— Орион... Где мы?

Мир затихал. Не сразу. Не резко. Постепенно. Словно сама планета не могла поверить, что всё закончилось. Ещё несколько мгновений назад земля содрогалась под поступью древнего чудовища. Небо было наполнено багровым свечением. Из разломов вырывались потоки энергии, а сама реальность будто трещала по швам под тяжестью присутствия Юникрона. Теперь же оставались лишь последствия. Ветер медленно гнал по камням облака красноватой пыли. Где-то вдали осыпались повреждённые скалы. Огромные трещины пересекали поверхность земли, словно шрамы, оставленные когтями исполинского зверя. Юникрон ушёл. Не уничтожен, поскольку его тело всё ещё — земное ядро, но разум его заснул. Загнан на самые границы, насколько вообще возможно отогнать бога. Оптимус стоял неподвижно. Его тяжёлое дыхание срывалось через вентиляционные решётки. Броня была покрыта царапинами, копотью и следами недавнего боя. Некоторые повреждения ещё искрили. Внутренние системы сообщали о десятках неисправностей, но он почти не обращал на них внимания. Сейчас это не имело значения. Матрица Лидерства вновь покоилась внутри его корпуса. Гудела натужно, едва справившись с той нагрузкой, которая на неё свалилась. Её свет постепенно угасал после колоссального выброса энергии. Битва закончилась. Наконец закончилась. На несколько секунд Оптимус позволил себе просто стоять, стараясь не соскользнуть в откровенную уже слабость, с дрожащими от переизбытка напряжения сервоприводами. Потом его взгляд опустился ниже. Туда, где среди обломков лежал Мегатрон. Некоторое время тот не двигался вовсе. Огромное серое тело застыло среди разбитых камней и выжженной земли. Его броня выглядела не лучше, чем у самого Прайма. Кое-где металл был буквально расплавлен. На плечах и груди темнели следы повреждений. Орудие на руке молчало. Если бы Оптимус не видел показаний сканеров, он мог бы решить, что Мегатрон мёртв. Мысль была настолько непривычной, что вызвала странное чувство. Не радость. Не облегчение, хоть он, наверное, и должен был бы её испытывать. Что-то другое, настолько неоформившееся, что сложно было определить, что это было. То, что скребло внутренности, вцеплялось в него когтями иногда, в моменты одиночества и той тоскливой вины, когда Оптимус смотрел издалека на свою маленькую команду автоботов. Впрочем, долго размышлять не пришлось. На поверхности брони Мегатрона дрогнул блик от едва заметного движения всем корпусом. Затем пошевелились пальцы. Очень медленно. Словно каждый сервомотор приходилось заставлять работать отдельно. Оптимус мог бы решить всё прямо сейчас одним чётким выстрелом в голову. Но лишь отвёл одну ногу назад, вставая в боевую стойку. Переместились пластины, трансформируя руку в бластер. За миллионы лет они слишком хорошо изучили друг друга. Их перемирие закончилось в то мгновение, когда Юникрон лишился своего голоса под толщей земли. Мегатрон перевернулся на бок. Попытался подняться, но не смог. Снова рухнул на одно колено. Несколько секунд он оставался неподвижным, тяжело опираясь одной рукой о землю. Земля под их ногами сотрогнулась едва слышным толчком, и Мегатрон тут же схватился за собственную голову, словно это смещение породы отзывалось в его голове болью. Оптимус нахмурился. Что-то было не так. Очень не так. Мегатрон не выглядел раненым, но, кажется, Юникрон всё-таки повредил что-то в нём. Мегатрон всегда умел переносить боль. Слишком хорошо. Даже серьёзные повреждения редко заставляли его показывать слабость. Но сейчас его движения выглядели странно. Неестественно. Но на этот раз Оптимус видел, какого усилия ему это стоило. Сервоприводы на шее буквально заскрежетали от напряжения. Лицевые пластины сжались настолько сильно, что стали заметны деформации металла. Казалось, он готов скорее расколоть собственную челюсть, чем позволить себе закричать. Оптимус