое: «Мя». Кот. Точно. Он его не накормил. Животное смотрело с ненавистью в золотых глазах — будто говорило: «Не накормишь — перегрызу сонную артерию». Не разуваясь, ступая по и так не особо чистому полу, Скара прошёл на кухню. В спешке открыл банку с консервами и небрежно вывалил корм на пол. Кот с рычанием набросился на еду, будто не ел неделю — хотя ночью воровал креветку из салата, который парень ел перед сном. — Неблагодарная тварь, — бросил Скара и пулей вылетел из квартиры. Солнце слепило. На улице людей было уже поменьше — те, кто работают по стандартному графику, уже на местах. Остались только студенты ко второй паре да те, кому не к восьми. Скара сунул телефон в карман и пошёл к остановке. Автобус пришёл через пять минут. Он втиснулся в салон, вдохнул привычную смесь запахов — дешёвый парфюм, выпечка, чужой пот — и забился в угол, нацепив наушники. Дорога была нудной. Давка, каждый норовит наступить на ногу, потереться туловищем. Шум: кто-то говорит по телефону слишком громко, чей-то ребенок заливисто смеется. Запахи смешивались в один тошнотворный коктейль. Испытание на прочность. На терпение и толерантность. Скару спасал лишь телефон — через наушники играла музыка, которая иногда позволяла забыть, что он как сардина в банке едет в университет. Сколько он там не появлялся? Неделю? Может, месяц? Он сам не помнил. Автобус выплюнул его на конечной. Скара дошёл до корпуса, машинально показал студенческий на проходной и двинулся по коридору. По пустому коридору раздавались глухие удары подошвы об кафель. Злой, не выспавшийся, ужасно голодный — в каждом шаге слышалась агрессия. Скара искал нужную аудиторию, где противный преподаватель будет уныло и нудно читать лекцию. Не самый дружелюбный стук раздался в дверь. — Извините за опоздание, можно войти? — с отдышкой протараторил Скара, оглядывая состав тех, кто пришёл на лекцию. Он уже позабыл половину лиц одногруппников. — А вы собственно, кто? — удивлённо спросил лектор, поправив очки, что чуть не упали с носа. Скара опешил, а потом дошло: на лекциях этого преподавателя он был ноль раз. — Скарамучча, 204 группа. Преподаватель бегло пробежался по списку, пытаясь найти того самого студента, которого видит впервые. — А, вы тот, кто даже ни разу не соизволил явиться. Что ж, проходите, никогда не поздно начать учиться и взяться за ум. Но хочу напомнить: вы не появились ни на одной моей лекции, так что спрос с вас будет огромный. Попрошу после занятия остаться и объяснить ваше отсутствие больше месяца. Скара быстро кивнул и нырнул в кабинет, усевшись рядом с Моной. — Какого черта?! Ты снова опоздал, — злостно зашипела Мона, оглядывая подоспевшего соседа. — Не нуди, голова болит, — буркнул парень и достал из сумки зеркальце с консилером — похоже, ни разу не убирал его после покупки. — Если ты не заметила, я вообще не собирался идти, если бы не список на отчисление. Скара злостно замазывал синяки под глазами. Потом достал салфетку и сплюнул в неё сверток с жевательным табаком — закинулся ещё в автобусе, чтобы снизить стресс от пребывания в этом дурдоме. — Выглядишь ужасно, не узнаю своего лучшего друга, — расстроенно произнесла девушка и облокотила голову на ладонь. Мона задумалась и вспомнила начало их общения: как на первом курсе Скара впервые вошёл в аудиторию. На неё смотрел спокойный парень с идеальной кожей — как фарфор антикварных кукол. Чистое тело, не испорченное татуировками или пирсингом. Волосы уложены, ни один темно-синий волос не выглядывал из конструкции. Идеальная фигура — ни худой, ни полный. На многие пары он ходил вовремя и был активным; если тема была интересна, его аккуратная женственная рука всегда оказывалась