Разве Пенелопа дает шансы девушкам?

      Так… тоскливо. Надин переворачивает лист в тетради, кое-как продолжая писать конспект по физике. Выходит очень размазанно, почти неразборчиво — почему почерк Росс так испортился? Теперь это больше похоже на руны, нежели на английский язык. Если вглядываться в буквы, кажется, будто поверх “e” написана еще и “a”: слишком много лишних закорючек. L больше походит на сломанную, вывернутую из локтя руку, а не на аккуратную «Эль». Надин путает “b” и “d” — это ее маленькая особенность, которая раньше проскакивала только иногда, которая раньше казалась изюминкой и напоминанием о том, что «все мы люди»… Но сейчас почти каждое слово перечеркнуто: например, поверх странного зачеркнутого dreathe висит слово breathe. Теперь путаница — это не изюминка, а раздражающая ошибка, которая повторяется из раза в раз из-за невнимательности Надин.        Она стала такой рассеянной. Она тратит на редактирование статей намного больше времени, чем обычно, и теперь приходится перечитывать написанное не пару раз, а целых пять-шесть. Построение слов в предложении вечно меняется. Это… лишает текст Надин какой-то свободы, строчки выходят не плавными и текущими, а вязкими и противными. Читать стало трудно — может, Росс накручивала себя, потому что перечитывала одно и то же кучу раз, а, может, это правда. Слог Надин все реже хвалят в интернете — неужели, скоро перестанут хвалить и содержание?       Надин трясет ручкой между пальцами, делая вид, что погружена в словесный поток учительницы. Но, на деле, Росс даже не слышит её: уши как будто бы перестали воспринимать какие-либо частоты. Взгляд Надин — притупленный, пустой, словно она смотрит в какое-то неизведанное пространство, словно смотрит в свои мысли, но никак не в реальность. Росс, кажется, и видеть стала хуже: все такое замысленное. Или, может, дело в том, что в кабинете опять серо и темно? Тогда почему глаз не привыкает к темноте, и все остается таким же… незаметным?       Надин снова задает себе какой-то отвлеченный вопрос, больше связанным с самоанализом, а не с физикой. Подростковое, наверно — по крайней мере, школьница хочет так думать.  — Извините за опоздание, — о, этот голос, который даже извиняется всегда эгоистично.         Надин могла даже не смотреть, чтобы узнать Пенелопу Эмерсон — но, конечно, исподтишка посмотрела. В последнее время, этот какой-то хрипло-высокий голос стал единственным, на что Росс вообще обращает внимание. Видимо, Пенелопа Эмерсон говорит на какой-то особенной частоте, и только ее способна четко уловить Надин. Создавалось впечатление, будто восприятие всех остальных звуков было урезано…       Это звучит очень романтично, но Росс делает вид, что ей наплевать. Просто так будет лучше: в тишине и в избегании. Так странно, Надин клялась, что если ей кто-то понравится, то она не будет бубнить и грезить, а сразу же признается в чувствах. Надин никогда не понимала мнительности всех этих кино-героев, которые чуть ли не до конца жизни не могут признаться в любви своему человеку. Какая глупость… Теперь Надин понимает мнительность кино-героев: сама мнется и не может ничего с собою сделать, ведь по уши влюбилась в Пенелопу Эмерсон.       Дело каких-то внезапно пробудившихся гормонов, или все на самом деле серьезно? Надин даже не знала, как и относиться к самой себе. Потому что это продолжается уже долго. Наверное, около года. Уже год Надин не язвит Пенелопе, как в десятом или девятом классе, а лишь проходит мимо или говорит что-то в роде «Пенелопа, перестань уже». Почему? Она просто не могла больше язвить ей. Потому что… любила. Эти колкости казались чем-то таким, наверное, уже чересчур наигранным: а наигранные язвительности всегда выходят глупыми и паршивыми. Не хотелось просто закапывать себя еще больше.       