нахмурился. Именно в этот момент под ногами прошла слабая вибрация. Очень слабая, затихающая с каждым мгновением. Где-то далеко под поверхностью планеты угасали последние остатки энергии Юникрона. По одной из трещин пробежала тусклая багровая вспышка. И одновременно с ней Мегатрона снова скрутило. На этот раз сильнее. Он резко зажмурился и схватился за голову. Сквозь сведённые челюсти пробился сдавленный рык. Связь была очевидной. Юникрон исчез. Но что-то от него всё ещё оставалось. Последние отголоски его энергии. Последние судороги гигантского сознания, покидающего планету, пусть и лишь ментально. И каким-то образом они проходили через Мегатрона. Словно внутри него ещё оставались следы прикосновения древнего титана. Что неудивительно, ведь Мегатрон был накачан его кровью. Оптимус почувствовал неприятный холод. Ничего подобного он прежде не видел. Мегатрон тяжело дышал, опустив голову, ожидая, пока приступ закончится. А когда его противник встанет, они вновь сойдутся в схватке. Таков итог. Был закономерен. Прошёл клик, и другой — в их странном оцепенении. Всё-то пара человеческих секунд, не больше десятка, но они показались вечностью. Оптимус так и стоял над своим врагом, когда тот почти распластался по земле от боли. Ни единого звука. Ни стона. Ни рычания. Лишь напряжение во всём механизме, от которого едва заметно дрожали повреждённые детали. В какой-то момент его плечи напряглись ещё сильнее вместе с ещё более сильным толчком ядра планеты. Оптимус был уверен, что сейчас услышит хотя бы стон боли. Но Мегатрон лишь сильнее стиснул челюсти. Гордец. Даже сейчас. Скорее раздробит себе челюсть, чем издаст хоть звук. Наконец напряжение начало спадать. Очень медленно, как показалось Оптимусу, хоть всё длилось едва ли пару минут. Мегатрон опустил одну руку. Затем вторую. Несколько секунд просто сидел неподвижно, глядя куда-то в землю перед собой. А потом поднял голову и посмотрел на Оптимуса. Прайм замер. Неосознанно. Сам того и не заметив. Потому что этот взгляд он не видел уже очень давно. Миллионы лет. В нём не было ненависти. Не было ярости. Не было знакомой холодной жестокости. В красных глазах зрачки ещё подрагивали в такт искре. Мутный, нехороший взгляд, какой бывает только у раненых. Мегатрон моргнул. Затем ещё раз, будто пытался сморгнуть наваждение, хотя, скорее, просто сфокусировать оптику. В ней всё плыло и расплывалось. Его взгляд скользнул по фигуре Оптимуса. Будто Мегатрон пытался собрать какую-то картину, но детали никак не складывались воедино. Потом нахмурился. Словно увидел нечто особенно странное. На секунду даже был каким-то беззащитным, но потом Мегатрон привычно нахмурился, глаза блеснули хищно. Плавным, текущим движением ему удалось встать на одно колено, упираясь локтем о коленный привод. Он снова посмотрел на Оптимуса. Теперь уже с явным ожиданием ответа. Словно происходящее вокруг было настолько нелепым, что объяснить его мог только один бот. — Орион… Одно слово. Всего одно. Но Оптимусу показалось, будто кто-то ударил его сильнее любого оружия. Он не пошевелился. Не ответил. Лишь продолжал смотреть, не веря услышанному. Мегатрон тем временем оглянулся по сторонам. На разрушенный пейзаж. На испещрённую трещинами землю. На следы недавней битвы. Недоумение на его лице становилось всё сильнее. Он снова посмотрел на Оптимуса. Теперь уже с явным ожиданием ответа. — Орион… — повторил он уже увереннее. — Где мы? Ветер прошёл между скалами. Где-то вдалеке обрушился очередной кусок породы. Но Оптимус почти не слышал этих звуков. Потому что сейчас перед ним стоял вопрос, на который не было ответа ни в одном из учений Праймов. Ни один прожитый миллион лет не подготовил его к тому, что после победы над Юникроном Мегатрон поднимет на него взгляд и назовёт именем, которое никто не произносил уже очень