поднятой. А сейчас этот некогда опрятный парнишка превратился в отброса. На коже появились шрамы и высыпания — то ли от недосыпа, то ли от обилия сладкого. Огромные синяки под глазами, которые с трудом перекрывал даже самый дорогой консилер. Татуировки не заставили себя ждать. Волосы стали ломкими и редкими, не укладывались — чаще всего причёска напоминала птичье гнездо. Парень сильно похудел: худоба выглядела нездорово, запястья просвечивали, рёбра торчали. Пары посещал редко, а если и приходил, то либо спал, либо сидел в телефоне. Такие трансформации произошли всего за три месяца. Из приятного парня Скара превратился в злостного, агрессивного и вечно уставшего человека. — Я сам себя не узнаю, — отрезал он и убрал зеркальце. Всю лекцию он просидел в телефоне — то в соцсетях, то в игре. Когда занятие закончилось, Скара даже не соизволил подойти к лектору, чтобы объяснить пропуски. Он вылетел из аудитории первым и направился к автомату с едой. Пару монет влетели в отсек, и парень быстро выбрал самое сахаросодержащее угощение. Шоколадный батончик был тёплым от жары в коридоре. Скара откусил — сладкая масса обожгла нёбо, но он почти не чувствовал вкуса. Только сахар, который должен был заменить завтрак. Мона кое-как догнала его — хотя и так знала, куда он направится. — Опять сладким глушишься… Хоть бы поел нормальной пищи, — начала зудеть под ухом. — Отвали, а? У меня нет денег на столовую, где ценник конский, — буркнул парень и откусил ещё кусок. — Пошли курить. Они двинулись к пожарному выходу, который вёл на небольшой балкон. Скара облокотился локтями на бетонное ограждение, достал пачку, ловко выудил сигарету и прикурил. Мона последовала примеру. Первая минута прошла в гробовой тишине — лишь крики птиц нарушали молчание. — С каких пор у тебя нет денег? — спросила Мона, выдохнув дым. Скара помолчал. И правда — в какой момент денег стало не хватать? Аренда не повышалась, кот ел столько же. Стипендии лишили, да. Но он зарабатывал на музыке — писал биты и тексты за символическую плату. До артиста далеко, но продать своё детище тому, кто уже стал кем-то, — вполне реально. У него были деньги. Но спускал он их на очень дорогие и очень отвратительные вещи. — Меня выселяют, — устало отрезал Скара и затянулся. Да, он мастерски съехал с темы. Ещё месяц назад обещал, что бросит, что это последний раз. Но обещание давалось так — лишь бы отстала. — Чего? — переспросила Мона и потушила окурок об ограждение. — Что слышала. Меня выселяют, я не платил аренду два месяца. А денег по-прежнему катастрофически не хватает. Мона задумчиво посмотрела в небо. Облака медленно плыли по голубому полотну, а птицы проносились так быстро, будто торопились и вот-вот опоздают. — Тогда, быть может, пора завязывать? — с нотой усталости и разочарования спросила она. — Ты тратишь столько денег на эту дрянь, что тебя даже выселяют. И что дальше делать будешь? — она покосилась на Скару. — Я завязал, дура! Две недели — чист. — Он сам не верил своим словам. — Но… я не знаю, что дальше делать, — сухо отозвался парень. Они оба молчали. Скара — потому что всё, что можно было сказать, он уже сказал. Мона — потому что пыталась придумать, как помочь тому, кто, кажется, и не ждал помощи. — Я бы тебя приютила, честно, но ты знаешь… Девушка не успела договорить, так как собеседник бестактно перебил: — Да-да, ты живёшь не одна, у твоей соседки аллергия на кошек и всё такое, знаю я, не нужно по триста раз повторять, — парень затянулся куда агрессивнее, будто бы его в целом раздражало то, что это не первый раз, когда подруга так говорит. — Спасибо, что говоришь за меня. Может, найдёшь комнату? Ну, ищут же сожителей на подселение. — Ага, сбежал