Весь одиннадцатый класс прошел необычно: с одной стороны, приятно было грезить о Пенелопе, представлять, какие у нее мягкие волосы, представлять, как Надин проводит пальцем по утонченному носу Эмерсон и запоминает каждый его изгиб, каждую маленькую неровность, хотя и их, наверное, всего две. Было приятно размышлять, какова наощупь ладонь Эмерсон: тот крем для рук, который она постоянно мажет перед первым и четвертым уроком, действительно имеет какой-то волшебный эффект мягкости? Надин мечтала пройтись кончиками пальцев по каждой крохотной выпуклой венке Эмерсон, будь то на шее или на тыле ладони. Просто попробовать дотронуться до неё, но Пенелопа — буквально как самая гордая, парадная статуя древнегреческой богини, которая ассоциируется с неземным и таким неприкосновенным. Эта статуя покоится в самом охраняемом музее, вокруг неё — куча персонала, который сдувает пылинки с неё десять раз на дню. Остальным касаться нельзя: а то сотрут этот идеальный защитный слой…       Хах, как странно. Надин перестала писать конспект и, так как сидела одна, решила воспользоваться этим: стала выводить очертания какой-то незаурядной статуи. Незаурядная она, потому что не было у неё ни нимба, ни крыльев, ни рогов. Просто… Силуэт, наверное. Отчего-то так предательски напоминающий саму Пенелопу. Высокое, стройное, явно идеальное женское тело — но безликое. У Надин плохо получалось рисовать лица, поэтому она не хотела испортить набросок неестественной мимикой. Надин больше сфокусировалась на волосах, пытаясь придать им гладкости и объема… Потому что у Пенелопы очень роскошные волосы. Прямо-таки гордость.       …Надин соврала бы, если бы сказала, что она не хочет выделяться из толпы. Она хочет быть особенной, хочет, чтобы при взгляде на неё было понятно: «Надин не такая, как эта тупая толпа»… Но сейчас, когда она выводит странные каракули у себя в тетради, ей хотелось быть полностью незаметной. В принципе, в последнее время ей хотелось скрыться ото всех в своём маленьком кабинете редакции, лишь бы… Лишь бы… Ладно, Росс все-таки признается в этом себе: лишь бы не поймать на себе взгляд Пенелопы.       Пусть лучше Росс будет ломать голову над тем, как правильно состыковать текст, как сделать его логичнее и проще, чем будет видеть, как Эмерсон пялится на неё. Просто от этого взгляда всегда так больно… Надин попросту страшно смотреть на Пенелопу: нет, конечно, журналистка не боится издевок Пенелопы, Надин просто игнорирует их.        Надин боится, что Пенелопа разглядит в ответном взгляде Росс что-то более нежное, чем равнодушие. Ещё больше Надин боится увидеть во взгляде Пенелопы что-то чуть более, совсем чуть-чуть более приятное, чем ненависть или холод.        От этого Надин и стала загонять саму себя в угол, стала прятать свои глаза, стала стараться не смотреть на Пенелопу в толпе. Хотя, когда вся толпа — это просто размытое пятно, а Пенелопа среди нее — это острый ослепительный луч, наверное, луны, не смотреть на Эмерсон безумно сложно. «Взгляд на других людей — это как взгляд на тусклый небосвод в огромном мегаполисе, и Пенелопа на этом небосводе — яркая луна, которую видно отовсюду». Знаете, когда сильно влюбляешься, эти цитаты, как будто из книги по психологии любви, становятся уж слишком привычными. Надин сочиняла о Пенелопе очень много — как же Росс не сочинять, когда она хочет связать свою жизнь с журналистикой? Это не бесило — скорее, Надин просто придавала хаотичным мыслям немного художественности и убранства. И, придав литературного оттенка фразам, Росс почти сразу о них забывала. Таким образом Надин старалась выбросить из головы образ Пенелопы, как будто бы придавая ему завершения. Помогало не очень, но помогало ведь. Скрыться от всех этих мыслей уже было невозможно, Росс правда погрязла в своих чувствах.        