давно. Мегатрон продолжал смотреть на него. Ждал ответа. Самый опасный десептикон во Вселенной сидел среди расколотой земли и ждал ответа так, словно у Прайма этот ответ был. Оптимус не спешил говорить. Он слишком хорошо знал Мегатрона. Знал, насколько тот может быть жестоким. Насколько терпеливым. Насколько опасным, с той холодной расчётливостью, которую по ошибке не ждали от обычного бойца гладиаторской ямы. Но одновременно Оптимус знал и другое. Мегатрон бы не стал опускаться до столь странного и ненужного фарса. Оптимус несколько секунд молчал. Затем осторожно произнёс: — Мегатронус? Имя, такое одновременно похожее и совсем разное, прозвучало наполовину утверждением, наполовину вопросом. Слишком много воспоминаний было связано с ним. Когда-то очень давно молодой гладиатор из Каона носил его с гордостью, сменив обычную цифро-буквенную аббревиатуру. До войны. До армии. До миллионов погибших. До того, как имя превратилось в Мегатрона. Мегатрон встряхнул явно ещё больше загудевшей головой. Нахмурился и вновь посмотрел на Прайма. И на мгновение Оптимусу показалось, что сейчас всё станет понятно. Что память вернётся. Сейчас тот рванёт к нему с яростным выкриком, обнажая клинок, разогревая пушку, и глава десептиконов сам станет удивляться своему наваждению. Он не пытался воспользоваться тем, что Оптимус замешкался. Не обнажил своё оружие. Не оценивал расстояние до противника, не высматривал возможные пути для атаки или отступления. Он просто ждал ответа, продолжая смотреть на него с тем терпеливым недоумением, с каким смотрят на старого знакомого, неожиданно начавшего вести себя совершенно необъяснимо. И совершенно искренне ответил: — А кто ещё? Праймус? На мгновение в его голосе даже мелькнуло лёгкое раздражение. То самое, которое появляется, когда собеседник спрашивает очевидные вещи. Словно он действительно не понимал, почему Орион спрашивает очевидные вещи. И именно тогда у Оптимуса внутри окончательно оформилось страшное предположение. Он не притворяется. Не манипулирует. Не играет. Он действительно считает себя Мегатронусом. Для него война, похоже, ещё не произошла. Надолго ли? Или, по крайней мере, никогда не происходила в том виде, в котором её помнил весь остальной мир. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. А затем Оптимус протянул руку. Это решение родилось раньше, чем он успел его обдумать. План, на грани то ли самоуверенности, то ли безумия, оформлялся в процессоре. А быть может, и правда выйдет так, что тот их прошлый бой был последним… Движение получилось удивительно спокойным. Даже собственные системы предупреждали его об опасности. Логические алгоритмы один за другим просчитывали вероятность нападения. Она всё ещё оставалась слишком высокой. Любой другой автобот назвал бы подобный поступок безумием. Но рука уже была протянута. Мегатрон опустил взгляд на раскрытую ладонь. Просто взялся за неё без сомнений. И не чисто формально, а правда перенося на Оптимуса часть своего веса. Крепкая хватка, но не стремящаяся сдавить руку до боли или вывернуть её, наказывая автобота за идиотское решение и доверчивость. Тяжёлый корпус качнулся вперёд, когда Оптимус помог ему подняться. На мгновение показалось, что всё получилось. Что Мегатрон удержится на ногах самостоятельно. Но в этот момент под землёй снова вспыхнула затухающая энергия Юникрона. По одной из трещин пробежал фиолетовый свет. И Мегатрона пошатнуло. Он резко втянул воздух через вентиляционные решётки. Пальцы на руке Оптимуса сжались сильнее. Мегатрон сделал шаг вперёд, пытаясь удержать равновесие. Свободная рука легла на плечо Прайма. Тяжёлая, вцепившаяся в пластины брони, но тут же будто спохватываясь, отпуская и снова сжимая, но уже осторожнее. У самого Прайма подрагивали руки от готовности тут же трансформироваться в оружие. А затем Мегатрон просто