из общаги, чтобы потом вернуться туда же, но теперь ещё и платить. Смешно. Они ещё постояли минут десять, просто молчали и каждый думал о своём. Впереди зачёты, сессия — это проблемы Моны. А у него — выселение, безденежье и наркотическая зависимость. — Ладно, пошёл я. — Куда? Ещё две пары, если ты не забыл, — Мона возмутилась, но не стала одёргивать парня или, упаси господь, пытаться его остановить. — А какая разница? Дома в телефоне тупить или на парах? — Скара язвительно улыбнулся и пошёл прочь с территории учебного заведения. Другие первокурсники шарахались от него — он выглядел болезненно и агрессивно. Одно неверное слово, и он словно сторожевая собака тебя облает — именно так выглядел Скарамучча в глазах студентов. В коридоре он встретил кого-то из тех самых друзей, что пристрастили его к веществам. Рукопожатия, пара дежурных фраз: «привет», «как ты?», «ну бывай». И всё на этом. Дружбой это было сложно назвать. Скара называл их друзьями, но сам в это верил с трудом. Друг познаётся в беде, а эти в беду его и затянули. Он вышел за стены университета и отправился на остановку. Автобус был полупустым — наконец-то все разбежались по работам и делам. Скара сидел у окна, наушники в ушах, но он не слышал ни бита, ни текста. Тяжёлая голова, так и не оправившаяся от пробуждения, прильнула к стеклу. Хотелось спать и есть, но больше — спать. Он даже успел провалиться в пятнадцатиминутный сон, пока колесо автобуса не встретилось с кочкой и лоб парня не поцеловал окно. «Конечно, водитель умеет водить только хуём по губе», — пронеслось в голове. Он вышел за две остановки до своей, не потому что хотелось прогуляться, а потому что дома ждала шерстяная мочалка, которая вечно голодна. В первом попавшемся магазине он схватил первые попавшиеся консервы — даже не глядя, какой вкус. Кот всё равно схавает. Он толкнул дверь ногой — руки были заняты пакетом с консервами и бумажным кульком из пекарни. Вроде бы он взял что-то… Скара уже забыл, что там. По-моему, какая-то булка с сахаром. Кот уже сидел в прихожей и сверлил его жёлтыми глазами. Требовательно. Будто говорил: «Ты забыл, кто тут главный». — Иду, иду, — буркнул Скара, скидывая кроссовки в общую кучу у порога — один сверху, как царь горы, второй похоронен под чужой кедой. В квартире пахло застоявшимся воздухом, кислым потом и чем-то сладковатым — то ли мусор начал гнить, то ли остатки еды в раковине. Скара уже привык к этому запаху, но каждый раз, когда он возвращался после улицы, он ударял в нос с новой силой. Он прошёл на кухню. Пол лип под босыми ногами — давно не мытый, усыпанный крошками и пятнами. Скара вывалил корм в миску. Кот набросился с такой яростью, будто его не кормили с прошлой жизни. Скара даже не улыбнулся — он просто смотрел, как животное жрёт, и думал: «Мы с тобой одной крови, чучело». Но больше удивляло, насколько же этот комок шерсти прожорлив. Он же кормил его с утра. Или нет? Скара попытался вспомнить — и не смог. Утро расплывалось в тумане, как будто его и не было. На полке в шкафу лежал ноутбук — старый, с потрескавшимся корпусом, но работающий. У Скары когда-то был хороший, игровой, новенький — прямо с магазина. Но когда началась ломка, а денег не было, он сдал его в ломбард, а на остатки взял этот — старый, но рабочий. Теперь он жужжал, как больная муха, и грелся так, что обжигал колени. Скара достал ноутбук, сел на пол, прислонившись спиной к кухонному гарнитуру. Колени подтянул к груди, ноутбук поставил на них. Пол был холодным — плитка тянула холод даже сквозь старые джинсы. Скара поёжился, но вставать не стал. Кот, покончив с кормом, уже рылся в мусорном пакете, выискивая что-то съестное. Слышно было, как он