Так вот, да, с одной стороны — чувства были приятными, они были живыми и настоящими. А с другой стороны — с одиннадцатого класса, вплоть до нынешнего выпускного класса, ничто больше не приносило красок в жизнь Надин, кроме Пенелопы. Все мечтания теперь не о том, как бы написать восхитительную статью, а о том, как бы прикоснуться к рукам Эмерсон. Но сделать этого Росс никак не могла, поэтому жила… своими мечтами. И, когда возвращалась в реальность, становилось неимоверно тоскливо. Потому что Надин просто не может воплотить фантазии в жизнь.       Так двойственно, правда? Надин, ты влюблена, это — твоя первая любовь, причем уже довольно-таки длительная, почему же ты сидишь на месте? Ну а что бы Надин сделала? Оставила бы записку на её шкафчике «Привет, ты мне нравишься, давай встретимся у спортзала в 17:00?» Надин, конечно, представляла себе это, но сразу же горько хихикала: так глупо и приторно, блин. Пенелопа бы просто рассмеялась и смахнула эту детскую надпись с сердечком, забыв о ней так же, как и о признаниях других людей в любви… Надин ломала голову и ничего не могла придумать, от этого и жизнь стала такой… сфокусированной только на Пенелопе. Большая часть сил Росс уходила на то, чтобы помечтать об Эмерсон и подумать, как же всё-таки сделать первый шаг, как перестать избегать её, но сделать это так, чтобы все казалось таким естественным и незаметным? Надин даже и не планировала набиваться в друзья к Эмерсон — Надин ведь любит Пенелопу, и дружить было бы безумно странно. Вот бы на журналистку сейчас снизошел совет, какая-нибудь весточка, подсказка…       Звенит звонок, и Надин в очередной раз провела урок в своих мыслях. Последующие — тоже, потому что Росс дорисовывала свой эскиз и размышляла. Последняя лекция на сегодня закончилась, и пора было уходить домой.       Надин не стала заморачиваться над редактированием статьи сегодня — что-то школьница слишком выбилась из сил, поэтому оставила наброски Миранде. Она-то останется после уроков, такая работящая. Если повезет — поправит статью, если нет — Надин сделает это завтра. А сейчас — идет домой, чтобы лечь в кровать и почитать какие-нибудь мировые новости. Таковы были планы.       Но они поменялись, наверное, с ног на голову. Надин, до этого так стремительно идущая на крыльцо школы, замерла, когда увидела полупромокшую Пенелопу на этом же крыльце. « — Зонт забыла, что ли? И почему ее водитель не забирает? — размышляла Росс. »        Росс не сразу осмелилась сделать шаг вперёд: несколько школьников сзади толкнули её, но Надин, конечно, не упала, а лишь отошла в сторону. Теперь она стояла позади Пенелопы под крышей, наблюдая, как остальные проходят мимо.        На улице барабанил дождь, и было всё так же темно, размыто. Бирюзовый костюмчик Пенелопы, как обычно, контрастировал на фоне этого серого вида.       Надин поймала себя на мысли, что этот чудаковатый город так напоминает Silent Hill. Старый, весь избитый, почти всегда покрытый туманом, мрачностью. Изредка летние и осенние дни выдаются не дождливыми, изредка здесь выглядывает солнце. Чаще — по и без того мокрому асфальту стучит неуловимый дождь, похожий больше на пепел, нежели на освежающую воду... Такое спонтанное сравнение, которое не раз приходило в голову. Надин точно живёт в реальной реальности, а не в выдуманной, с безумно размытой и плохой графикой? « — Ладно, если сейчас не выйдет какой-нибудь широкоплечий парень-ухажер Пенелопы и предложит ей зонт, я предложу его сама, — думала Надин. »       Надин была незаметна. Сначала она делала вид, что ищет черный зонт у себя в рюкзачке, потом — что скроллит ленту новостей у себя в телефоне. А Пенелопа все так же стояла, иногда тыкая в экран своего айфона, будто писала сообщения. Так странно, что она одна.       Она одна… Уже почти десять минут. И ни разу не обернулась! Чего же Надин медлит?       Надин переступает с ноги на ногу, уже думая пройти вперёд… И оставить силуэт Пенелопы позади. Росс безумно желает пройти мимо, как и всегда… но что-то нечеловеческое держит журналистку, как бы шепча: «подумай ещё». И Надин думает… Смотрит в текст на экране телефона, буквы которого никак не вяжутся ни в слова, ни в статью.

      Ладно.