опустил голову и упёрся лбом в его броню. На несколько долгих секунд. Не обращая внимания ни на что вокруг. Не следя за окружающей обстановкой. Не думая о возможной угрозе. Так делают только рядом с теми, кому доверяют абсолютно. Именно поэтому Оптимус застыл. Потому что старый Мегатрон скорее позволил бы себе развалиться на части, чем показал подобную слабость врагу, да и союзникам он едва ли доверял. А этот даже не задумался. Словно для него Орион Пакс всё ещё оставался тем ботом, рядом с которым можно было позволить себе опустить защиту. — Куда нас опять занесло? — произнёс Мегатрон одновременно с тяжёлым выдохом. В голосе прозвучало искреннее недоумение. И лёгкое веселье. Что-то сродни ухмылке и радости, хоть Мегатрон никогда-то не умел улыбаться. Будто происходящее вовсе не казалось ему чем-то невозможным. Будто они просто в очередной раз влипли в неприятности. — Опять Альфа Тритон скажет, что я на тебя плохо влияю. — Ухмыльнувшись, Мегатрон стукнулся лбом о чужую броню, прогоняя боль, но та всё равно отозвалась по всему механизму, заставив его прикрыть глаза. Оптимус почувствовал, как что-то болезненно сжалось внутри искры. Не скажет Альфа Тритон уже ничего. И никогда. Нет и того мира, давно уже нет, где бы его волновало лишь чужое негативное влияние. И от этой мысли становилось тяжелее, чем от любого удара, который Мегатрон когда-либо наносил ему за миллионы лет войны. Да, это очень в духе того периода, когда они ещё были Орионом и Мегатронусом. Уставшие, как последние кибертронские крысы, после работы в шахтах или уже потом, такие же уставшие, но уже в погасшем свете архива, тихо, чтобы не засекли, перешёптывались юный способный архивариус и такой же умный гладиатор, которому ярости хватило бы на десятерых. Боль постепенно отпускала. Не исчезала полностью. Где-то глубоко внутри процессоров продолжали гулять отголоски чего-то чужого и древнего. Последние следы прикосновения Юникрона никак не желали покидать его системы окончательно. Стоило только сделать неосторожное движение, как где-то глубоко внутри процессоров вновь вспыхнула раскалённая игла боли. Она прокатилась по нейросетям тяжёлой волной, заставив его на мгновение сильнее зажмурить оптику. Пальцы, лежавшие на плече Оптимуса, невольно сжались, а затем почти сразу ослабили хватку, словно Мегатронус лишь теперь вспомнил, что буквально повис на другом мехе. Он тихо выдохнул через вентиляционные решётки, терпеливо пережидая очередной приступ. Оптимус же не чувствовал тяжести чужой руки. Мегатрон медленно выпрямился, всё ещё удерживая ладонь на плече Оптимуса. Некоторое время он просто стоял, прикрыв окуляры, словно прислушиваясь к собственному состоянию. Затем сделал глубокий вдох через вентиляционные решётки. И наконец открыл глаза. Взгляд стал немного яснее. Не полностью, но достаточно. Он огляделся вокруг уже внимательнее. По-настоящему внимательнее. Словно только сейчас начал замечать окружающий мир. Его взгляд скользил по разрушенному ландшафту. По огромным трещинам, уходящим за горизонт. По скалам. По выжженной земле. По следам сражения такого масштаба, который невозможно было даже представить во времена старых шахт Каона. — Где мы? Это точно не шахты. Мегатронус произнёс это совсем негромко. Он продолжал медленно осматривать окружающий пейзаж, словно надеялся, что ошибся. Что стоит лишь внимательнее присмотреться — и за изломанными скалами покажутся знакомые силуэты Каона, промышленные башни, бесконечные транспортные магистрали или хотя бы один из старых рудников, в которых прошла добрая половина его жизни. Оптимус невольно прикрыл окуляры. Лишь на мгновение, чтобы потом открыть и не упускать Мегатрона из вида. — Нет. Это не шахты. Ответ оказался слишком коротким. Мегатронус терпеливо ждал продолжения. Он даже слегка наклонил голову набок — совсем незаметное