возится, шуршит целлофаном, что-то вытаскивает и снова закапывается. — Нашёл что-то? — равнодушно спросил Скара. Кот не ответил. Он открыл ноутбук и стал ждать загрузки. Железо подтормаживало, вентилятор гудел с надрывом — будто тоже устал. Пока экран моргал иконками, Скара достал телефон. На иконках мессенджера красовался красный кружок с цифрами: «1249». Тысяча двести сорок девять сообщений. На той неделе было тысяча двести. Скара скривился — он не хотел знать, что там. Открывать было страшнее, чем смотреть в пропасть. Писали все: одногруппники, старые и новые друзья, Мона, пара сообщений от матери, которые Скара осознанно не читал. От матери он не открывал принципиально — она всё равно напишет что-то вроде «я же говорила», а это последнее, что он хотел слышать. Но были сообщения, которые заставляли его вспомнить, что жизнь не такая уж и радужная. Сообщение от собственницы: «Скара, я уже два месяца жду оплаты. Если до пятницы деньги не поступят, я вынуждена расторгнуть договор. Прости, но у меня тоже обязательства». Ещё одно: «Скара, ты вообще читаешь?» И ещё: «Я подам в суд, если ты не ответишь». Он пролистал всё, не открывая. Потом открыл историю звонков — восемь пропущенных от неё за последнюю неделю. С каждым непрочитанным сообщением в груди разрасталась тяжесть — он будто глотал камни, и они оседали в животе, давили на диафрагму. Телефон уже который день был в режиме фокусирования — он не видел уведомлений, не слышал звонков. Удобно. Можно делать вид, что ничего не происходит. Но тишина в квартире была тягучей, вязкой. Она заполняла комнату, как вода, поднималась всё выше — и Скара чувствовал, что начинает задыхаться. Он сбросил телефон в сторону — тот глухо стукнулся о плитку. И снова уставился в экран. Ноутбук как раз загрузился. Скара открыл почту — там лежало письмо от заказчика. Музыкальный продакшн. Бит, который он записал месяц назад, наконец-то купили. Деньги капнули на карту. Сумма была неплохой. Хватило бы, чтобы закрыть долг за два месяца и даже осталось на жизнь. Скара смотрел на цифру и думал. Внутри всё сжалось. Он знал, что должен заплатить. Должен. Это его шанс — последний, может быть. Если он отдаст эти деньги, квартира останется за ним. Кот будет жить не в мусоре, а в чистоте. И Скара сможет попробовать снова — начать всё сначала, выбросить телефон с контактами, удалить закладки… Но внутри уже включилось другое. Ему плохо. Так плохо, что хочется разбить голову об стену, лишь бы это чувство ушло. Он целый день корчил из себя человека: ходил на пары, разговаривал с Моной, улыбался, делал вид, что всё нормально. И сейчас, когда он остался один, тишина начала давить так сильно, что он слышал звон в ушах. Руки дрожали. Пальцы были холодными, и Скара сжал их в кулаки, чтобы унять дрожь. Не помогло. Он открыл браузер — и пальцы сами нашли закладку. Dream Market — чёрный рынок, где можно заказать всё, что угодно. Скара знал его как свои пять пальцев. Заходил сюда раз в неделю, а в последнее время — чаще. Он выбрал товар. Сначала добавил пять грамм мефедрона. Цена выглядела кусачей — Скара выругался вслух, и собственный голос показался ему чужим, хриплым. — Да почему так дорого-то? — возмутился он в пустоту — кот аж ухом повёл, будто слушал, но не стал отвлекаться от мусора. Парень прикинул в уме, сколько ему нужно, сколько денег и что останется. Смирился и добавил в корзину два с половиной грамма. Нажал «Оплатить». Деньги, которые могли спасти его квартиру, ушли на спасение его головы. Скара закрыл глаза. Где-то в груди заныло — тупой, ноющей болью. Он знал, что только что сделал. Он знал, что это неправильно. Но он был так устал, что даже вина не могла пробиться