      Робкие шаги по истоптанному бетону были почти не слышны из-за щебетания дождя. Надин немного улыбнулась, подумав, что было бы здорово напугать Пенелопу, если бы они были возлю… Но отбросила эти мысли и только проговорила:  — Держи.       Надин осталась стоять неподвижно, позади. Пенелопа обернулась, сначала пройдя взглядом по едва уверенному лицу Росс, а потом — по раскрытому зонту, который Росс все так же держала над собой. Надин сжимала рукоятку так, что костяшки на длинных пальцах побелели, и оставалась абсолютно неподвижной.  — Что держать? Ты хотела сказать «держись»? — осадила Пенелопа, явно в паршивом настроении. Даже ничего не добавила больше, а только продолжила недоуменно стоять, скрестив руки на талии. « — Боже, даже тут облажалась, — Надин критиковала саму себя, впервые закатив глаза не от фразочки Эмерсон, а от собственной глупости. » — Держи зонт, — Надин протянула рукоятку к Пенелопе.       И Эмерсон, совсем немного брезгливо, все-таки приняла этот подарок судьбы. Пенелопа даже не побоялась соприкоснуться с влажными пальцами Надин, когда перенимала зонт.        И, о боже, руки Пенелопы — бархатные... Будет странно даже их описывать, потому что в мире таких слов не сыскать — это нужно только почувствовать. Это — прикосновение живой нежности. Крем для рук и, может, генетика, делают свое дело.       Надин неловко отпустила руку, дав зонт в абсолютное распоряжение Пенелопы, а затем опустила взгляд вниз. Росс прокашлялась, не зная, что и сказать, поэтому сделала шаг назад.        Как предательски какая-то высокая школьница оказалась позади Надин… Журналистка наступила на её ноги, почти не давая возможности ученице пройти влево или вправо, и чуть сама не упала. Благо, ничего такого в роде падания не произошло, Росс только нелепо покачнулась, и девушка прошла мимо. А Пенелопа — рассмеялась, причем и не наигранно как-то, а даже счастливо… Надин слышала этот смех Пенелопы всего несколько раз в жизни. Неуж-то настроение поднялось?       Надин поймала себя на мысли, что, если она делает Пенелопу счастливой своими неловкими действиями, она могла бы быть растяпой почаще. Хотя нет, другого раза ведь не будет, правда?.. — Ну и дурёха, — Эмерсон улыбалась, смотря на вкопанную Надин, — Ты мне дала его подержать, чтобы я вкусила это блаженство остаться сухой, а потом расстроилась ещё больше?       Блаженство остаться сухой... Боже, Пенелопа, что ты такое несешь? Сама-то дуреха, такую двойственную фразу сочинить — захочешь не сочинишь… — Забирай, а то стоишь, как потерянный ребенок, — Надин решила сказать многословно, раз уж на то пошло. Сейчас не время давать заднюю и так просто уходить. И куда уходить? Бежать под дождь или, может, нелепо возвращаться в школу? Единственный выход — продолжать разговор… А он попросту не может выйти нормальным. Впервые за долгое время Надин пришлось… язвить. И это плохо. Очень плохо. Потому что она будто бы и разучилась. — Не думала, что я жду кого-то? — размышления прервал голос Эмерсон.       Точно. Она ведь просто могла ждать кого-то… Росс напрягалась так, что скулы её задвигались. Это совсем не ревность, это просто… ну, разочарование. Осознание своего провала. Благо… — Да ладно, забей. Я пошутила, ну и лицо у тебя, — Пенелопа двинулась вперед, а Надин все так же стояла на месте. Вмиг что-то типа облегчения нашло на неё.       Надин осталась, чтобы проводить Пенелопу взглядом. Видимо, журналистке всё-таки придется возвращаться в школу и дожидаться Руди с тренировки, потому что дождь — нехилый. Но как же Росс удивилась, когда Пенелопа спонтанно обернулась… — А ты, знаешь, в какой-то степени получше моих тупоголовых бывших. Они бы не додумались. Спасибо, наверное.       Надин правда старалась не смотреть на Пенелопу снова и правда хотела просто кивнуть ей, но… Увидела как раз то, чего боялась увидеть больше всего: нежность в глазах Эмерсон. Нежность, хоть и была коварной, все же сияла так четко.       