движение, полунаклон-полукивок, которое когда-то всегда означало одно и то же. «Я слушаю. Продолжай.» И Оптимус неожиданно понял, что не знает, с чего начать. Даже если принять на веру, что Мегатрон ничего не помнит и не вспомнит более. С какой именно катастрофы? С предательства Сената? С восстания? С гражданской войны? С миллионов погибших? С того факта, что они убивали друг друга так долго, что уже никто не помнил мира до войны? Какими словами вообще объясняют четыре миллиона лет ненависти тому, кто забыл их за одно мгновение? Ветер поднял между ними облако красноватой пыли. — Это очень долгая история… Он запнулся. Потому что последнее слово далось неожиданно тяжело. — …мой друг. Мегатрон явно хотел ещё что-то спросить, но его прервал и насторожил звук мотора. Оптимус знал эти звуки слишком хорошо. Подкрепление. Через несколько секунд из-за гребня ближайшей скалы стремительно выскочил знакомый жёлтый автомобиль, а рядом с ним — Арси, двигающаяся синхронно по спиральной траектории. Они двигались слишком быстро, почти не разбирая дороги. Каменная крошка градом разлеталась из-под колёс, пока машина буквально взлетала на вершину холма. Ещё не успев полностью остановиться, корпус начал трансформироваться. Отдельные панели с металлическим лязгом занимали свои места. Не успев ещё полностью выпрямиться, разведчик уже вскидывал оружие, а Арси остановилась чуть в стороне, перекрывая правый фланг. Следом за ним показался Балкхед. Тяжёлый зелёный автобот преодолел склон несколькими широкими шагами и мгновенно занял позицию рядом с другом. Оба увидели Мегатрона одновременно. Всего на мгновение. Ровно настолько, чтобы осознать увиденное. После чего оружие оказалось направлено точно в грудь лидера десептиконов. Напряжение взорвалось мгновенно. Узнавания на фейсе Мегатрона пусть и не было — он явно их не узнавал, — но инстинкты оказались быстрее мыслей. Мегатрон резко развернулся на источник угрозы. Сработали рефлексы. Из предплечья с металлическим лязгом выдвинулся клинок. Серебристое лезвие сверкнуло в свете угасающего фиолетового свечения. Никто не двигался, находясь в этом хрупком нейтралитете чужого первого движения. И ни один из присутствующих не собирался забывать об этом только потому, что Прайм почему-то стоял рядом с Мегатроном, и тот, странным делом, когда вставал в боевую стойку, теперь прикрывал Оптимусу правый бок, который был ближе всего к автоботам. Оптимус медленно перевёл взгляд с одного на другого. Он видел всё. Напряжённые плечи Балкхеда. Палец Бамблби возле спускового механизма. Выдвинутый клинок Мегатрона. И одновременно видел кое-что ещё. Недоумение. Недоумение в глазах того, кто держал оружие. Словно сам Мегатрон не до конца понимал, почему вдруг оказался в подобной ситуации. Почему эти незнакомцы целятся в него. Почему воздух вокруг внезапно стал таким тяжёлым. — Опустить оружие. Голос Оптимуса прогремел над разрушенной равниной так неожиданно, что даже эхо несколько раз ударилось о стены окружающих скал. Матрица Лидерства болезненно откликнулась внутри корпуса. По её внутренним энергетическим каналам прокатилась тяжёлая вибрация. Она ещё не оправилась после схватки с Юникроном, и сейчас древний артефакт словно недовольно напоминал своему носителю, что его собственные силы далеко не безграничны. — Всем. Балкхед даже не шелохнулся. Он застыл так резко, словно кто-то одним движением вогнал его корпус в камень. Массивная фигура тяжело возвышалась среди красноватой пыли, булава по-прежнему была сжата в ладони, а взгляд жёлтой оптики не отрывался от Мегатрона ни на мгновение. Бамблби и Арси тоже не сразу поняли, что именно произошло. Они лишь быстро, почти синхронно перевели взгляды с опущенного оружия на Оптимуса и обратно — с тем самым коротким, недоумённым выражением, которое бывает только тогда, когда система уже