сквозь эту усталость. — Я завтра всё решу, — сказал он в пустоту. — Завтра позвоню ей, договорюсь. Честно. Он не верил своим словам. Они звучали пусто и глупо. Но они звучали так привычно, что Скара почти успокоился. Как мантра. Как заклинание, которое отгоняло страх ровно настолько, чтобы он мог дожить до следующего дня. Кот наконец вытащил из мусора засохший кусок хлеба и принялся его грызть — чавкал, сопел, не обращая внимания на хозяина. Скара посмотрел на него. На его худые бока, на свалявшуюся шерсть, на то, как жадно он вгрызается в чёрствый хлеб. — Ты как я, — тихо сказал Скара. — Жрёшь что попало, лишь бы не думать. Кот не ответил. Он заказал еду. Что-то лёгкое, недорогое. От жирного тошнило — желудок в последнее время не вывозил ничего, кроме сладкого и травы. Сначала выбрал обычный овощной салат: огурец, руккола, шпинат, сельдерей, авокадо — это желудок хоть не отторгал. Но Мона твердила про белок: мышцы атрофируются, если не есть белковое. Скара поморщился, но добавил к салату бедро цыплёнка. Белок, так белок. Он закрыл ноутбук — тот издал прощальный вздох и затих. Скара откинул голову назад, прижавшись затылком к кухонному шкафу, и закрыл глаза. Пол был холодным, в комнате пахло мусором, кот возился где-то рядом — и в этой тишине Скара чувствовал себя одновременно пустым и переполненным чем-то липким, тягучим, невыносимым. Кот хотел запрыгнуть на колени, но Скара отмахнулся — не сейчас. Кот обиженно фыркнул и вернулся к мусору. Через час привезут еду. А пока Скара снова открыл тик-ток. Короткие ролики сменяли друг друга — смешные, бессмысленные, пустые. Он листал их механически, не понимая, что видит. Пальцы двигались сами — как у робота, у которого сдохла батарейка, но кнопки всё ещё нажимаются. Еду привезли позже. Курьер задержался по пути — как обычно. Скара слышал, как за дверью кто-то возился, потом раздалось несколько коротких стуков, и всё стихло. Он выждал две минуты и побрёл в прихожую. Заказ оставили у двери. Скара приоткрыл дверь, просунул руку, нащупал пакет — и тут же захлопнул, будто за ним гнались. В комнате он сел на край кровати. Кровать была скомкана — простынь давно сползла и собралась в центре, подушка валялась на полу, вторую он так и не нашёл. Он расстелил пакет на коленях, достал контейнер с салатом и фольгированную упаковку, которую не заказывал. Внутри оказалось бедро цыплёнка в белом соусе и паста. Скара поморщился — он не заказывал пасту. Но переспорить доставку было уже поздно. Он откинул крышку салата. Запах рукколы ударил в нос — свежий, чуть горьковатый — и тут же смешался с запахом старого мусора и табака. Скаре стало противно, но он заставил себя взять вилку. Он начал есть — просто чтобы заполнить рот, чтобы заставить замолчать голод. Он почти не чувствовал вкуса: руккола была терпкой, огурец — водянистым, авокадо — жирным, как масло. Всё сливалось в одну кашицу, которая скользила по горлу, оставляя неприятное ощущение. Кот, услышав шуршание, тут же примчался в комнату. Он запрыгнул на кровать и принюхался к контейнеру. Скара отодвинул его рукой — вяло, без желания. — Ты только что сожрал консерву и кусок хлеба, — устало сказал он. — Тебе мало? Кот не слушал. Он нагло тыкался носом в салат, потом переключился на курицу. Скара смотрел на него — на его раздутый живот, на довольное урчание — и думал: «Мы с тобой одинаковые. Мы оба берём, когда не должны. Ты — еду. Я — порошок». Кот продолжал настаивать, и Скара сдался. Он отломил кусок курицы, поднёс к губам, чтобы проверить температуру — мясо было тёплым, почти горячим, но не обжигало. Кошкам нельзя горячее, он помнил. Он протянул кусок коту. Тот схватил мясо с такой жадностью, будто это