Надин было трудно не давать себе надежды, когда она увидела эти прищуренные улыбчивые глаза, смотрящие не с усмешкой… Как будто бы Пенелопа сейчас посмотрела на Росс совсем иначе: под другим углом, с другого ракурса. Но что Пенелопа разглядела в Росс? Неужели слова о парнях — неспроста? Надин правда не хочет давать себе хоть какие-либо надежды — она убьет себя ими. Но… можно было подыграть и таким образом узнать, что думает Пенелопа… — …Ну, может, мне начать ухаживать за тобой? — Надин сказала это искренне, с дрожащим голосом, совсем как (почему как?) влюбленная с головой в Пенелопу. Росс понимала, что сейчас эта фраза об «ухаживании» будет выглядеть так, будто журналистка лишь подыгрывает Пенелопе, язвит ей. Эмерсон не догадается, верно же? — Ну ты и актерище, — сработало, как ни странно, — Аккуратнее, я иногда бываю благосклонна, может и присмотрюсь.       Благосклонна… Ну и словечко. Подходящее, наверное. — Не флиртуй, — продолжала играть Росс, но уводя взгляд по-настоящему, — Влюблюсь. — Да ты уже. Я догадывалась, что ты странная.        Пенелопа сильней прищурилась, теперь показывая, что она говорит абсолютно серьезно.       О, нет, видимо, эмоции Надин были слишком правдоподобны… Может, не стоило начинать строить из себя актера, на самом деле говоря правду? И язвить, не умея скрывать глаз? Точнее, скрывать то, что в глазах? Так глупо. Теперь случилось второе, чего Надин боялась ещё больше: Эмерсон разглядела во взгляде Надин что-то более нежное, чем равнодушие. — Накручиваешь. Иди уже.       Молчание, которое, кажется, и дождь перестал прерывать. Слишком затянувшееся молчание… — …Знаешь, а ты чуть умнее, чем я думала. Не лезешь ко мне. Мне так хочется дать тебе шанс.       Ни доли сарказма в ее словах — Росс клялась. Надин что, поймана с поличным? Ну почему, почему? Зачем она так игралась? Почему Эмерсон такая проницательная? Надин сделала все аккуратно, но все равно оказалась как будто бы в проигрыше.        Почему Надин не хочет больше продолжать диалог? Почему ей так тяжело даже думать о том, что Пенелопа догадывается? Вроде бы, должно стать лучше, легче, приятнее и свободнее, но стало только наоборот — тяжелее. Теперь придется насовсем избавляться от своих чувств, потому что кроме «когда-нибудь я дам тебе шанс» ничего больше явно не будет. Правда же? — Это бред все. Ты сама же знаешь.        Надин не осмеливалась подходить ближе, но теперь в упор смотрела на Пенелопу. Может, еще можно выкрутиться? — Ты до сих пор делаешь вид, что не влюблена на самом деле? Хватит, ты мисс очевидность, но в самом прискорбном для тебя смысле. — И что ты будешь с этим делать? — Надин быстро осознала, её слова звучат слишком… прямолинейно, — Точнее, что бы ты делала, если бы это было правдой? — Не знаю. Посоветовала бы тебе перестать по мне фанатеть. И тогда уж хотя бы попытаться нормально.       Надин сомкнула губы, пытаясь не выдать свои эмоции ещё сильнее. Только Росс не понимала одного: — Ты что, сама странная? … — Надин, перестань брать интервью. Это раздражает. Я могу сделать вид, что меня тут и не было, могу даже высмеять тебя на весь Сентфор, но…        Из школы кто-то вышел. И, слава богу, это был всего лишь Руди, отчего-то решивший прогулять тренировку в этот злосчастный день. Только непонятно, радоваться или плакать приходу парниши: с одной стороны, этот диалог наконец закончился, а, с другой стороны, Пенелопа не сказала самое главное. — Привет, Надин… Как дела? О, ты что, с Пенелопой общаешься? И где твой зонт?       Руди посмотрел сначала на Надин, а потом на Пенелопу, осознавая, почему подруга без зонта. Он даже как-то помрачнел.       Пенелопа рассмеялась, услышав такой наплыв вопросов, и, конечно, не посчитала нужным продолжать предыдущую фразу при баскетболисте. — Ладно, поняла. Ты ещё не такая надоедливая, как он. Бывай.       Надин бы правда хотела дать щелбан озадаченному Руди и добиться того, чтобы его исключили со школы, но лишь продолжила смотреть на удаляющуюся Пенелопу.       А ещё Надин бы хотела, чтобы этого разговора никогда не было. Чтобы Пенелопа сделала вид, что её здесь не было.       Кажется, для Надин намного лучше пытаться скрывать свои чувства, а не… ещё больше думать. Теперь надо думать, как повернуть время вспять, как оправдаться перед Пенелопой… Или как заставить её дать шанс Росс.       Это трудно… Надин сама не понимала, чего хочет: добиться Пенелопы, будучи девушкой, казалось невозможным. И избегать свои чувства тоже нереально, когда Эмерсон сама лезет в руки. Тупик.