зафиксировала нечто невозможное, но главный модуль всё ещё отказывается это принимать. В этом взгляде было не раздражение и не страх, а почти молчаливый вопрос, настолько отчётливый, что его, казалось, можно было бы услышать даже без аудиосенсоров: не повредился ли у него процессор. Его собственная команда смотрела на него сейчас так, будто его приказ мог иметь какой-то скрытый, неочевидный, почти опасный смысл. Будто он сам оказался частью непонятной ситуации, а не её единственным объяснением. И всё же, несмотря на это, они не опустили оружие. Не расслабились ни на йоту. Оптимуса даже кольнула неуместная сейчас гордость. Он знал, что иногда это мешает. Знал, что их автономность не раз вызывала споры, раздражение и необходимость лишний раз вмешиваться, когда кто-то из них действовал слишком резко или слишком импульсивно. Но в эту секунду он был рад именно этому. Рад тому, что его команда умеет думать самостоятельно. Что они не ждут слепого подтверждения. Что они способны мгновенно оценить угрозу и встать между ним и опасностью, даже если эта опасность сейчас выглядела настолько неправдоподобно, что само её существование казалось ошибкой. Арси первой нарушила молчание. — Оптимус, это… Она не закончила. И, возможно, не смогла бы закончить в любом случае. Потому что даже для неё, привыкшей к неожиданным ситуациям, происходящее выходило за пределы привычного. Её взгляд метнулся к Мегатрону, затем снова к Оптимусу, и в этом движении читалось слишком многое: недоумение, настороженность, готовность в любой момент вмешаться и одновременно сдержанность, потому что, если лидер Автоботов не отдавал прямого приказа, значит, у него была причина. Арси не доверяла врагу. Но Оптимусу она доверяла настолько, что готова была оставаться в напряжении столько, сколько потребуется, лишь бы не мешать ему. Мегатрон тоже перевёл взгляд на Оптимуса. Всего на секунду. Но этой секунды оказалось достаточно. В его оптике не вспыхнуло привычное презрение. Не было и ярости, которой Оптимус ожидал бы от него по инерции, по памяти, по опыту, въевшемуся в каждую дуэль, в каждую стычку, в каждый бой, из которого они выходили снова и снова с новыми трещинами на броне и новыми шрамами в искре. Нет. Он просто посмотрел на него так, как смотрят, когда ждут следующего шага и совершенно не понимают, почему окружающие внезапно стали действовать так странно. И, почти сразу после этого, он убрал клинок. Оптимус даже сам не поверил своей оптике, но лезвие с тихим щелчком встало обратно в предплечье, а Мегатрон чисто демонстративно встал свободнее, сложив руки на груди. Будто для него это было настолько привычно, что не требовало ни раздумий, ни внутреннего сопротивления. Будто в его системе уже давно существовала старая, забытая схема отношений, в которой то, что сказал Орион, было не приказом, а лишь просьбой, которую, в принципе, можно выполнить. Мегатрон тем временем перевёл взгляд с Оптимуса на стоящих перед ним автоботов, и в этом движении не было ничего резкого или напряжённого — напротив, оно вышло почти размеренным, как будто он действительно пытался показать, что не собирается нападать, хоть три бластера, направленные ему в грудь, явно были неприятны. А потом он, наконец, спросил, не отрывая от троицы взгляда, хоть явно спрашивал он Оптимуса: — Это твои? Вопрос прозвучал настолько спокойно и настолько естественно, что Балкхед действительно едва не поперхнулся воздухом. Не потому, что это было неожиданно само по себе — за годы войны он слышал от Мегатрона достаточно слов, чтобы уже ничему не удивляться. А сейчас именно это — не тон, не сам вопрос, а его обыденность — выглядело почти пугающе. — Да, — ответил Оптимус так просто, как мог, после короткой паузы. Одно слово. Короткое, ровное, обычное подтверждение. Возможно, слабый отблеск той старой, почти забытой