была его последняя еда. И вцепился зубами в палец. Острые клыки пропороли кожу, на пальце выступила капля крови. Кусок мяса упал на пол. — Да сука! — Скара отдёрнул руку. Палец саднил, кровь медленно растекалась по коже, оставляя тонкую красную полосу. Кот уже сожрал упавший кусок и снова смотрел на него — нагло, как ни в чём не бывало. Скара посмотрел на свой палец, потом на кота, потом на остывающую курицу. — Ты бы ещё руку мне откусил, — пробормотал он, зачем-то облизывая палец — на языке остался солоноватый привкус крови. Он запихнул кусок курицы в рот, но уже не чувствовал вкуса. Только усталость. Такую глубокую, что она вытесняла всё: и голод, и вину, и боль. Кот урчал, уминая мясо, а Скара смотрел на него и думал: «Ты — единственный, кому я ещё нужен. И я даже тебя кормлю, только когда ты украдёшь». Время перевалило за три часа дня, когда Скара наконец дожевал салат и отодвинул пустой контейнер. Кот, насытившийся и довольный, развалился на полу, прямо на куче грязной одежды, и принялся вылизывать лапу. Скара посмотрел на него с лёгкой завистью — кот умел забываться, Скара — нет. Он взял гитару — электронную, ту самую, на которую копил и которую купил на первую стипендию. Чёрный глянцевый корпус поблёскивал в свете уличных фонарей. Пальцы легли на гриф, и Скара замер. Он ждал, что сейчас начнётся магия — как раньше. Когда он просто брал аккорд и чувствовал, как внутри что-то откликается, как рождается мелодия, как слова сами складываются в строчки. Ничего не произошло. Он перебирал струны, пытался найти хоть что-то — но пальцы были ватными, голова пустой, а в ушах стоял тот самый звон, который не давал сосредоточиться. Скара пробовал снова и снова. Брал аккорды, которые знал с детства. Менял тональности. Играл чужие мелодии — и те звучали правильно, но не его. Он швырнул гитару на кровать. — Да что ж ты, сука, — пробормотал он в пустоту. Он открыл ноутбук, запустил музыкальную программу. Расставил дорожки, добавил ударные, попробовал накинуть басовую линию. Ничего. Вместо музыки — белый шум, набор звуков, которые не хотели складываться в ритм. — Без этого я никто, — сказал он вслух, и голос прозвучал глухо, как в пустой банке. Он закрыл программу, откинул ноутбук в сторону и взял телефон. Инстаграм. Лента — бесконечная, бессмысленная, как его жизнь. Вот знакомые с потока: они сидят в кафе, улыбаются, пьют кофе. Скара смотрел на них и думал: «Они тоже на чём-то? Или просто живут?» Вот артист, которого он уважал, анонсирует новый альбом. Почему у них получается? Почему он может, а я — нет? Он пролистывал дальше. Фотографии, мемы, реклама. Девушки, улыбающиеся на пляже. Парни с гитарами. Видео с концертов. Он смотрел на чужие жизни и чувствовал, как его собственная сжимается, превращается в точку. Его не было в этой ленте. Он был зрителем, который смотрит шоу, в котором никогда не будет участвовать. Телефон нагрелся в руках. Скара бросил его рядом с собой и уставился в потолок. В комнате было темно — он не зажигал свет, когда начало смеркаться. Только экран ноутбука и телефона освещали комнату, создавая сероватые тени. Он не заметил, как пролетели часы. Тишина была такой плотной, что он слышал, как гудит холодильник, как тикают часы в прихожей, как кот дышит во сне. Скара просто лежал и смотрел в темноту, думая о том, что если бы ему дали шанс начать сначала — он бы сделал всё так же. Потому что он не знал, как иначе. Часы показали половину первого ночи, когда Скара наконец поднялся. Он вышел на балкон, накинув на плечи старую толстовку. Холодный ветер ударил в лицо — Скара вздрогнул, но не вернулся. Он достал пачку сигарет. Внутри — две. Он подумал: «Надо купить завтра», и тут же