гордости, которую он всегда чувствовал, глядя на свою команду. Он знал, что они не подведут. Знал, что Балкхед не дрогнет. Что Бамблби не опустит оружие раньше времени. Что Арси не позволит себе расслабиться ни на миг. Его автоботы действовали как единое целое, и сейчас, в этой напряжённой, почти нереальной тишине, это ощущалось особенно отчётливо. Мегатрон задумчиво кивнул, будто получив именно тот ответ, который ожидал. Именно в ту самую секунду, когда вся троица уже была готова либо задать новый вопрос, либо сорваться в угрозы, Оптимус едва заметным движением поднял руку и приложил палец к лицу — короткий человеческий жест, который он когда-то подсмотрел у людей. Жест молчания. Жест сдерживания. Жест, означавший не приказ в привычном боевом смысле, а просьбу: подождите. Не сейчас. Тише. И его автоботы поняли. Даже несмотря на собственную автономность, даже несмотря на то, что всё происходящее выглядело всё более странным и, откровенно говоря, почти тревожным, они доверяли своему лидеру безоговорочно. Поэтому никто не заговорил. Никто не сделал шаг вперёд. Никто не попытался вмешаться в этот странный, болезненно хрупкий момент. Но при этом никто и не опустил оружие. Бамблби всё ещё держал Мегатрона на прицеле так, как умеет держать только тот, кто пережил слишком много схваток, чтобы позволить себе хоть малейшую неосторожность. Балкхед стоял рядом с такой же тяжёлой неподвижностью, его хватка на булаве оставалась крепкой, а корпус — напряжённым, как у меха, готового в любой момент перейти в атаку, если только команда окажется ложной. И процессоры Оптимуса среагировали на это раньше, чем он успел это остановить. Мысль возникла не как решение, не как желание, даже не как соблазн. Она пришла как сухой, холодный, автоматический расчёт, который за миллионы лет войны стал почти второй природой. Один шаг назад. Совсем небольшой. Достаточно, чтобы выйти из поля прямой видимости. Достаточно, чтобы оказаться за спиной. Рука трансформируется в бластер быстрее, чем Мегатрон успеет хотя бы чуть повернуть голову. Выстрел в упор. В ту самую открытую полоску у основания шеи, где броня расходится между плечевыми пластинами и шлемом, где под усиленными сегментами остаются почти голые приводы, ведущие к центральным системам. С такого расстояния ошибка невозможна. С такого расстояния можно закончить всё. Доводы разума, кажется, лишь благодаря Матрице Лидерства способные оставаться холодными, остановили почти начавшееся движение механизма. Это не поможет. Даже если это сработает, то не поможет. План сформировался быстро и на удивление складно, при всём его риске. Если Мегатрон умрёт, то ничего почти не изменится. У них ведь уже так было. У десептиконов есть Старскрим, Дредвинг и Саундвейв. Но если просто предположить… если им удастся договориться… — Они меня ненавидят, — произнёс Мегатрон, когда понял, что смотреть друг на друга они могут ещё долго. Уже не вопросом, а скорее спокойным наблюдением, как будто просто назвал очевидный факт, который можно было прочитать по чужим позам и направленным на него стволам. Быть может, видел отголосок этого и в глазах самого Оптимуса. Балкхед резко дёрнулся, словно ему немедленно захотелось подтвердить это наблюдение более выразительно и, желательно, с помощью удара. Даже сейчас, в этой невозможной тишине, в нём жила вся память о сражениях, о потерях, о разорванных союзах и крови, которую десептиконы проливали без колебаний. Но Оптимус одним коротким взглядом удержал его на месте, не позволяя ни слову, ни движению сорвать хрупкое равновесие, которое ещё удерживало сцену от окончательного взрыва. Мегатронус заметил и это тоже. Его взгляд на секунду задержался на лице Оптимуса, а затем едва заметно сузился. — И ты не собираешься объяснять, почему? — спросил он. — Что здесь вообще происходит, Пакс? Он сказал это без нажима, без угрозы, почти обыденно, как будто и правда ожидал нечто вроде разговора по дороге, где его быстро введут в курс дела насчёт прошедшего декацикла. А Оптимус в этот момент видел перед собой не просто потерянного меха, а живое доказательство того, что одна часть их прошлого оказалась вырвана из времени и каким-то жестоким образом возвращена в настоящее. Впервые за долгое время он не мог подобрать слова. Даже в теории не знал, о чём скажет, когда придёт время. Потому что с чего вообще начать такой разговор? С Кибертрона, которого больше нет, который превратился в необитаемую груду металла и развалин? С Сената, чья гниль привела всё к катастрофе? С восстания, которое начиналось как борьба за справедливость, а закончилось тысячелетиями бойни? С Юникрона, чьё присутствие всё ещё гудело где-то глубоко под землёй, как не до конца затихшая рана мира? Как объяснить боту, который забыл всё это за одно мгновение, что их история давно перестала быть историей двух мехов и превратилась в бездонную пропасть, в которую падали города, друзья, союзники, враги и даже само понятие мира? Ветер поднял между ними облако красноватой пыли. Она медленно закружилась, будто хотела на короткое мгновение скрыть их друг от друга, но вместо этого лишь подчеркнула неподвижность этой сцены, её странную, болезненную нереальность. — Не здесь, — наконец сказал Оптимус. Решение показалось почти простым. Самое сложное в любом плане — это решиться на него, а потом уже легче. Объяснит. Автоботы всегда делают вещи на грани возможного, и тут они справятся. Оптимус уверен. Он сам справится. Когда-то давно, как раз в те времена, о которых сейчас помнит Мегатрон, Оптимус ведь был уверен, что сможет доказать всё миру только лишь словом. Пора вспомнить те прекрасные времена и хотя бы попытаться. — Автоботы, возвращаемся на базу. Задание выполнено. Рэтчет, нам нужен земной мост. Автоботы окончательно уверились, что у Оптимуса есть план. Мудрый и умный, как всегда. И если он не может сказать его сейчас, то скажет по возвращении на базу. — Мегатронус. — Так странно было вновь произносить это имя, но тот тут же повернулся к Оптимусу, окончательно убеждаясь, что эти странные боты, пусть и не складывают оружие, но его не тронут. — Нам многое предстоит обсудить. Мегатрон неожиданно усмехнулся. Усталой, короткой, почти доброй усмешкой, которая снова болезненно резанула по памяти Оптимуса. Потому что именно такой она могла быть когда-то давно, в те времена, когда они ещё только спорили, уставшие после шахтных смен, в полутёмных архивных залах или в тесных переходах Каона, и каждый их разговор ещё не был пропитан войной. — Значит, всё действительно плохо, — тихо произнёс он. Оптимус медленно поднял на него взгляд. — Ты даже не представляешь, насколько. Мегатронус чуть наклонил голову, принимая это без спора, как принимают не ответ, а предупреждение. И в этой его спокойной готовности слушать было что-то почти невыносимое. Потому что она говорила о том, насколько он сейчас не тот, кого знал весь остальной мир. Насколько в нём ещё жив тот, прежний. И насколько чудовищным будет то, что ему предстоит узнать. Земной мост открылся перед ними с тихим шипением. — Тогда лучше расскажешь по дороге, — сказал он после короткой паузы. Сказал так просто, будто речь шла не о четырёх миллионах лет войны, а всего лишь о неприятном инциденте, который можно обсудить, пока идёшь к следующему месту. Будто мир по-прежнему был достаточно устойчив, чтобы переносить подобные разговоры между делом. И именно в этом спокойствии сейчас было что-то почти страшное. Потому что Мегатронус говорил это совершенно искренне. Без малейшего понимания того, насколько эта фраза ужасна. Он сделал шаг к порталу. Посмотрел на Оптимуса. И совершенно спокойно произнёс: — Идём, Орион. Он даже не спросил куда.