понял, что завтра он не купит. Потому что завтра он будет искать деньги на другое. Он прикурил и вдохнул дым. Ночь была тихой, город за окнами спал, фонари светили жёлтым. Скара смотрел на этот город и думал: «Где я тут? Где моё место?» На перила запрыгнул кот. Он прошёлся по краю, балансируя, и Скара автоматически снял его — слишком высоко, слишком опасно. Поставил на пол. Тот обиженно фыркнул, но остался рядом. — Пизданешься ещё, — пробормотал Скара и затянулся. Он достал телефон и открыл объявления. «Сдаётся комната», «Ищу соседа», «Подселение». Цены щипали глаза — слишком дорого, слишком далеко, слишком странные условия. Он пролистывал одно за другим, не задерживаясь. «Срочно ищу парня на подселение. Комната в центре. Недорого. Звонить после шести». Скара остановился. Прочитал ещё раз. Цена была смешной — слишком низкой, чтобы быть правдой. Он перечитал ещё раз. Потом ещё. — Слишком дёшево, — сказал он в пустоту. — Там какая-то херня. Кот мяукнул, будто соглашаясь. Скара закрыл объявление. Открыл снова. Посмотрел на номер. — Завтра позвоню, — сказал он себе и сам не поверил. Он докурил сигарету, затушил о перила. Кот тёрся о ноги, и Скара наклонился, чтобы погладить его — один раз, по спине. — Пошли спать, — сказал он и зашёл в комнату. Он закрыл дверь балкона. Тишина окутала его, как одеяло — тяжёлая, вязкая. Скара остановился на мгновение, глядя на гитару, которая стояла в углу. Чёрный глянцевый корпус поблёскивал в свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Он подошёл к ней, провёл пальцами по струнам — те отозвались тихим, почти жалобным звоном. — Прости, — сказал он инструменту. — Я не могу без неё. Но с ней — тоже не могу. Он оставил гитару в углу и рухнул на кровать. Матрас скрипнул под его весом. Скара натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок. В темноте он различал только смутные тени — отблески фонарей, игру света на стенах, движение машин за окном. Он лежал и думал. Всё началось с мечты. Он хотел быть музыкантом. Хотел стоять на сцене, чувствовать, как толпа дышит в такт с его музыкой. Он был уверен — у него есть талант. Достаточно просто найти ключ. И он нашёл его. Или ему казалось, что нашёл. В первый раз он чувствовал себя гением. Тексты лились рекой, мелодии рождались сами собой. Ему казалось, что он открыл дверь, за которой скрыто всё, что он искал. Но за той дверью оказалась пустота. Теперь он не мог писать без дозы. И с ней — тоже не мог. Всё, что он создавал последние месяцы, было бледной копией того, что он когда-то мог. Он переслушивал свои старые записи — те, что писал до первого раза, — и не понимал, как ему удавалось такое. — Идиот, — сказал он в пустоту. — Ты просто тупой идиот, который повёлся на херню. Наркотики не сделали его гением. Они сделали его зависимым. Они украли у него музыку. Они украли квартиру. Они украли друзей. Они украли всё, что было важно. И даже теперь, когда он это понимал, он не мог остановиться. Потому что без них он был просто пустым. Без них он не мог написать ни ноты. Без них он не мог забыться. Без них он не мог жить. Он закрыл глаза, но сон не шёл. В голове прокручивались те же мысли — по кругу, как заезженная пластинка. Он знал, что завтра ничего не изменится. Что утром проснётся с той же головной болью, с той же пустотой и с тем же желанием сбежать — в дозу, в телефон, в пустоту. Он не заметил, как провалился в сон — не глубокий, а поверхностный, как усталый ныряльщик, который уже не может доплыть до дна. Кот запрыгнул на кровать, прошёлся по одеялу, ища место. Устроился у ног хозяина, свернулся клубком и начал урчать. Скара не слышал его — он уже провалился туда, где тишина и никаких обещаний.